Юлия Остапенко Людмила Климкина Алексей Молокин Галина Гриненко Виктор Ночкин Михаил Вайнштейн Виктор Шибанов Мария Парфенова Генри Лайон Олди Святослав Логинов Александр Зорич Сергей Белоусов 
Русская фэнтези‑2008

Русская фэнтези‑2008

Юлия Остапенко
Лицо во тьме

Айлаэн – городок маленький; в маленьких городках люди добрее. А если до большого города далеко, то и доверчивее. Нет, конечно, чужаков особенно нигде не привечают, но если чужаки в диковинку, то к незнакомцу сперва как следует присмотришься, хотя бы сквозь щёлочку между ставнями – а ну как гонец из самой Бастианы с чем‑нибудь интересным пожаловал? И вроде боязно, а всё одно любопытство верх берёт. Стоит Айлаэн в излучине мелкой речушки, в стороне от торговых дорог, новости здесь – редкость. И опять‑таки, как ни крути, а в людях верх берёт доброе.
Потому‑то когда под вечер в гостиницу «У Шиповника», притоптывая ногой и отряхивая грязь с сапога, входит чужак, взгляды, немедля к нему обратившиеся, исполнены скорее любопытства, чем подозрения. Сам хозяин, старый Алько по прозвищу Шиповник, уже торопится навстречу. Чужак хорошо одет и собой хорош: высок и статен, лицо от загара смуглое, плечи широкие, руки крепкие. По всему видать, ехал спешно и устал: дышит тяжело, чёрные пряди спадают на скуластое лицо из‑под низко надвинутого капюшона. Шиповник так и норовит заглянуть под него, пританцовывая рядом с необычным гостем. Посетителей в таверне всего‑ничего – дюжины не наберётся. Прочие завсегдатаи собрались сегодня у Кривого Улла, извечного Шиповникова конкурента – повезло проходимцу заполучить на вечер заезжего певуна. В Айлаэне всего две гостиницы, и хозяева их глотки дерут друг дружке столько, сколько их заведения стоят на айлаэнской земле. Ну да теперь сровнялись, кажись: Кривому Уллу певун, который не заплатит за постой и харч, ещё и денег стребует за выступление, а Шиповнику – этот господин. Явно ведь прибыл из большого города: сапоги у него ладные, и гнедой конь, на котором господин прискакал, сразу видать, целого состояния стоит…
Вот так смекает Шиповник, провожая дорогого гостя на почётное место посреди зала, наскоро отирая скамью собственным передником – не робел бы, так сапог бы поцеловал. Гость, даром что сдаётся усталым, милостиво улыбается, просит ужина и кладёт золото в пухлую хозяинову ладонь. Золото тускло блестит в полумраке гостиничного зальчика, и блестят глаза дюжины Шиповниковых посетителей, подавшихся вперёд, а уж глаза Шиповника – теми и вовсе сигнальные костры разжигать можно. Золото в айлаэнской таверне! Ну, видать, не иначе как принц какой пожаловал, изволит путешествовать инкогнито, мир повидать решил. И придвигаются ближе бочар, кожевник и портнов подмастерье, сын сапожника тянет шею, и мальчишка‑конюх, успевший управиться с гнедым жеребцом, бочком‑бочком от двери – поближе. Вдруг услышит что интересное, не меньше чем на месяц станет героем средь всей айлаэнской детворы.
– Надолго ли к нам, милостивый государь мой? – лопочет пройдоха Шиповник, а сам уже прикидывает, сколько выклянчить у смуглого господина за постой. Он небось и цен‑то здешних не знает – ну что ему такие городки, как Айлаэн, он их сотнями видал, всё перемешалось давно. Так что если посноровистей подойти к делу…
– На три дня, – отвечает смуглый господин. Голос у него низкий и хрипловатый, не столь мягкий, как можно было бы ждать, видя его улыбку – лёгкую, будто лунный лучик. Капюшон плаща всё ещё низко надвинут на лицо, глаз не разглядеть. «Подозрительно», – шепчет смекалистый портняжка сыну сапожника, а тот отмахивается, глазея на господинов меч. Вернее, на ножны – из взаправдашней замши, тиснённые позолотой, да и рукоять меча – загляденье. Подмастерье кузнеца (он тоже здесь) восхищённо цокает языком, узнавая работу бартарских мастеров. Смуглый господин улыбается тонкими тёмными губами; а улыбается ли глазами – ну кто ж его разберёт?
– На три дня, – говорит снова. – Я остановился бы здесь, если позволите.
Зал вздыхает, как один человек. Шиповник едва не подпрыгивает, поняв, что в эти три дня весь Айлаэн будет драться за право выпить кружечку у старого Алько да поглазеть на чужеземца. Потому как веет от чужеземца чем‑то пряным, неведомым, что пробивается скозь запах пыли и немытого тела, накопившийся за долгие дни изнуряющей дороги. И уже предвкушает Шиповник долгие беседы у очага (позвать старого Ранса, самый умный в городе, холера, и господина Вирталя можно попросить, да и мальчишка Овейн сойдёт, студиозус всё‑таки), и учёные споры, и дивные рассказы о далёких и чудных городах, и стопочку меди (побольше) и серебра (поменьше), что оставят у него добрые жители Айлаэна, придя поглядеть да послушать…
Так думает Алько, суетясь и шлёпая служанок, чтоб пошевеливались. Краем уха он слышит, как кто‑то – ну конечно, проныра Виндайл, самый смелый и языкатый из тех, кто собрался сегодня у Шиповника, – спрашивает незнакомца, откуда он да куда путь держит, а потом ещё что‑то, и тот отвечает спокойно и любезно, вроде бы ничуть не серчая. Слышит это Шиповник и улыбается до ушей, а в кармане у него позвякивает чужаково тусклое золото.
И вот когда Виндайл придвигается ближе, а с ним и прочие, уже завязав беседу, и когда Шиповник выбегает прикрикнуть на них для виду, что, мол, насели на гостя, мужичьё! – вот тогда‑то смуглолицый чужак выпрямляет спину, затёкшую от долгих часов в седле, поднимает голову и откидывает капюшон. И плащ откидывает тоже, забросив за плечо, оголяя левую сторону груди.
И умолкает проныра Виндайл на полуслове – будто разом откусил свой вёрткий язык. Отхлынывает от центрального стола мужичьё. И стоит старый Шиповник белый, что его передник, и руки трясутся мелко, и сам он весь трясётся так, что позвякивает в кармане тусклое золото.
Чужак поводит головой, устало растирает затёкшую шею, прикрывает глаза. Выпрямляет под столом длинные ноги в дорогих сапогах и, будто не замечая всеобщего липкого ужаса, приклеившего людей к скамьям, спокойно начинает трапезу. Так же спокойно её окончив, утирает рот и жестом подзывает хозяина. Шиповник подходит на подгибающихся ногах, проклиная тот день и час, когда впустил чужака на двор.
Человек со смуглым лицом, мягкой улыбкой, мёртвыми серыми глазами и иссиня‑багровой татуировкой на левой стороне груди спрашивает, где ему найти обиталище Эйды Овейны.
И каждый, кто слышит это, незаметно скрещивает пальцы под столом, благодаря Бога Кричащего, что смерть сегодня пришла не в его дом.

Обычно это происходит так: два десятка молодчиков в красных плащах врываются на подворье, чаще конные, и рубят всё, что оказывается у них на пути. Потом, разобравшись, какое из мёртвых тел принадлежит хозяину, привязывают его к коню своего командира и уносятся прочь, влача останки несчастного по мостовой. Дом сжигают, превращая его и в очищающий, и в погребальный костёр для тех, кому не посчастливилось оказаться под крышей еретика. Ступивший под кров отступника есть отступник; Бог Кричащий совершенно непререкаем в этом вопросе. Суд его скор, возмездие – стремительно, и слуги его тверды равно и духом, и рукою.
В год загорается несколько дюжин таких костров. Чем больше город, тем чаще, конечно, ибо в больших городах люди злы, и ересь легко пускает корни в их чёрных сердцах. Айлаэн – городишко маленький, и Стражи Кричащего навещают его совсем редко, а в последний раз – так и вовсе уже никто и упомнить не мог, когда и как это было, хотя разговоров после набегов Стражей хватает по меньшей мере на год. Стражей не боятся, как не боятся Кричащего, как не боятся чумы и смерти. К чему страх перед тем, что всё равно явится за тобой, коли будет на то его воля, и ничем ты ему не помеха? Придёт и придёт. Суждено так было, значит.
Впрочем, в последнее время стали говаривать, что вроде бы и толки про судьбу – тоже ересь. Потому про судьбу толковать перестали. Что толковать‑то?
О приближении Стражей узнают по завесе пыли на горизонте и алому мареву плащей над нею. Кидаются по домам, кто успеет, так, будто впрямь можно укрыться и переждать бурю; матери прячут детей под подолами, собаки забиваются по конурам. На сей раз никто не успел, да и не подумал прятаться. Айлаэн – городишко маленький, и даже на памяти стариков в него никогда ещё не присылали Клирика.
Клирики в отличие от Стражей ходят тихо. Чаще по двое, реже по трое, совсем редко – поодиночке. Клирик‑одиночка – мастер, умелец, возлюбленный слуга Бога Кричащего, пославшего на слугу своего столь всеобъемлющее благословение, что не след ему бояться ни стали, ни отравы, ни людской ненависти. Клирик не врывается во двор и не рубит головы, не поджигает и не волочет за конём истерзанные тела отступников. Да и меч‑то ему нужен скорее для того, чтоб оградиться от лесных разбойников, которые нападут на него прежде, чем успеют разглядеть лицо, вытатуированное на левой стороне его груди. Из‑за этого лица, того, что сами Клирики именуют Обличьем, в народе их прозвали «обличниками». И слово это произносят (если произносят: поминать обличников считается не к добру) шепотом, скрестив под столом пальцы знаком, отводящим беду.
Ни подмастерья, ни сапожников сын, ни служанки Шиповника, ни сам он, да и никто из всех, кого они знали, никогда не видали прежде обличника. Если б видали, может, узнали бы сразу. А не узнали бы – что с того?
Пришёл‑то он не за ними.
Поев, испив айлаэнского вина и отдохнув после долгой и трудной скачки, смуглолицый чужак с ледяными глазами встал и вышел из гостиницы вон. Лишь когда он скрылся за поворотом дороги, посетители осмелились броситься врассыпную, оставив Шиповника заламывать руки и подсчитывать убыток с тем же рвением, с каким всего час назад он подсчитывал грядущий доход. Ибо знал он: ближайшие три дня ни один айлаэнец не ступит на его порог.
А человек с вытатуированным на груди лицом шёл тем временем лёгкой, пружинистой походкой по темнеющим в сумерках айлаэнским улочкам – только что не насвистывал. Плащ свисал с его правого плеча, оставляя открытой грудь, плотно обтянутую чёрным шёлком, с глубоким вырезом на левой стороне. Он ни с кем не говорил и ни у кого не справлялся о дороге, а люди, встречавшиеся ему на пути, так и столбенели, стоило им кинуть взгляд на его торс. Вот так и шёл, оставляя за собою след из камнем вставших людей.
Дом госпожи Овейны, наиболее почитаемой дамы города, стоял в самом центре Айлаэна, недалеко от фонтана – местной гордости. Хороший домик, не слишком большой и не маленький, опрятный, увитый виноградной лозой, с просторным палисадником и высаженными в ряд абрикосами у ограды. Обличник прошёл меж абрикосов пружинистой своей походкой и встал напротив двери, но не постучал кулаком, возвещая пришествие мести Бога Кричащего, как сделал бы Страж в алом плаще. Вместо этого он вынул из поясной сумы небольшой свиток и развернул его. Извлёк из‑за пояса кинжал, одним сильным движением пришпилил послание к дубовой двери – и загудел клинок, подрагивая меж кроваво‑красных письмен, выведенных на листе.
Потом обличник отвернулся и пошёл прочь, откуда явился – пружинистым лёгким шагом. Ветерок, особенно ласковый в Айлаэне в это время года, шевелил полы его плаща и чёрные пряди над гладким высоким лбом.
Вернувшись к Шиповнику, обличник спросил, какая ему отведена комната, поднялся в неё и уснул спокойным крепким сном человека, выполнившего свой долг.
Но долг его был ещё далёк от окончательного выполнения, и он прекрасно об этом знал.

* * *

Три дня – столько отводилось Эйде Овейне, айлаэнской шоколаднице, и её брату Ярту Овейну, студиозусу, чтобы добровольно сдать себя в руки Клирика Киана и позволить препроводить их в Бастиану, дабы могли они предстать пред Святейшими Отцами церкви для дачи объяснений в связи с подозрением в ереси. Этот срок – три дня – Святейшие Отцы давали всегда, коль уж доходило до привлечения Клириков. Сие означало, что случай ереси – особый, что он вовлекает в происходящее прочие лица, и обвиняемым предоставлялась возможность с полной добровольностью отдаться на милость слуг Божьих и посодействовать им всяческими путями. Говоря проще, церковь оставляла своим детям возможность искупления. Но дети всегда глупы, и редкие из них пользовались этим шансом. Многие, очень многие встречали слуг Божьих топорами и вилами, выставленными из окон. Тогда приходили Стражи. Но чаще Стражи приходили сразу. То, что на сей раз они не пришли, было одновременно великой удачей – и приговором, куда более страшным, чем быстрая смерть от меча в собственном домике, опрятном и уютном, с абрикосовым палисадником.
Домик, впрочем, всё равно сожгут. Это также значилось в послании, которое Клирик Киан пришпилил своим кинжалом к двери дома женщины, которую он любил и которая любила его семь лет назад.
Она использовала весь отпущенный ей срок и пришла вечером последнего дня. Эйда Овейна, одна из самых красивых и самых влиятельных женщин Айлаэна, ехала по враз опустевшим улицам города, которым ещё вчера владела почти безраздельно и который смотрел теперь сквозь щёлочки в ставнях, как она держит путь на собственный погребальный костёр. Она ехала верхом на породистой игреневой кобыле, такой же стройной и сухощавой, как сама госпожа Овейна, такой же надменной и прекрасной, так же роскошно и утончённо выряженной в лучшее, что только сыскалось в богатом доме Овейнов. На кобыле было белое кожаное седло, парчовая попона и уздечка, инкрустированная серебром, на госпоже Овейне – дорожное платье пурпурного бархата и белоснежный плащ, отороченный серебряной тесьмой. День выдался пасмурный – вообще лето в том году не задалось, дожди так и зарядили с самого солнцестояния, – и она надела капюшон, но не стала опускать его слишком низко, и синие глаза её смотрели спокойно и твёрдо со смертельно бледного лица из‑под аккуратно уложенных чёрных кос. Многие из тех, кто провожал её взглядом, прижавшись к щёлочкам между ставнями, плакали и делали охранный знак, хотя нелепо и даже кощунственно было призывать Кричащего в помощь этой женщине, которую сам Кричащий призвал для суда и кары.
Клирик Киан тоже смотрел на неё; его мёртвые серые глаза, невероятно ясные, глядели спокойно и сухо, пока он стоял в воротах гостиницы «У Шиповника» (долго, ох долго ещё люди будут обходить это место стороной!) – стоял, уперев кулак в пояс и наблюдая, как она приближается. И когда их взгляды встретились, его глаза, глаза того, кто звался когда‑то Кианом Тамалем, ничуть не потеряли ни ясности своей, ни мертвенности.
– Ты пришла одна, – сказал он.
И это было первое, что она услышала от него – с тех пор, как он бросил ей в сердцах: «Тебе не понять!» – и вышел вон из дома в Бастиане, семь лет назад.
Эйда кивнула, глядя ему в лицо.
– Следует ли понимать это так, что брат твой, Ярт Овейн, презрел волю Кричащего и отверг его зов? – спокойно спросил Киан.
Она молчала. Игреневая кобылка помахивала мордой и хвостом, отгоняя ленивых, разморенных непогодой мух.
Не дождавшись ответа, Киан вывел за ворота собственного коня. Прежде чем сесть в седло, он подошёл к Эйде, так близко, что её нога в бархатной туфельке, твёрдо упиравшаяся в стремя, почти коснулась его обнажённой груди. Эйда опустила глаза – и встретилась взглядом с лицом, вытатуированным на коже Киана.
Нет. Не взглядом. Как можно встретить взгляд существа, глаза которого всегда закрыты?
– Пожалуйста, – сказал Киан, – надень это.
На его ладони лежала, свернувшись, маленькая кожистая змейка, испещрённая иссиня‑багровыми пятнышками. Увидев её, Эйда вздрогнула. Она знала, что это, но никогда прежде не видала таких – и помыслить не могла, что однажды одна из них оплетёт её запястье. Но теперь она лишь всё так же молча протянула руку. Пальцы Киана коснулись её кисти. Змейка встрепенулась, будто живое существо, почувствовавшее тёплое солнце, приподнялась, покачиваясь в воздухе, и скользнула с мозолистой мужской ладони к женской руке. Эйда содрогнулась от леденящего прикосновения, непроизвольно тряхнула рукой, будто желая сбросить эту скользкую дрянь, но змейка уже обвилась вокруг руки, впилась в неё всем своим кожистым тельцем, светлея, распластываясь до тех пор, пока не стала совершенно неотличима от собственной кожи Эйды – её белой, нежной кожи.
И когда дрожь и рябь улеглись, стало казаться, словно кто‑то нанёс на запястье женщины причудливый синеватый узор – татуировку, подобную той, что темнела на груди Киана.
Эйда всё разглядывала это клеймо на своей руке, когда Киан вскочил в седло и двинулся вперёд, к черте города. И всё ещё глядя на клеймо, она тронула коленями бока своей кобылы, не думая и не понимая, что делает.
– Он совершил ошибку, Эйда, – сказал Киан. Он ехал чуть впереди и даже не повернул головы, говоря это. Его голос звучал мягко и безмятежно – таким, каким она его никогда не слышала. – Ему следовало прийти с тобой. Так было бы проще для всех.
Она молчала. Она боялась разрыдаться, а ей не хотелось показать слабость перед людьми, которые уважали её и почитали последние семь лет. У неё ещё будет время для слёз – в другом месте, далеко отсюда.
Киан пустил коня рысью. Эйда сделала то же. И когда его жеребец пошёл в галоп, кобыла Эйды пошла в галоп.
Зарядил моросистый летний дождь, и капли его будто огнём обжигали клеймо у неё на руке.

Покинув Айлаэн, Киан испытал смесь облегчения со смутной тревогой, как и всегда в подобных случаях. Позади было то, что многие считали в его деле самым трудным, и на сей раз оно вышло проще, чем он рассчитывал. Эйда Овейна занимала высокое положение в Айлаэне. Она была торговкой, но торговала редким и ценным товаром – горько‑сладким напитком, весьма популярным в южных землях и в самой Бастиане. Мужское дело, мужская дерзость. Святейшие Отцы считали шоколадный напиток излишеством, дурманящим голову хуже вина, но не это стало причиной ареста Овейнов. Однако именно это могло стать причиной упрямства, столь частого у еретиков, особенно если они считают себя невиновными. Киан не знал, считает ли Эйда Овейна себя невиновной. Она не сказала ему ни слова с той самой минуты, как он увидел её, медленно едущую навстречу ему по пустой айлаэнской улице. Он успел подумать тогда, что, когда они расставались, она не была так красива. В ней появилась зрелость, неизбежно красящая таких женщин, как Эйда, и достоинство, столь же неизбежно сопутствующее зрелости. Когда он подумал об этом, Обличье сказало:
– Она ждёт жалости от тебя.
Он не ответил. Он и так это знал. Как знал и то, что не чувствует ничего похожего на жалость. Она была слишком красива, чтобы её жалеть. И даже мысль о том, во что совсем скоро превратятся эта красота и это достоинство, не всколыхнуло в нём сомнения.
– Она ждёт жалости, – повторило Обличье. – Объясни ей, чего на самом деле следует ждать. Так будет проще.
Позже, решил про себя Киан, когда они скакали по размытой дождём дороге от Айлаэна. Любые сложности, которые могут возникнуть с Эйдой за дни пути, что отделяют Айлаэн от Бастианы, он решить успеет. Сейчас главной его заботой был Ярт Овейн. Киан допустил оплошность, сочтя, что от него не следует ждать неприятностей. Он ждал их скорее от Эйды, зная её упрямый, жёсткий нрав и зная, как высоко она поднялась в Айлаэне. Эти сведения ему предоставили Святейшие Отцы, отправляя с миссией. «Помни, – предупреждали они, – обнаружив, что за ней прислали Клирика, а не Стражей, Овейна наверняка окажет сопротивление». Они сказали, что она забаррикадируется в своём поместье и выставит против Киана наёмников и телохранителей. Ему советовали взять с собой Клирика Артора или Клирика Эндра, хотя и знали, что он всегда действует один. Айлаэн – маленький городок, но даже в маленьком городке знатные персоны создают куда больше сложностей при аресте, чем простой люд – особенно когда дело не просто в скором суде над ересью. Киан получил совершенно чёткое указание: Овейны должны быть взяты и доставлены в Бастиану живыми. В особенности это касалось Ярта; его сестрой при необходимости разрешалось пожертвовать. И вот теперь именно Ярт имел дерзость не явиться на зов Клирика, замыслил сопротивление, тогда как сестра его явилась с покорностью, которой от неё не ждали ни Святейшие Отцы, ни, говоря по правде, сам Киан. А ведь Обличье сразу сказало ему, что так будет. Но он не поверил. Глупец. Мог бы уразуметь, за семь‑то лет, что Обличье всегда оказывается правым.
– Она ничем не грозит, – сказало Обличье. – Она боится и ждёт жалости. Это станет проблемой, но позже. Сейчас ты должен опасаться не её.
– Его. Знаю, – сказал Киан. Эйда у него за спиной вздрогнула – так сильно, что он заметил это, даже не оборачиваясь. Киан пристально осмотрелся. Дорога свернула в рощицу, огибавшую подножие холма, и вела меж редкой поросли деревьев. Здесь было трудно спрятаться и устроить засаду, но Киан имел достаточное представление о легкомыслии студиозусов, чтобы быть готовым к чему угодно.
– Через триста ярдов впереди, – сказало Обличье.
– Сколько их?
– Шестеро. По трое с обеих сторон дороги. Лежат в траве. У всех кинжалы. Луков нет.
– Стой, – сказал Киан, поднимая руку. Эйда проехала ещё несколько шагов, прежде чем поняла, что он обращается к ней. Последние несколько часов, пока он переговаривался с Обличьем, она ехала рядом с совершенно стеклянным взглядом. Теперь только посмотрела на его предостерегающе поднятую руку и натянула поводья.
– Жди здесь, – сказал Киан. Ему не надо было смотреть на неё, чтобы знать, что она покорно кивнула. Он снова огляделся, на всякий случай, и, съехав на обочину, пустил коня пробираться через небольшой овражек, шедший вдоль дороги. По дну овражка журчал ручей, вода весело плескалась под конскими копытами. Киан ехал шагом, стараясь передвигаться как можно тише.
– Слева, – сказало Обличье. – Ты увидишь их, если повернёшься.
Киан повернулся. И увидел.
И тогда, низко пригнувшись в седле, вонзил шпоры в бока коня.
Студиозусы тоже сочли овражек хорошим укрытием и лежали мордахами в траве, оттопырив зады и тиская рукоятки ножей, будто девичьи телеса. Киан, даром что налетел снизу, из заведомо невыгодного положения, в два счёта смёл их конём – пикнуть не успели. Он сразу понял, что Ярта Овейна среди них нет, и не церемонился. Чёрное копыто жеребца пробило лоб одному мальчишке и стукнуло в грудь другого, опрокинув навзничь. Третьему Киан, выхватив меч, срубил голову на скаку. Трое других уже бежали к нему с другой стороны дороги, отчаянно вопя и, видимо, пытаясь таким образом придать себе храбрости. Киан мельком подумал, что если бы они кинулись на него с двух сторон все вместе, пока он ехал по дороге, то могли успеть пырнуть в живот коня. Кто‑то вцепился сзади в полу его плаща и потащил вниз, обнажая левое плечо. Киан круто развернулся. Мальчишка, схвативший его, посмотрел на Обличье, Обличье посмотрело на мальчишку. «Не Ярт Овейн; хорошо», – подумал Киан, когда студиозус дико завопил, шарахнулся назад – и через миг рухнул, брызнув на сочную зелёную траву кровью из перерубленной шеи. Оставалось двое; один бросил кинжал и сломя голову бежал прочь. Киан не стал его преследовать.
– Сдавайся, – сказал он, направив залитое кровью лезвие в лицо Ярта Овейна – бледное, худое лицо, перекошенное от страха.
– Где моя сестра, ублюдок? – выкрикнул Овейн, смешно размахивая перед собой кинжалом в вытянутой руке. – Что ты с ней сделал?
– Ты поранишь себя, – сказал Киан. – Брось нож и ляг на землю, Ярт.
Его хрипловатый негромкий голос, казалось, на мгновение смутил паренька. Тот растерянно шагнул назад, вертя головой, будто надеялся, что сестра, которую он так храбро и так глупо пытался спасти, выскочит из‑за дерева и сама кинется ему на выручку. Киан воспользовался его замешательством и ударил клинком по руке плашмя, целясь в костяшки пальцев. Мальчик вскрикнул и выронил кинжал. Киан выдернул ноги из стремян и спрыгнул с коня – прямо на Ярта, сбив его с ног. Они покатились в траву. Парень кричал и дёргался, вслепую лупя кулаками. Киан перехватил его запястья, без труда сжал одной рукой и наскоро связал собственным Яртовым поясом. Потом поднялся, оставив мальчишку барахтаться в траве, и бережно вынул из поясной сумы вторую кожистую змейку с переливчатым синим узором на блестящей спине. При виде змейки Ярт Овейн тонко вскрикнул – и застыл, будто парализованный, глядя вытаращенными от ужаса глазами, как Киан подносит вертящуюся в ладони ленточку к его руке. Змейка соскользнула, поёрзала, устраиваясь, впилась в плоть – и растаяла, оставив на коже Ярта бледный голубой след.
Киан размотал пояс Ярта, обвитый вокруг запястий студиозуса, и бросил его на землю.
– Где твоя лошадь?
– В кустах, – всхлипнул парнишка. Когда Киан видел его в последний раз, он был совсем малышом и очень походил на Эйду. Теперь, к восемнадцати годам, он вырос в нескладного долговязого юнца с острым носом и по‑школярски гладко выбритыми впалыми щеками.
– Как она, справная? Или те, что у твоих товарищей, были лучше?
– У… – парень прерывисто вздохнул, похоже, осознав наконец, что все его друзья, кроме одного – все, кого он втравил в эту глупую авантюру, – мертвы, мертвы по его вине. Ему стоило явного труда продолжить: – У Лорика ко… кобыла…
– Возьми кобылу Лорика, – сказал Киан. – Мы поедем быстро. Возвращайся на дорогу и жди нас там.
Пока Ярт всхлипывал, остервенело растирая руку, будто надеялся содрать с неё синюю отметину, Киан поднял и прицепил к своему поясу его кинжал, отёр от крови меч и подозвал отбежавшего коня. Впрочем, за коня можно было не волноваться: на его правой передней ноге, над копытом, виднелся точно такой же голубоватый узор, что и на запястьях Овейнов. Киан поправил плащ, прикрыв им левую сторону груди, вскочил в седло и, оставив мальчишку позади, выехал на дорогу, чтобы вернуться туда, где его покорно дожидалась Эйда.
– Можем ехать, – сказал ей Киан. – Твой брат теперь тоже с нами.
Она подняла на него ничего не выражающие глаза. И сказала:
– Это не ты, Киан. Это… это та тварь в тебе.
– Нам следует поторопиться, – ответил он. – Ты, должно быть, устала, но потерпи ещё немного. Вскоре мы сделаем привал.

– Это я виноват. Прости меня, Эйда, я так виноват…
Её белый плащ извозился в грязи и дождевой воде, тёмными потёками разукрасившей парчу. Непрактично оделась, думал Киан, раздувая угли в так и норовящем погаснуть костерке. Дрова отсырели, и искра высекалась плохо, а зажёгшись, ту же меркла под ударами дождевых капель, срывавшихся с мокрой листвы.
– Я не должен был втягивать тебя… прости меня, прости…
Эйда не отвечала, только неотрывно смотрела на брата и беспрестанно гладила по руке. Киан поворошил угли палкой, наконец удовлетворился их яркостью и поправил вертел над костерком. Под вечер сильно похолодало, и он запахнул плащ на груди. Обличье под тёмной тканью, казалось, дремало, успокоенное теплом.
– Что им нужно от нас?
Голос Эйды, от которого он вновь успел отвыкнуть, прозвучал резко и хлёстко. Словно она приказывала, словно требовала немедленного и чёткого ответа.
– Спроси своего брата, – сказал Киан, поворачивая вертел. Вырвавшийся из золы язычок пламени лизнул тушку зайца, ошпарив и превратив в уголья нежную плоть. – Мне неведомы прегрешения, за которые воздаётся кара Кричащего. Я лишь слепой и немой слуга его.
– Ты его слепой и безмозглый раб! – выкрикнул Ярт Овейн высоким, плаксивым голосом. Киан чуть заметно улыбнулся, поплевал на пальцы и ухватился за вертел с другой, раскалённой стороны.
– Вот поэтому, должно быть, Кричащему и неугоден твой брат, Эйда Овейна, – сказал он почти весело и повернул зайца непрожаренным боком вниз.
Эйда перестала гладить руку Ярта и схватила её обеими своими руками, будто предостерегая, но мальчишка уже разошёлся.
– И добро бы просто слепой и тупой – то было бы полбеды! Вся беда в том, что вам нравится быть тупыми! Вы ненавидите знания, сама мысль о знании вам противна! И вам, и вашему безмозглому богу! Только и знаете, что закрывать университеты да жечь учёных мужей на кострах! Да вы просто завидуете! Вам ума хватает только на то, чтоб понять, как мало его у вас, и вы завидуете!!!
– Тише, Ярт, о боже, да замолчи, замолчи же ты! – твердила Эйда, пока он вопил, брызжа слюной и нервно дёргая шеей. Привычка всех студиозусов: Киану приходилось арестовывать их и прежде, и каждый вот так же дёргал шеей и орал, видимо, воображая, что его пригласили на что‑то вроде теософского диспута. Когда же стены каменного мешка смыкались вокруг них и начинался взаправдашний диспут, они продолжали кричать, но уже не так, вовсе не так. Не в хулу Бога Кричащего, но во славу его.
– Готово, – сказал Киан, ловко стаскивая с вертела пышущую аппетитным жаром заячью тушку. – Будете?
– Чтоб ты сдох, чтоб провалился, пёс проклятый, – сказал Ярт Овейн и заплакал.
Эйда снова гладила его по рукам и по голове, тихонько приговаривая. Киан с вопросительным видом протянул ей мясо, но она даже не взглянула в его сторону. Он не стал настаивать. Сперва все они так. Восемь дней – долгий срок. Завтра они успокоятся и поедят.
Стучали капли, скатываясь по желобкам листвы, шуршало зверьё в траве, громко всхлипывал мальчишка Овейн. Потом перестал всхлипывать и что‑то забормотал, кажется, снова прося прощения. Киан закопал под ближайшим деревом заячьи косточки и сладко потянулся.
– Почему они послали за нами тебя?
Эйда всё ещё гладила руки Ярта. Теперь одними только большими пальцами, крепко обхватив его ладони, быстро, сосредоточенно, словно руки её брата затекли или до смерти замёрзли, и она пыталась их растереть. Синие глаза её, казавшиеся лиловыми в сумерках, неотрывно смотрели Киану в лицо.
– Они меня не посылали, – ответил он наконец без нерешительности и смущения. Он знал, что она спросит об этом; Обличье сказало ему. – Я сам вызвался для выполнения этой миссии. Сперва Святейшие Отцы доверили её Клирику Эндру, но я попросил, и её препоручили мне.
Она, казалось, онемела – или вовсе не знала, что на это сказать. Потом только и выговорила:
– Почему?
Он мог ответить ей, но зачем? Она всё равно не поняла бы, да и ни к чему был этот разговор. Киан вытер руки о мокрую траву.
– Друзья твоего брата, с которыми он бражничал и богохульствовал в тавернах, – сказал он, – и которых ты принимала в своём доме… это те, кто был с ним на дороге? Ярт? Это были они?
Парнишка вызывающе засопел: не буду, мол, говорить с тобой, проклятый инквизитор! Киан улыбнулся краешком губ. Он не был инквизитором – и пройдёт ещё немало лет смиренного и ретивного служения Богу Кричащему, прежде чем ему доверят таинство обращения отступников. Пока же он делал лишь то, для чего был призван – вёл их туда, где им даруют спасение.
– Ярт? – повторил Киан по‑прежнему мягко, но чуть более настойчиво. Обличье на его груди сонно вздрогнуло, послало волну крови к сердцу. Ярт тоже вздрогнул, так сильно, что Эйда разжала руки и отпустила его.
– Не все, – неохотно ответил мальчишка. – Только… только двое. Остальные… ну, они…
– Я не прошу тебя отвечать, где они. Рассказывать это ты будешь не мне. Но я хотел удостовериться, что не совершил преступления, покарав их прежде воли Кричащего. Хорошо. Спасибо, ты снял камень с моей души.
– Они будут пытать нас? – спросила Эйда. Спокойно спросила, безо всякого выражения.
– Конечно, – так же спокойно ответил Киан.
– А если… если мы…
– Да что бы мы им ни сказали, Эйда! – воскликнул Ярт, теперь уже не с истеричной злобой, как прежде, а с отчаянной, залихватской бравадой. – Я‑то ничего не скажу, увидишь, но пусть бы всё рассказал, словечко в словечко выложил все разговоры, что мы вели в университете, – им всё будет мало. Они думают, что у человека язык развязывается только на дыбе. Они не верят в добрую волю и слов‑то таких не знают, им бы всё только жечь и убивать!
Киан ничего не сказал. Самое удивительное, что мальчик говорил правду. Но он не понимал этой правды. Он не знал, что крик угоден Богу, ибо чтит Голос его, но не всякие крики суть Голос Божий, и не каждый умеет кричать. Святейшие Отцы учат этому. Учат терпеливо. И Киан верил, что в последнем крике, который исторгнется из глотки этого заносчивого петушка, прозвучит долгожданное понимание.
– Давайте поспим, – предложил он. – Завтра выйдем на пустошь, там дорога будет трудной.
Мальчишка снова выкрикнул что‑то оскорбительное, Эйда снова промолчала. Киан завернулся в плащ и безмятежно уснул. Обличье сонно пульсировало на его груди.

Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Проснись!!!
Он проснулся, но слишком поздно. Не сразу понял отчего: обычно его сон был чуток, и это делало его хорошим стражником в те времена, когда на левой стороне его груди ещё не появилось татуировки. Но на сей раз он не смог проснуться, когда следовало. Слышал предостерегающий крик Обличья, бившийся внутри его мозга, но проснуться не мог. Что‑то мешало. Лишь когда Киан открыл глаза и ощутил острую вспышку боли в виске, он понял, что это был не сон, а беспамятство. Кто‑то ударил его по голове, пока он спал. Но и там, в вязкой цепкой тьме, он слышал Обличье и видел его. Он всегда видел его, даже во тьме.
Видел, слышал – но не смог вовремя ответить на зов.
Он успел заметить над собой перекошенное от страха, но странно сосредоточенное лицо Ярта Овейна – и через мгновение ослеп от боли, по сравнению с которой боль в виске казалась безобидным комариным укусом. Кажется, ему оторвали что‑то – руку или ногу? Нет, руки и ноги на месте – на месте и связаны… Но какую‑то его часть пытаются от него отсечь, и она жжёт его, так, как жгла бы уже оторванная конечность, когда мерещится, будто она всё ещё при тебе и так болит…
А хуже всего было то, что он знал это чувство. Знал эту боль.
– Ярт. – Голос Эйды звучал издалека, дрожа и колеблясь, как предрассветный сон, который невозможно уловить, как ни старайся. – Ярт, ну что?.. Что?..
Киан застонал. Стон получился сдержанным и негромким. Он постарался дышать ровнее. Он должен был успокоиться.
– Ну что там, Ярт? Что?..
– Да не знаю я! – с отчаянием выкрикнул студиозус, и Киан очнулся окончательно.
Он лежал на земле, на спине, давя тяжестью собственного тела на скрученные руки, голый по пояс, и мокрая трава холодила его лопатки. Овейны стояли над ним на коленях, глядя расширившимися, остановившимися от напряжения глазами – не на него. На его Обличье. О Боже Кричащий, так вот что так болит, понял наконец Киан. Вот что они пытались сделать!
Он почувствовал холод. Звенящий, вымораживающий душу холод беспредельной ярости.
Они раздели его, и теперь всё Обличье было на виду, открытое воздуху и ветру. Небольшое, с половину ладони, не понять, мужское или женское лицо с опущенными синими веками, с плотно сжатыми синими губами выделялось на смуглой Киановой коже. Тонкие линии отливали то голубизной, то багрянцем и, казалось, поблескивали в темноте. «Хотел бы я знать, красиво ли оно», – мелькнула у Киана неуместная мысль, и он ощутил мимолётный укол зависти, какой испытывал изредка, думая об этом. Ярт и Эйда Овейны смотрели на Обличье так, как могли смотреть лишь те, кто не носит его на себе, и видели его таким, каким никогда не видел его Киан. Он‑то мог лишь опустить голову и увидеть Обличье наоборот, подбородком вверх, вытянутыми уголками закрытых глаз вниз – или в зеркале, но тогда казалось, будто оно с правой стороны груди, а не на сердце. Носящий Обличье – единственный, кому вовек не дано увидеть истинное его лицо. И потому‑то он единственный, кому неведом страх, который чувствуют прочие, когда оно открывает глаза.
«Открой глаза, – мысленно взмолился Киан, – открой же глаза и скажи им…»
Оно не могло.
Они замазали ему глаза смолой.
– Мы можем идти? – Эйда шептала, кажется, больше от страха, чем от нежелания привлечь внимание Киана. – Оно теперь не…
– Я не знаю, – повторил Ярт. Его руки, перемазанные в чёрном и липком, мелко дрожали. – Я не… проклятие! Он очнулся!
Мальчишка принялся дико озираться, ища что‑то, потом схватил с земли и занёс над головой камень. Киан ощутил лёгкий удар в висок изнутри – Обличье ослепло, но не онемело, нет, – и понял, что именно этот булыжник едва не проломил ему голову. Он сжался, рванулся и одним движением перекатился по земле в сторону, так что камень с размаху вмялся в податливую влажную землю.
– Перестань! Нет! – Эйда схватила брата за руку. – Ты же обещал мне! Ты говорил, что сможешь…
– Я говорил, что попробую! – заорал в ответ Ярт – и вырвал рукав из её пальцев. – Чья жизнь тебе в конце концов дороже, его или наша?!
Она села на пятки, бледная, с упавшим на спину капюшоном и растрёпанными прядями, выбившимися из кос. Киан осторожно пошевелился. Руки и ноги были стянуты не очень крепко; он не сомневался, что сможет освободиться, но на это уйдёт время. Он всё ещё чувствовал ярость – и боль, боль части его тела, нет, части его,  которой они посмели коснуться. Тягучая древесная смола, размазанная по коже, стягивала волоски на груди и жгла, словно калёное железо.
– Вы глупцы, – хрипло сказал он. – Вы не знаете, с чем связались.
В глазах Эйды плескался ужас.
– Ярт, ты говорил, что сосновая смола…
– Сосновая смола с мумиё, – отрывисто закончил тот, сжимая и разжимая кулаки. – Или хотя бы с молотыми костьми. Ну нету у меня мумиё! И кости только заячьи, а если б и были человечьи, всё равно нет ступки, чтобы их растереть. И к тому же… к тому же я никогда этого сам не делал. И не видел даже, как это… Мне рассказывали, – неловко закончил он и заломил пальцы – беспомощным, женским жестом.
Киан почувствовал, что улыбается. Это была та самая улыбка, от которой пели птицы в душе трактирщика Алько по прозвищу Шиповник. Других улыбок не осталось у того, кто звался когда‑то Кианом Тамалем.
– А ещё дёготь, – сказал он. – Дёготь даже лучше смолы. Но непременно с примесью из тёртого бараньего рога и мочи того, кто носит Обличье. Или же взять женской месячной крови и добавить к ней мандрагорного корня и негашеной извести. И замазать Обличью не только глаза, но также ноздри и губы.
– Я… я про это слышал, – пробормотал Ярт, похоже, совершенно сбитый с толку. – Но говорят, что смола…
– А лучше всего, – спокойно добавил Киан, – выжечь. Прижать к груди обличника головню и держать, пока кожа не обуглится и не сползёт клочьями. Или надрезать и ободрать, непременно до самого мяса. Так, говорят, надёжнее всего.
Эйда молчала, сидя на пятках и спрятав лицо в ладонях. У Ярта Овейна дрожали губы. И тут он впервые удивил Киана, медленно вытянув из‑за пояса и оголив кинжал – тот самый, который Клирик отобрал у него при аресте.
– Думаешь, сможешь? – поинтересовался Киан.
Мальчишка сглотнул. Ещё вчера, в том овражке у дороги, Киан с первого взгляда понял, что он сроду никого не убивал. И дружки его тоже – наибольшее, на что они способны, это пьяная драка в таверне. Чтобы сделать то, что Ярт хотел сделать, нужно было быть иным. Нужно было быть Кианом Тамалем. Хотя бы.
Он был им когда‑то.
– Что, малыш, в штаны наложил? – спросил Киан и увидел, как вздрогнула Эйда. Увидел – странное дело, – как просветлело, разгладилось её осунувшееся лицо. Как будто в ней вдруг проснулась надежда. Надежда, что он…
Клирик Киан повёл подбородком из стороны в сторону. И в его льдисто‑серых мёртвых глазах скользнула лёгкая горечь насмешки.
– Ты не сможешь, парень. Но не огорчайся. Это всё равно не поможет. Ни смола не поможет, ни дёготь с женскими кровями, ни горящая головня.
– Врёшь, – с вызовом вскинулся Ярт. – Ты нарочно врёшь, ты…
– Неужели ты думаешь, – сказал Киан мягко, – что я не пытался?
Погода стояла всё ещё пасмурная, небо заволокло, и трудно было определить, рассвело ли уже или заря только занимается. Рассвет больше походил на сумерки, и листва в неверном блеклом свету казалась серой. Трое людей, один из которых был связан, другой сжимал кинжал, а третья стояла в траве на коленях, будто собираясь молиться, молчали очень долго.
Ярт стиснул пальцы крепче, словно веля крови возобновить бег по жилам.
– Тогда придётся его всё же убить, Эйда.
– Нет.
– Это единственный путь. Если… если это правда, то…
– Нет! – Она не встала с земли, и взгляд её, коленопреклонённой, был ещё более тяжек, чем если бы она смотрела на него, стоя во весь рост. – Ты обещал мне!
«Она любит тебя, – сказало Обличье. – Она всё ещё любит тебя и больше не ждёт жалости, теперь она сама – жалость. Пользуйся этим, Клирик».
«Любит?» – подумал Киан. Обличье никогда не лжёт и не ошибается. Он это знал. Но всё же переспросил, и в молчании Обличья прозвучал упрёк за то, что он так и не научился доверять до конца.
Эйда шатко встала, подошла к Ярту и взяла его за руку – нетерпимым хозяйским жестом старшей сестры, непоседливый братишка которой заигрался так, что и не дозовёшься. Он вскинул на неё обиженный и робкий взгляд, и Киан внезапно вспомнил его – он видел, как Ярт вот так смотрел на неё много лет назад, когда был малышом, когда не соблазнился ещё учёным зломудрствованием и не помышлял о богохульных речах в тавернах, где так много жадных ушей.
Это было первым, что он вспомнил о них. О них и о себе. Нет, не о себе. О Киане Тамале.
«Что со мной?» – подумал он, внезапно ослабев от страха и закрыв глаза. Но он знал что: они ослепили его Обличье. Ненадолго, но ослепили. И он словно ослеп сам, потому что так привык за семь лет смотреть на мир его глазами. Как такое вообще могло случиться, внезапно спросил себя Киан. Почему он не почуял сразу, как мальчишка подбирается к нему с валуном в кулаке? Прежде с ним такого никогда не случалось…
«Ты знаешь отчего, Клирик, – сказало Обличье с упрёком, который он вполне заслужил. – Тебе не следовало идти одному за этой женщиной. Женщина слепит хуже солнца, хуже смолы. Помни об этом впредь».
Он услышал, как Эйда шепчет брату: «Идём», и как они седлают коней и уезжают. Они забрали его жеребца, преданного слугу его Обличья, который теперь мог противиться зову – так же, как и они. Синие ленты на их коже поблекли и будто стёрлись, словно старые, давно выцветшие татуировки.
Но не исчезли. Никуда не исчезли.
Прежде чем пустить лошадь вскачь, Эйда обернулась через плечо. Киан посмотрел ей в лицо спокойным, непроницаемым взглядом. Она отвернулась.
Он нащупал узел на руках ещё до того, как низкая пелена пыли, поднятая копытами лошадей, осела наземь под тяжестью воздуха, набухавшего влагой в преддверии нового дождя.

Рокатанская пустошь лежала перед ним лоскутным одеялом, куцым и лысым, лишь редкие пучки сухой травы вылезали из расползавшихся швов. Недавняя гроза прибила пыль, что висела над пустошью извечной колеблющейся дымкой. Тощее деревце, примостившееся у дороги, сожгло молнией, и оно стояло там теперь, чёрное и сгорбившееся, будто тело еретика, показательно посаженное на кол у перекрёстка.
– Ищи, – сказал Киан. Плащ, сброшенный с плеч, валялся на земле, горячий ветер с пустоши обжигал истерзанную грудь. У него не было времени искать иные средства, и он отскоблил смолу с груди лезвием ножа. Кровь запеклась на Обличье, и ему всё ещё было трудно поднимать свои синие веки. Возможно, оно даже испытывало боль. Киан никогда его об этом не спрашивал. Он мог спрашивать лишь о том, что было важно для выполнения миссии. И он повторил:
– Ищи.
Ярт Овейн назвал его псом. Его часто так называли. Цепной пёс Святейших Отцов. Те, кто говорил так, сами не знали, насколько правы. Пёс – тот, кто умеет искать. Искать и сторожить.
Они успели уйти довольно далеко за те несколько часов, что понадобились Обличью для полного восстановления. Киан был неприятно поражён тем, насколько далеко. С такого расстояния он уже не мог до них дозваться – ни до них, ни до своего жеребца. Синие змейки, прочертившие узоры у них под кожей («обличьево отродье», как их однажды назвал прожженный еретик, арестованный Кианом, – тоже, к слову, студиозус; это звучало грубо, но смысл отображало столь точно, что Киан и сам стал их так называть – про себя, конечно), синие змейки эти были всего лишь бездумной и бессловесной малышнёй, тенью Обличья, его памятью, и подчинялись воле породителя, лишь пока находились с ним рядом. Обычно большего и не требовалось – Клирику довольно повиновения арестантов, чтобы препроводить их к Святейшим Отцам. Потом, после допросов, перед казнью, им отрубят руки по запястье, и он сможет забрать змеек обратно, для следующего похода. Но если они пробудут в плоти еретиков и вдали от Обличья слишком долго, то могут погибнуть. Киан не хотел этого: он был ревностным слугой Кричащего и любил делать свою работу чисто.
– Ищи, – повторил он снова. Обличье зашевелилось под его кожей, привычно ударило волной крови по сердцу, потом ещё и ещё раз. Оно искало.
– Дурная земля, – сказало оно наконец. – Дурное место.
– Я знаю, – пробормотал Киан, оглядывая пустошь.
– Дурная земля притягивает дурное. Они там, на северной оконечности, меж лесом и холмом. Едут спешно, но кони упрямятся.
Киан удовлетворенно кивнул. Он не стал добывать себе новую лошадь, ибо знал, чего стоит провести неподготовленное животное по Рокатанской пустоши – намаешься так, что проще уж пешком. Если бы всё шло по‑прежнему, он бы обогнул это место. Крюк отнял бы лишний день пути, но оно того стоило.
– Дурное место. – Голос Обличья в нём звучал настойчивым, низким шипением, будто повторяя то, что он никак не хотел понять. – Дурное, дурное место. Дурное притягивает.
И тогда Киан понял. Конечно. Они пошли через пустоши не просто так – Эйда знает эти места, и не столь она глупа, чтобы рисковать встречей с волками или тварями похуже волков. Это Ярт потащил её туда.
– Напрямик, – сказало Обличье нараспев, тоненьким голосом, глумливо, но очень узнаваемо. – Напрямик пойдём, Эйда, я знаю, что говорю! Он поможет нам. Я к нему так и так собирался, попозже… мы с Гунсом и Лориком собирались… он нам поможет, вот увидишь!
– Так и так собирался, – повторил Киан и покачал головой. – До чего же глуп мальчишка.
Левая сторона груди садняще заныла, и он с силой растёр её ладонью, не обращая внимания на боль в порезах. Хмурясь, Киан смотрел через пустошь на далёкую ниточку дороги, овивавшей холм у самого горизонта. По ней почти никто не ходит, дорога непроезжая, но ведёт прямиком через лес – там‑то они и прошли. Весь вопрос теперь в том, успеет ли он нагнать их прежде, чем они попадут в первую из Кмарровых ловушек.
Киан не стал размышлять над этим. Просто поднял с земли плащ и, набросив его на левое плечо, пошёл вперёд.

Он не успел. Знал, что не успеет. Обличье сказало ему ещё прежде, чем он завидел сполохи огня и почувствовал горький, густой запах дыма.
– Мы опоздали, – сказало оно, и тогда Киан ускорил шаг, обогнул склон холма и оказался перед стеной огня.
Стена была круглой. Она уходила в крутую спираль из центра, в котором стояли брат и сестра Овейны – и билась в корчах охваченная пламенем лошадь Киана. Кобыла Эйды бегала кругами в стороне от огня, ржала жалобно и испуганно. Лошади Ярта видно не было. Мальчишка Овейн, позеленев от напряжения, держал перед собой вытянутые руки, сцепленные в замок, и сорванным голосом выкрикивал что‑то слово за словом, не умолкая ни на миг. Эйда стояла у него за спиной, обхватив руками за пояс и ткнувшись лицом ему в плечо. Косы её разлетелись по спине, кончики волос и подол обгорели, плащ теперь вместо серебряной тесьмы был оторочен широкой подпалиной. Надо же, подумал Киан удивлённо, мальчишка в самом деле немного колдун – сумел выставить защиту, и гляди ж ты, держится. Но надолго его не хватит. Он и выставить‑то её успел лишь потому, что жеребец Киана носит клеймо Обличья уже третий год. Ловушка Кмарра, приготовленная для обличников, сразу почуяла его и накинулась сперва на лошадь, а потом уж заметила остальных. Если бы Киан шёл с ними, она первым делом вцепилась бы в него. А они успели бы отбежать и смотрели бы теперь, как он корчится, сгорая заживо.
И в этом, возможно, была бы своеобразная справедливость, подумал Клирик Киан, коротко и сухо улыбаясь, и сбросил плащ.
– Ярт! – крикнул он во всю мощь своих лёгких, перекрывая треск пламени, вой ветра, ошалелое ржание умирающего коня и надрывные крики самого студиозуса. Тот дёрнулся, обернулся – и Эйда тоже обернулась. Киан вскинул в воздух раскрытые ладони.
– Не шевелись! Стой, как стоишь! Продержись ещё немного! Я иду!
Тот что‑то крикнул в ответ, и пульсирующая спираль огня рванулась в центр, но Ярт спохватился и успел снова замкнуть защиту. Через миг он вновь выкрикивал заклинание; его кадык ходил ходуном, по вискам катился крупный пот. Киан подошёл ближе, и его обдало волной жара. Воздух в шаге впереди колебался под ударами пламени, бесновавшегося совсем рядом. Хорошо держит мальчишка, не мог не оценить Киан. Был, похоже, и впрямь старательным учеником своих мракобесов‑наставников. И сам стал бы знатным чародеем, если б длинный язык его раньше не сгубил. Киан глубоко вздохнул. Дрожащий над пустошью воздух полнился запахом палёной плоти и обрывками пепла.
Он сделал ещё один шаг вперёд. И сказал:
– Теперь пускай!
Ярт был, похоже, слишком перепуган, чтобы соображать, а уж тем более спорить. Хороший студиозус. Послушный.
Он разомкнул – с видимым трудом – сцепленные в замок руки и умолк.
И в то же мгновение спираль пламени, будто очнувшись от дурмана, всколыхнулась, взвилась до самого неба и жадно кинулась к Киану, оплетая его дрожащими огненными нитями.
Он смотрел сквозь эти нити, пожиравшие его плоть, на Ярта и Эйду Овейнов, стоявших на клочке серой земли, где надолго теперь останется выжженный спиралью чёрный след. Эйда всё ещё стискивала пояс брата, но теперь подняла голову, и сквозь прутья огненной клетки Киан смотрел в её лицо, подёрнутое дымкой раскалённого воздуха, – словно он был зверь, на которого она пришла поглазеть в ярмарочный балаган. Заговоренное Кмаррово пламя оплело его с ног до головы, примериваясь, выискивая свою добычу, – и впилось в грудь, как голодная пиявка. В долю мгновения оно выжгло, сожрало лик Обличья на его коже и, захлебнувшись от удовольствия, приостановилось, чтобы перевести дух и вгрызться снова. Это было мгновение, которое следовало использовать. Но прежде чем сделать это и выйти из огненной спирали, Киан ещё постоял внутри алого вихря, глядя в ярко‑синие блестящие глаза, пылающий в огне, голый, свободный, постоял, украв у своего хозяина этот один‑единственный миг, когда он мог снова быть собой и смотреть на неё так, как когда‑то.
Потом он сплёл непослушные пальцы узлом, как его учили Святейшие Отцы, сказал четыре слова на запрещённом языке и вышел из своей огненной тюрьмы.
И огонь погас, ворча, облизываясь, довольный уже тем, чем удалось полакомиться.
Киан постоял на ногах ещё секунду‑другую. Потом рухнул замертво.
Ярт Овейн стоял, растопырив руки и разинув рот, во все глаза пялясь туда, где только что было это страшное незнакомое колдовство – и вдруг сгинуло, оставив изуродованный лошадиный труп и обгоревшего, едва живого человека.
– Эйда! – крикнул он, очнувшись, когда его сестра вдруг резко отпустила его и бросилась вперёд. Она упала на колени в грязь и золу, схватила в ладони лицо Клирика, который шёл за ними, чтобы схватить и отвести на смерть, и стала звать его, кричать, трясти, бить по тёмным от щетины щекам, целовать в покрытые копотью губы, пока его веки не дрогнули и он не открыл глаза.
Ярт не мог допустить, чтобы он заговорил.
– Эйда, брось его! – подбежав и схватив сестру за руку, крикнул он. – Брось, идём!
– Пусти! – закричала она с диким гневом, который так пугал его в детстве. Ярт выпустил её, и Эйда, просунув руку в грязном рукаве Киану под шею, приподняла его голову и вытерла сажу с его лица. На всём его теле вздувались ожоги, но сильнее всего он обгорел там, где когда‑то было Обличье. Теперь на месте татуировки зияла страшная чёрная рана, сочащаяся сукровицей – так, словно в грудь его ударила молния.
– Эйда. – Голос Клирика Киана звучал тускло, едва уловимо. – Эйда…
– Не разговаривай, молчи! Тебе нельзя! Ярт! Ярт, надо что‑нибудь…
Тёмная рука легла на её руку – спокойным, почти отеческим жестом.
– Слушай меня, – сказал Киан. – Если ничего не делать, оно восстановится к утру. Может быть, раньше. Если посыпать ожог солью и… обмазать смолой, может, выиграете пару часов. Жаль, нет смолы… Ярт… у тебя не осталось смолы?.. А соль у вас есть?
Ярт тупо покачал головой.
– Боже, да что ты такое говоришь? – вскрикнула Эйда. – Что ты говоришь?! Какая соль, какая смола? Ты же умрёшь от этого!
– Хотелось бы, – прошептал он и слегка улыбнулся. Не единственной, для всех и всего заготовленной улыбкой Киана‑Клирика. Другой, той, которую она помнила.
Потом он потерял сознание.
– Эйда, идём, – твердил Ярт.
– Помоги мне, – сказала она. – Возьми его за ноги. Надо унести его с пустоши.
– Да ты в своём уме?! Нам надо бежать! Теперь‑то ты сама слышала – до утра он…
– Я не оставлю его, – просто сказала Эйда. – Помоги мне.
И Ярт, охая и кряхтя, проклиная её, себя, а пуще прочего – этого ублюдка, который когда‑то брал его с собой на рыбную ловлю в пригород Бастианы, схватился за покрытые копотью сапоги Клирика Киана и с натугой поволок его прочь – от этого места, от мёртвой лошади, от чёрных следов на земле, обратно в ту сторону, откуда пришли они все.

За семь лет не было ни дня, чтобы она не ощущала своей вины. Она несла эту вину с таким же упорством, как и свою гордыню, и одинаково злилась – о, злиться она всегда умела! – если кто‑то пытался поколебать в ней как одно, так и другое. Из обычной столичной горожаночки, дочери зажиточного купца, она превратилась в заносчивую провинциалку, непристойно богатую для такого городка, как Айлаэн, и непростительно, огорчительно недобрую для этого городка. Она была упряма и тверда в решениях, она занималась мужским промыслом и справлялась с ним на славу; её бы невзлюбили за это, будь она чуть менее красива. Да что там кривить душой – то, что её приняли в Айлаэне и уважали все эти годы, было всего лишь везением. И никто не знал, что толкнуло эту странную женщину, у которой, казалось, было в Бастиане всё, чего душа ни пожелает, на такой риск: бросить родной дом и перебраться в глушь, где никто её не знает и не спросит, откуда она и в чём её горести…
Она сбежала от него. Сбежала от того, в чём, как думала, была виновата сама. Сбежала – и молила Кричащего, чтобы Киан никогда за ней не пришёл. Но он пришёл. Хотя и не так, как она ждала. И могла ли она теперь противиться воле Бога, избравшего именно этот путь, чтобы покарать её гордыню? Ярт был тут ни при чём. Киан – вернее, та тварь, что поселилась в его груди, – мог говорить что угодно, но Эйда знала, что он ни при чём. Кричащий хотел не Ярта. Он хотел Эйду. За то, что она сделала.
Она была столь уверена в этом, что, когда нашла вызов Клирика, прибитый ножом к её двери, даже не подумала снова бежать. И о Ярте, о бедном своём глупом брате не подумала тоже…
«Я виновата, – твердила Эдйа себе – как прежде, так и теперь, – и я готова платить». Она думала, что готова. Но не знала, понятия не имела, о чём говорит. Хотя видела обличников раньше, в Бастиане. Там они свободно ходили по улицам, заглядывали в лавки и таверны, словно обычные люди, и никто не шарахался от них – привыкли.
Там он был, может быть, счастлив, пока его не послали за мной, думала Эйда Овейна, промывая раны мужчины, с которым они любили друг друга долгие годы назад.
Раны его были ужасающи. Но ещё страшнее ран было то, как быстро они затягивались. К тому времени, когда Эйда с Яртом дотащили всё ещё беспамятного Киана до границ пустоши и положили под раскидистым, влажным от дождя кустом, волдыри, покрывавшие его тело, разгладились и поблекли – а обугленная рана на груди подёрнулась белёсой плёнкой и перестала кровить. Эйда решила всё же промыть раны и вздрагивала, чувствуя, как пульсируют сосуды и шевелятся ткани мышц, сползаясь, срастаясь прямо под её руками. Обличье не хотело оставаться слепым и глухим; оно нетерпеливо тормошило доставшееся ему тело, поторапливая, требуя скорее вернуться к жизни и снова стать его верным рабом. Киан бредил и стонал, горя в лихорадке, пока на его груди вскипала плоть, а Эйда сидела рядом, не зная, что сделать, как помочь ему и себе, и надо ли кому‑то помогать.
– Надо было уйти, – бурчал Ярт, слонявшийся рядом с выражением лица, которое досталось ему от их матери и которое Эйда с детства ненавидела. – Вишь, как он резво очухивается, ничего бы с ним не сталось…
– Если бы мы бросили его там, и он начал бы оживать, тамошнее колдовство могло снова его учуять, – отрывисто сказала она. – И если уж на то пошло, Ярт, ты говорил, что это безопасно. Что твой друг примет с распростёртыми объятиями двух еретиков. – Последние слова она произнесла, жёстко усмехнувшись, и Ярт в замешательстве потупился.
– Так и есть… просто… это, должно быть, от того, что на нас его метка! – Он обвиняюще ткнул пальцем в сторону лежащего без сознания Клирика. – Эти ублюдки только и думают, как бы прижать мэтра Кмарра – он‑то ведь знает, как их одолеть! Недаром укрылся за пустошами. Ну и понятно, он поставил ловушки на обличников – потому‑то им к нему хода и нет!
– Если он знает, как их одолеть, то почему же сидит за пустошами? – задала Эйда вопрос, который пришёл ей в голову только теперь и который следовало задать, лишь только Ярт подал эту безумную идею. Тут Ярт начал втолковывать ей что‑то относительно свойственной всем чародеям нелюдимости, но Эйда больше не слушала. Киан глубоко и ровно дышал во сне. Она отёрла его лицо обрывком собственной юбки, смоченным водой из ручья, смыла грязь, сажу и кровь, и, ей казалось, эту липкую насмешливую холодность тоже смыла. Ей так хотелось верить, что это можно просто смыть.
– Признаюсь, я сглупил, решив идти через пустоши, – признался наконец Ярт, не замечая, что она его почти не слушает. – К Кмарру это самый прямой путь, вот он и понаставил там ловушек – мышь не проскочит. Но если обогнуть холмы и зайти севернее, с болот, то…
– Шёл бы ты, Ярт, поискал мою кобылу, – перебила его Эйда. – Да и свою заодно – вдруг отыщешь. Небось всё бегают по пустоши, бедняги. А не отыщешь, так хоть поесть раздобудь. И принеси ещё воды.
Ярт обиженно насупился и ушёл, бормоча под нос, что она никогда его как следует не понимала. Эйда убрала влажные от пота пряди со лба Киана. Когда он числился бастианским стражником, то, согласно уставу, брил голову, так что она могла лишь мечтать о том, чтобы запустить пальцы в его волосы. Теперь, подумала Эйда Овейна, я могу это сделать.
– Почему ты всё ещё здесь?
Она вздрогнула и выронила его прядь, обнаружив, что он открыл глаза и смотрит на неё.
– Почему ты не ушла?
– Киан…
– Слушай! – Она чуть не вскрикнула, когда он схватил её запястье – ну да, конечно, он всегда был резок и груб, но не с ней, с ней он таким никогда не был… – Слушай, у вас времени почти не осталось. Сейчас уже ночь? – спросил он так, будто не видел.
– Да. Да, ночь. Киан, я…
– Я его не чувствую. Но оно уже близко, совсем близко, Эйда. Оно уже теперь может тебя учуять, хоть и не может пока ломать твою волю. Бери брата и беги, немедленно беги от…
– Я не могу, – беспомощно сказала она.
Он осёкся, и какое‑то время она смотрела на его лицо. Оно как будто загрубело, очерствело, губы сжаты плотно и сурово, брови нахмурены – мой Киан, думает Эйда, это мой Киан, мой доблестный стражник Тамаль, который, подумать только, выиграл меня в карты у моего жениха, лейтенанта Тигилла, семь лет назад и…
– Они ведь сожгут вас, дурочка, – сказал Киан. – И тебя, и Ярта… сожгут. А перед тем будут пытать… так, что вы станете мечтать о костре. Я же знаю, как это бывает, я…
Он умолк, закрыл глаза. Его горло вздрагивало, будто он пытался сглотнуть и не мог. Эйда опустила взгляд и провела кончиками пальцев по неровной пока ещё, бугристой мешанине сине‑багровых линий, вздымавшейся на левой стороне его груди.
– Зачем? – спросила она – и подумала: как странно, что за все семь лет у неё не было возможности задать ему этот простой вопрос. – Зачем ты сделал это с собой?
Он молчал так долго, что она перестала ждать ответ. А потом сказал:
– Я хотел, чтобы ты мной гордилась.
Сперва Эйде казалось, что она рассмеётся. Ей очень хотелось рассмеяться. Но она знала, что если начнёт, то не сможет остановиться, а ей не хотелось, чтобы он видел её в истерике. Он прощал ей вспышки ярости и, пожалуй, даже именно за них её любил – за то, что она не стеснялась их, не стеснялась его и себя. Ей не хотелось выглядеть перед ним обычной женщиной, слабой, глупой, испуганной женщиной. Не надо истерик, сказала себе Эйда Овейна и ответила очень тихо:
– Глупый ты мой… я и так тобой гордилась.
Он искоса посмотрел на неё, словно решил, что она опять над ним смеётся – прежде она делала это так часто! И было в его взгляде, во взгляде серо‑стальных глаз взрослого сильного мужчины нечто настолько по‑детски робкое и недоверчивое, что ей захотелось всё же расхохотаться вслух, обнять его, прижаться щекой к его груди и…
…и чувствовать, собственной кожей чувствовать, как дрожит и шевелится, оживая, Обличье, которое он обречён носить.
– Дурак. Самодовольный дурак, – прошептала Эйда.
Он не стал спорить, только вздохнул и коснулся её запястья, там, где синели пугающие изломанные линии. Эйда посмотрела на них – впервые за много часов – и увидела, что они вновь стали яркими и переливаются едва уловимым голубоватым блеском.
– Его нельзя убить, – глухо сказал Киан. – И я… я не могу его одолеть. Я пробовал много раз… никак не могу. Но, может быть… Эйда…
– Да?..
– Может быть, его можно обмануть.
Она долго молчала, ожидая, что он закончит. Потом спросила:
– Как?
– Я не знаю. Ты… может, ты сама поймёшь. Ты ведь всё‑таки женщина, – добавил он, будто извиняясь – неожиданно мягким, вкрадчивым голосом. Ласковым голосом Клирика, слуги Бога Кричащего. Эйда резко отпустила его руку и выпрямилась. Обличье возвращалось: его тонкие черты уже проступали на восстановленной плоти. Сколько раз оно уже возвращалось вот так, мелькнуло у Эйды. Сколько раз он жёг себя, резал, мазал негашеной известью? И всякий раз оно возвращается. К утру, если не посыпать рану солью.
– Эйда!
На сей раз она обернулась на окрик Ярта почти с благодарностью, словно он вырвал её из кошмарного сна. Нерешительно поднялась на ноги, боясь оглянуться и посмотреть на мужчину, лежащего у её ног, – мужчину, которого она всего пять минут назад гладила по волосам.
Ярт бежал к ней, ведя в поводу её кобылу.
– Ну, довольно! – крикнул он. – Ничего с ним теперь тут не случится, едем, пока не…
– Боюсь, что уже слишком поздно, малыш, – насмешливо сказал Клирик Киан у неё за спиной.

Он и вправду хотел, чтобы она им гордилась.
Ну в самом деле, кто он – и кто она? Дочь Сандро Овейна, уважаемого горожанина, богача, образованного человека, в доме которого бывают учёные люди, – и единственного сына своего, Ярта, он собирается со временем отправить в Лосуэллский университет. А Киан и читать‑то едва умеет, по складам – мать когда‑то потратила на занятия с сыном часть времени, украденного у домашних дел, за что отец порол её, справедливо полагая, что его оболтусу грамота ни к чему. Всё, на что мог рассчитывать Киан, – это крестьянский плуг или незавидная доля наёмного солдата. Но ему повезло, и уже в девятнадцать лет он получил пост городского стражника. Как он кичился этим! Получив форменную кольчугу и коричневый плащ с городским гербом, выряжался в них и вечерами вышагивал по бастианской мостовой, красуясь перед местными кумушками, а те так руками и всплёскивали, высунувшись по пояс из распахнутых окон, да строили глазки юному стражнику. У него сразу появилась куча новых друзей, в основном по пирушкам и картёжницким поединкам. С одним из них, лейтенантом Тигиллом, Киан надрался однажды так сильно, что ненароком выиграл у него в карты невесту – прелестную, богатую Эйду Овейну. Больше того – Тигилл был в тот день достаточно пьян, чтобы потащить Киана знакомиться с наречённой. Впрочем, объясняться предоставил Киану, так как сам уже совершенно не вязал лыка. Киан сам толком не помнил, как очутился под недоумённым взглядом красавицы Эйды. Запинаясь, попытался оправдать случившееся, получил пощёчину – и немедленно влюбился. По иронии судьбы всего через месяц после этого события Киан дрался на дуэли с тем самым лейтенантом Тигиллом, отстаивая честь Эйды Овейны – ибо наглый лейтенантишка заявил, что не больно уж хороша эта Овейна, такую в карты и проиграть не жаль, и выиграть – невелико счастье. За свои слова Тигилл расплатился рубленой раной через всё лицо, и с этой меткой в память об Эйде Овейне ему предстояло прожить остаток своих дней. Он был первым, но далеко не последним, с кем Киан дрался за неё – и из‑за неё. Она была от природы кокетлива, любила мужское внимание и совершенно не щадила самолюбие Киана; а он был зверски ревнив, вспыльчив и вечно искал повод для драки. Ему нравилось, что она вынуждает его драться. Только так он мог доказать, что действительно её достоин. И доказывал столь рьяно и столь успешно, что вскоре даже её отец сменил гнев на милость и благословил их будущий союз. Они должны были пожениться в начале осени, и тогда же Киан втайне надеялся получить сержантский плащ. Но вместо него накидку с серебряным обшлагом надел Маргель, его друг и собрат по караулу. Эйда говорила, что ничего страшного не произошло, но Киан лишь зло отмахивался. Ей было не понять. Не понять – а он не мог и не собирался объяснять ей, как унизительно для него принимать подачки от её отца – ибо то, что именно он взял на себя расходы по свадьбе и уже купил для наречённых домик в пригороде Бастианы, казалось Киану не чем иным, как подачкой. Но что он сам мог предложить ей, будучи доблестным, но скромным и не особенно смышлёным городским стражником?.. То, что она любит его вовсе не за положение и даже не за доблесть, не приходило ему в голову. Он знал лишь, что хочет, чтобы она гордилась им. Просто – чтобы гордилась, и он бы с честью нёс её гордость и её любовь.
Так всё это начиналось. И вот как теперь заканчивалось. Через семь лет, на границе Рокатанской пустоши.
Ярт Овейн попятился, когда Киан встал и отбросил плащ, которым Эйда укрыла его, пока он горел в лихорадке. Он был ещё бледен, но на ногах стоял твёрдо, и лёгкая улыбка раздвинула обветренные губы. Чудовищный лик Обличья мерно пульсировал на обнажённой груди Киана. Синие веки поднялись, и глаза без цвета и выражения смотрели на Ярта.
– Подойди.
Он не хотел, но ноги, деревянно переступая, понесли его к Обличью, которое его призывало. Оказавшись рядом, Ярт потупился, словно нашкодивший школяр в ожидании отцовской выволочки. Взгляд Эйды в панике метался от брата к обличнику и обратно. Клирик Киан сладко улыбался.
– Так, значит, – сказал он негромким, чуть хрипловатым голосом, от которого кровь у Ярта Овейна застыла в жилах, – значит, ты, Ярт, повёл сестру к старому чародею Кмарру? Думал, он снимет с вас это? – Он выбросил вперёд свою сильную смуглую руку и ухватил Ярта за запястье. Что‑то коротко хрустнуло. Ярт взвыл и скорчился, повиснув на руке Клирика.
– Не надо! – вскрикнула Эйда и кинулась к ним. Киан, не оборачиваясь, отбросил её в сторону – небрежным движением, почти не причинив боли.
– Я тебе новость скажу, господин еретик. Старый пройдоха Кмарр и сам заклеймён, потому и боится нос сунуть за пустоши. Иначе хозяин почует его и сможет им повелевать. Как я сейчас могу повелевать тобой. На колени.
– Не надо, Киан. – Эйда плакала, сжавшись на земле и обхватив дрожащие плечи руками. Ярт медленно опустился на колени. Он придерживал вывернутую руку, его взгляд плыл, словно он был вусмерть пьян. Клирик Киан обхватил его подбородок раскрытой ладонью, какое‑то время смотрел на него. Потом раздельно сказал:
– Богу Кричащему не угоден ни лжец, ни трус, ни отступник, – и, коротко замахнувшись, ударил его кулаком в лицо.
Ярт упал в траву, сглатывая хлынувшую носом кровь. Киан отступил на шаг и ударил его в печень носком сапога. Потом ещё раз, туда, где селезёнка. И напоследок, вцепившись Ярту в волосы и приподняв, кулаком под дых. Он был городским стражником и часто разнимал пьяные драки. Он умел бить.
– Нет! Киан, прекрати! Пожалуйста! Перестань, Киан! – Эйда кричала и звала его по имени, будто надеялась, надеялась… на что надеялась?
– Она хочет жалости, – сказало Обличье, пульсировавшее на его тяжело вздымающейся груди. – Она ждёт жалости. Не дай ей жалости, Клирик. Удиви её.
Киан остановился, сжимая и разжимая окровавленный кулак. Ярт скрючился на земле, каждый его вздох был похож на всхлип. Киан почувствовал, как что‑то тянет его сзади – почти как несколько дней тому в придорожном овраге, где бестолковый студиозус вцепился ему в плащ, пытаясь стащить с коня. Но на сей раз это был не студиозус, это была она. Эйда. Держала его за сапог, стоя на коленях в грязи, и плакала, подняв к нему вымазанное в слезах лицо. Косы совсем расплелись и рассыпались по плечам, платье изодрано, цвет наполовину сгоревшего плаща уже и не вспомнить. И почему тогда, в Айлаэне, ему почудилось, будто она всё ещё красива?
– Киан, нет… Прошу, перестань. Пожалуйста, не бей его, Киан…
– Кричи, – приказал он.
Она моргнула.
– Что?..
– Кричи. Славь Бога, отступница. Славь, пока ещё можешь.
Она всё ещё держала его за сапог, глядя на него расширившимися, остановившимися глазами с маленького худого лица. Потом зажмурилась. Откинула голову назад, так, что кожа натянулась на горле. И закричала. И кричала, кричала, кричала, всё громче и громче, вкладывая в крик столько муки, что птицы умолкли в ветвях.
Когда она охрипла, сорвала голос и смолкла, Киан слегка пошевелился, высвобождая ногу. Эйда безвольно осела наземь. Он смотрел, как она подползла к своему брату и обняла его, гладя по голове, всхлипывая с ним почти в унисон. Смотрел, и Обличье жарко, яростно, до боли дрожало и корчилось там, где у него когда‑то было сердце.
– И отступник восславит Кричащего, и торжество Божье грядёт, – сказало Обличье голосом Киана.
И добавило – так, что мог слышать он один: «Ты понял, Клирик? Теперь можешь идти и смыть с себя грязную кровь еретика. И не вздумай повторять то, что ты пытался сделать, пока меня не было. Не серди меня больше».

Зиграт – город маленький, но всё же побольше и побогаче Айлаэна. И люди там, как легко догадаться, подозрительнее и злее. Но также – и искушённее: многое слышали, многое и сами повидали. Недобрый город Зиграт, ох недобрый, ох и буйные, мятежные головы у его обитателей, ох и часто же по мощенным досками зигратским улицам вихрем проносятся Стражи в алых плащах, да и улыбчивые, неразговорчивые Клирики в низко надвинутых на глаза капюшонах – не такая уж редкость. Потому никто особенно не удивляется и не задаёт вопросов, когда в город входят трое: прихрамывающий юнец с побитым лицом и затравленным взглядом; поддерживающая его на ходу простоволосая женщина в отрепьях, бывших когда‑то богатым платьем; и с ними, верхом на игреневой лошади – мужчина с бесцветными льдинками вместо глаз и синим ликом вместо сердца. Клирик ведёт своих жертв в Бастиану – зрелище любопытное, но не настолько, чтоб рисковать ради него головой. Поэтому когда трое проходят по улицам, двери и ставни закрываются. Не слишком поспешно, с нарочитой даже ленцой – так, мол, вот просто решили ставенки прикрыть, а вы, добрые люди, тут вовсе ни при чём. А когда прикроют, прильнут к щёлке и проводят взглядом женщину, потому что до сих пор она красива, и будет красива, должно быть, до самого костра, и люди смотрят на неё, и им жалко.
Вроде бы и отличается недобрый Зиграт от доброго Айлаэна, а, поди ж ты, на деле‑то – всюду одно и то же.
В Зиграте Клирик Киан именем Святейших Отцов потребовал лошадей – и получил их. Не самых резвых, но свежих и откормленных, и это, к вящей радости городского конюшего, вполне устроило Клирика. Денег с него, конечно, брать не желали, но он заплатил – он всегда платил, если мог себе это позволить.
– Тщеславие – грех перед Богом Кричащим, – сказало Обличье.
Эйда слышала, как оно это сказало. Иногда она слышала голос этой твари – быть может, потому, что носила в своём теле её отродье. И всякий раз ей казалось, будто уши ей заливает клейкий кисель, так что дурнота подкатывала к горлу. Но Киан, похоже, не чувствовал дурноты. Он лишь сдержанно улыбнулся той самой улыбкой, которую уже Эйда научилась страшиться. И отсыпал побледневшему конюху золото. Он всегда платил золотом.
Они провели ночь в Зиграте и утром двинулись дальше; теперь все трое – верхом, но это никому не принесло облегчения. Ярт плёлся в хвосте и громко постанывал, заваливаясь на левый бок. На рёбрах у него налился синевой громадный кровоподтёк, к которому он не мог даже прикасаться. Эйда боялась, что вчера Киан ударил его слишком сильно. И ещё она боялась, что он может ударить снова. Он всегда это мог, она знала, но прежде он себя сдерживал, если противник не мог ответить – сдерживал, даже если был очень зол. Но то было давно. То был другой Киан.
«А тебя я не знаю», – думала Эйда, глядя, как покачивается его фигура в седле впереди. Прошлой ночью, когда она гладила его волосы, ей почудилось, что это снова он, но теперь – нет. Это… это существо было ей незнакомо.
«Кто ты? – мысленно спросила она. – Кто ты, что ты такое? Если бы я только знала… может, тогда я бы смогла тебя… обмануть».
– Почему шоколад?
Киан придержал коня, дождавшись, пока они поравняются, и теперь ехал рядом, глядя на Эйду искоса, с любопытством. Она помнила этот взгляд – настороженный взгляд неприрученного зверя, очаровавший её при их первой встрече, – но не могла взять в толк, что он означает теперь. Почему шоколад? Что за глупый вопрос…
– Ты могла торговать шляпками, – сказал он беспечно, даже лукаво, словно подначивая её – Боже, это было так на него не похоже! – Или платьями, или свеклой на худой конец. Почему именно шоколад?
– Он горький, – только и смогла ответить Эйда.
Киан послал ей кроткую улыбку Клирика.
– В таком случае ты могла бы продавать лук.
– Неходовой товар, конкурентов много, – ответила она – и вздрогнула, когда он расхохотался. О Господь всемогущий, он может смеяться! Может, умеет… он и раньше смеялся редко, и она почему‑то думала, что теперь совсем разучился. Почему? Лишь потому, что вчера он до боли сжимал её запястье и говорил, что хотел бы умереть?
– Ты стала похожа на отца, – сказал Киан, оборвав смех. – Впрочем, ты всегда была на него похожа. Он жив?
– Он умер через месяц после того, как ты стал Клириком, Киан. Его разбил удар. Разве ты не помнишь?
Он не помнил. Вовсе не помнил – она поняла это по тому, как на мгновение изменилось его лицо. А как я пришла к тебе накануне твоего посвящения и стояла перед тобой на коленях, обхватив твои ноги, ты тоже не помнишь? И как умоляла бросить всё и бежать со мной вместе, пока не стало слишком поздно? И что ты мне ответил… как ты выставил меня вон? И как через три дня после этого, когда на твоей груди и в твоей душе уже поселилась эта тварь, мы столкнулись на улице и ты прошёл мимо, не узнав меня…
Ты ничего этого не помнишь, Киан?
А я помню. Я помнила все семь лет. И думала, что виновата.
Эйда Овейна ехала молча по извилистому проселочному тракту и слушала жалобные, прерывистые стоны своего брата, вырывавшиеся из его груди с каждым вздохом.
– Давай остановимся. Ярту плохо. Он не сможет долго…
– Почему ты не вышла замуж? – спросил Киан.
Она резко повернулась к нему. Нет, не Киан. Не её Киан. Мёртвые стёклышки глаз, смешливые складки в уголках рта, чёрные пряди надо лбом… не её Киан.
Во всяком случае, она помнила его другим.
Но почему, Эйда Овейна, ты решила, что твоя память крепче, чем его?
– Никто не звал, – ответила она коротко. И, к её изумлению, он широко ухмыльнулся – словно мальчишка, собирающийся нашкодить.
– А по‑моему, ты просто слишком умна, чтобы ответить мне честно. Ценю вашу любезную деликатность, моя госпожа.
Эйда на миг онемела. Никогда он с ней так не говорил. На её шутки, часто злые, отвечал угрюмым молчанием – и она, отдавая себе отчёт в том, что он скорее силён, чем умён, принимала это молчание за неумение подхватить её тон. Иногда она заводила с ним разговор в стиле салонных бесед, и её забавляло его смущение и растерянность, его нервозность, и то, что карты, дуэли и Бог были единственными темами, которые он мог поддержать. Киан был набожен. Это её тоже забавляло. «Будет кому учить наших детей слову божьему», – говорила ему она, уже тогда преступно свободомыслящая, и заливалась ехидным смехом, когда он краснел, потому что знала, как плохо он умеет читать.
Только она всё равно его любила. Она была злюкой, несдержанной и избалованной, ей было семнадцать, и она любила его. А он… он, кажется, стыдился себя – себя, тогда как по правде должен был стыдиться её…
«Не о том думаешь, Эйда Овейна. Думай, как тебе обмануть его Обличье. Он потерян для тебя, давно потерян. Так сохрани хотя бы свою жизнь и жизнь брата, если сумеешь».
Кисло во рту. Вязкая тяжесть в голове, и дурнота подступает к горлу.
– Киан, что оно такое?
– Что?
– Твоё Обличье. Что оно такое?
Он обернулся на неё с лёгким удивлением, будто не веря, что она посмела спросить вот так прямо. Потом скривил губы в улыбке Клирика. Кинул взгляд за плечо, на стонущего в болтающемся седле Ярта.
– Ты права, передохнём. Я должен довезти вас до Бастианы живыми, – пояснил он своё решение, глядя на неё ясными глазами, и пришпорил коня, отрываясь от них, чтобы подыскать место для стоянки.
Эйда Овейна смотрела ему вслед с гулко бьющимся сердцем.

Обитые сталью шпили Бастианы сверкали на солнце с такой силой, что, казалось, стоит посмотреть на них чуть подольше – и ослепнешь. Был первый погожий день с тех пор, как Клирик Киан тронулся в путь – не иначе сам Бог Кричащий развёл у себя в небесах очищающий костёр, и отблески его озаряли святой город, неся страх грешникам и приветствие праведным.
– Завтра, – простонал Ярт. – О Боже, мы ведь доберёмся уже завтра…
Он как будто только теперь осознал, что происходит, что ждёт их обоих. Кровоподтёк на его боку начал желтеть и немного уменьшился, но теперь Ярт всё время плакал – хотя уже и не от боли – и через слово поминал того самого Бога, которого рьяно хулил со своими дружками‑студиозусами.
– Да, пожалуй, что завтра, – согласился Киан, приставив ладонь ко лбу щитком и вглядываясь вдаль. – Солнце уже садится, пока доедем, успеют закрыть ворота.
Он не казался ни усталым, ни довольным. Его миссия ещё не выполнена. Очевидно, ничто не может помешать ей, и железная пасть святого города, обители Святейших Отцов, уже щерится на горизонте между холмами, готовясь заглотить новые жертвы и с хрустом перемолоть их кости. И всё же Клирик Киан не будет считать свой долг исполненным до тех пор, пока за Эйдой и Яртом Овейнами не закроется с грохотом кованая дверь, из‑за которой выходят только на костёр.
Но до этого остаётся ещё одна ночь.
«Одна ночь, чтобы обмануть меня, Эйда», – шепчет Обличье и беззвучно смеётся тёмными губами: Эйда видит, как они искажаются в ухмылке. Хотя если на это лицо сейчас посмотрит Киан, то ему почудится, будто на синем лике – гримаса печали.
И кто из нас окажется прав, Киан? Кому виднее: тебе, который носит это Обличье, или мне, глядящей со стороны?
Обмани меня, Эйда.
И ещё прежде, чем последняя ночь спустилась на окрестности Батсианы, Эйда Овейна уже знала, что должна делать.
Когда Киан уснул, и его дыхание стало глубоким и ровным (в самую первую ночь, дождавшись этого, она позволила Ярту обрушить камень ему на висок, о Боже…), Эйда осторожно потянулась к свернувшемуся рядом брату и положила холодную ладонь на его губы.
– Ярт, – прошептала она. – Тише, Бога ради. Только молчи.
Он сел, моргая и глядя на неё с беспомощным удивлением – как в детстве, когда она будила его среди ночи, чтобы устроить какую‑нибудь шалость. И словно они были всё ещё в детстве, она давно знакомым жестом приложила к губам палец с обломанным ногтем.
– Молчи. И уходи.
– К‑куда? – заморгав ещё чаще, так же шепотом спросил Ярт.
– Отсюда уходи. Скорее. Беги к городу, там тебя не догадаются искать. Пройди утром через южные ворота, а вечером выйди через северные и… езжай в Найгиль. К морю. Уезжай, уплывай отсюда, за морем они тебя не найдут.
– Да что ты, ты… – от волнения он повысил голос – и тут же сорвался на хриплый, жаркий шепот: – Он же поймает меня!
Она покачала головой. Он смотрел на неё, ожидая разъяснений, и Эйда, опять как в детстве, взяла в ладони его худое бледное лицо. И тогда Ярт вдруг увидел, что синий узор, змеящийся на коже её руки, ярче и чётче, чем тот, которым заклеймён он сам.
– Оно чует своё отродье. Если я останусь, он будет спокоен. Он не поймёт сразу, что ты ушёл. Я его отвлеку.
– Но как же ты сама, Эйда, он ведь тебя… он тебя убьёт, когда поймёт, что ты его обманула!
И тут она улыбнулась. Впервые улыбнулась за эти долгие страшные дни.
– Беги, Ярт. Оставь коня, по нему тебя могут найти. У тебя мало времени.
Она не стала ждать, пока брат очнётся и сделает, как она сказала. Лишь подтолкнула его в плечо и обернулась к Киану, спокойно спящему рядом с ними. У неё тоже было мало времени.
– Иди, – сказала Эйда не оборачиваясь, и после бесконечно долгой тишины услышала наконец вороватые шаги. Подумала о том, как Ярт будет пробираться к стенам города залитыми лунным светом лугами – и с усилием отмела эту мысль. Она сделала для него что могла. Теперь её черёд.
Эйда встала на колени рядом с Кианом и бережно, не тревожа его сон, отбросила край плаща с левой стороны его груди.
Киан спал, и его Обличье спало – а может, лишь притворялось спящим. Синие веки сомкнуты, скорбно поджатые губы хранят молчание. В уголках рта Обличья Эйда увидела складки – да, те самые складки, что и у Киана. Складки, появляющиеся, когда человек очень много и всегда одинаково улыбается. Грудь Киана слегка вздымалась во сне, и чудилось, что татуировка шевелится и подрагивает, будто вновь восстаёт из пепла, в который её так настойчиво пытаются обратить – так настойчиво и так безнадёжно…
Обмани его, Эйда Овейна.
Она ощутила покалывание в запястье – словно призрак боли в оторванной руке. Какое‑то время не сводила глаз с мерцающей синевы на своей коже. А потом наклонилась и коснулась Обличья пальцами.
И сказала:
– Ты меня слышишь. Я знаю, что слышишь… чем бы ты ни было. Семь лет назад ты пришло в мою жизнь и отняло у меня моего мужчину. Ты сделало его жестоким и безжалостный слугой Бога Кричащего. И я ненавидела тебя за это… ещё прежде, чем ты появилось, я тебя уже  за это ненавидела.
«Если так ты заговариваешь мне зубы, Эйда Овейна, то попробовала бы что‑нибудь другое», – резкий, насмешливый голос в её голове. Голубой узор на руке дёрнулся, норовя вырваться из‑под кожи. Это было больно. Но она не отняла руки. На спокойное лицо Киана падал лунный свет, однако Эйда не смотрела на его лицо. Не на это из его лиц.
– Если бы я знала, – сказала она Обличью, – если бы знала наверняка, что ты такое, я бы… мне бы, верно, духу не хватило. Ярт говорит, что ты дьявол. Дьявол Кричащий, а никак не Бог. А мой отец думал, что именно вы, Обличья, – настоящие боги. Вы не проявление и не рабы Кричащего, но напротив, сам Кричащий – ваш раб. Им вы прикрываете свою истинную мощь, чтобы люди боялись вас меньше, чем вы того заслуживаете… Но я думаю, – добавила Эйда, скользнув пальцами по синим векам и накрыв их ладонью, – думаю, что если и так, всё это не важно, потому что тогда я умру, и Киан тоже… Киан уже мёртв, если это правда. Поэтому…
Она задохнулась. Она не могла сказать это – и была должна. Крепко зажмурилась, задыхаясь, дрожа всем телом, а синий узор всё сильнее разгорался на её руке, соединённой с Обличьем, и становился всё ярче, до белизны, и если бы Эйде хватило сил открыть глаза, она бы увидела, что вся поляна озаряется этим светом.
– Поэтому сейчас я скажу тебе то, о чём я думала, когда он был со мною в эти дни. Когда он пришёл за мной… сказал, что хотел прийти… и… был так жесток. Я знаю, Киан, ты жесток. Я направляла твою жестокость на тех, кто был мне неугоден, и думала, что ты мне во всём послушен. Я играла тобой… я над тобой смеялась. А ты был страшнее, ты был хуже, чем я тебя знала, просто ты любил меня, наверное, раз не показывал мне себя такого… Ты всегда чтил Бога Кричащего, Киан, и тебя оскорбляло моё неверие, но и это ты мне прощал. Ты терпел мои насмешки не потому, что не мог ответить, а потому, что тебе было стыдно за меня. – Она умолкла, вдруг осознав справедливость собственных слов. На мгновение её захлестнул стыд, по сравнению с которым прежнее чувство вины было ничем. – Ты мне показывал себя таким, каким я тебя хотела, Киан. Ты был тем, кого я легко и охотно любила. Но ты не только такой.
Обличье под её рукой, ослепшее, оглохшее, охрипшее от бесполезного крика Обличье (славь Бога Кричащего, пока можешь, славь!) жарко билось в её руке, словно пойманная птица или сердце, вырванное живьём. Эйда открыла глаза и увидела, что Обличье тоже их открыло и смотрит на неё. И тогда она поняла, что глаза у Обличья серые.
И сказала то, что было так трудно признать и сказать:
– И я люблю тебя, Киан Тамаль, и таким тоже. В таком Обличье – я тоже тебя люблю. Тебя всего, со всем, что ты есть. Убей меня, пожалуйста, если сейчас я пытаюсь тебя обмануть. И, прошу, прости, что я от тебя убежала.
Сказав это, она наклонилась и поцеловала Обличье Киана Тамаля – в крепко сжатые синие губы.

Киан никогда не хотел становиться Клириком.
Когда он понял, что без денег, связей и ладно подвешенного языка его карьера в городской страже вовек не сдвинется с места, он решился на единственный путь, способный возвысить его и сделать достойным его избранницы. Он решил стать Стражем Кричащего. Церковь – единственное место в этом насквозь продажном мире, где принимают с равным радушием всех, будь они знатны или безродны, богаты или бедны, как крысы; лишь вера и жажда служения имеет значение. Сильный, рослый, тренированный воин, каким был Киан в свои двадцать лет, имел шансов не меньше, чем прочие. Когда Маргеля назначили сержантом, и Эйда с небрежным непониманием отмахнулась от обуявших Киана разочарования и обиды, а следующим же днём стала заигрывать на прогулке с офицерами из гарнизона – Киан понял, что с него хватит. Он подал прошение в канцелярию Святейших Отцов и несколько дней чувствовал небывалое воодушевление. Дурная слава, которой были овеяны алые плащи, и их жестокий промысел мало его смущали. Ведь Стражи казнят еретиков, предавших Бога, несут людям исполнение воли Кричащего – что же позорного в этой обязанности? Он скрыл от Эйды свой поступок; решил сделать сюрприз, представ перед ней, покрасневшей от удивления и смущения (о, он уже так и видел это мысленным взглядом!), в алом плаще, развевающемся за спиной от каждого его шага. Тогда‑то она поймёт, что он тоже кое‑чего стоит – и что он настоящий мужчина, не боящийся грязной и кровавой работы во славу своего Бога и своей возлюбленной.
Он был счастлив предвкушением две недели. Когда его призвали, он шёл в храм, почти полностью уверенный в триумфе. Но вместо того, чтобы вручить ему бумагу о назначении и отправить в казармы Стражей, его отвели прямо к Святейшим Отцам.
И там, в огромном, гулком, ужасающе пустом зале один из них возложил пергаментно‑прозрачную длань на бритую голову Киана и сказал, что он избран Клириком.
Киан растерялся. Он ничего не понимал. Клирик? Но он подавал прошение на высокую должность Стража! Да, это было дерзко, но… он уверен, что справится. Он сможет. Он сумеет быть таким, если надо.
– Да, ты сумел бы, – ответил на это, улыбаясь улыбкой Клирика, Святейший Отец. – И был бы хорошим Стражем – какое‑то время. Стражем может быть любой воин с твёрдой рукою и верным сердцем. Но не каждый, далеко не каждый способен нести на себе бремя Обличья. Мы призываем Стажей, но Клирика Кричащий приводит сам. Это Кричащий направил твои стопы к порогу храма. Ты избран Клириком, Киан, носивший некогда имя Тамаль, и у тебя десять дней на то, чтобы подготовиться к обряду посвящения.
Он никому ничего не сказал. Ни своим друзьям по караулу, хотя они крепко удивились, когда он внезапно подал в отставку, ни Эйде. Заперся в своей комнатушке в мансарде постоялого двора и сутки беспробудно пил. Он не хотел быть Клириком, но Святейшим Отцам не отказывают. И хуже всего – он не был уверен, что справится. Клирики – это не грубые головорезы, у которых и дела‑то – убивать отступников. Клирик – человек учёный, тонкий, правая рука инквизитора, последнее средство приведения отступника к покорности, вестник смерти, которую несут Стражи на своих плащах, будто на алых крыльях… Это было не то, что он мог делать. Или то?
Ему было страшно. Стражей ненавидели, но и обычных городских стражников не слишком жаловали, и с людской ненавистью Киан был готов мириться. Но Клириков больше, чем ненавидели. Их не понимали.
Он всегда так боялся и так горевал от того, что она не понимала – а он не знал, как объяснить.
Потом ему разрезали грудь золотым ножом, и на обнаженное, трепещущее сердце золотой иглой нанесли рисунок, который он обречён был носить до конца своих дней – его Обличье, его собственное клеймо. Он стал тем, кем мог быть и в глубине души, возможно, хотел. Киан с удивлением обнаружил, что он чудовище. И ещё – что, если отбросить робость, стыд и боязнь показаться нелепым увальнем, он может быть вполне любезен и обходителен со всеми, кто равен ему и даже выше его – и с Эйдой. Но Эйда теперь не имела такого значения, как прежде, – это он тоже понял с удивлением. Все эти столь разные открытия сопровождались одним и тем же, совершенно одинаковым чувством: чистым, как слеза, незамутненным интересом человека, начавшего познавать иную, тёмную часть себя. Он понял, почему не каждый способен быть Клириком. Понял, когда впервые попытался покончить с собой (предварительно замазав своему Обличью смолой губы и глаза) – и обнаружил, что ему не хватает духу.
Зато ему хватало духу жить – жить тем, кем он был, никого не виня в том, что он собой представляет.
Когда Эйда исчезла, Киан подумал, что всё им сделанное было ради неё. И улыбнулся при той мысли – так, как научился теперь улыбаться. И когда через несколько лет его верной службы Богу, или тому, что ему было проще считать Богом, этот Бог потребовал крови Эйды – Киан обрадовался. Он подумал, что такая дерзкая злобливая богохульница, как она, не заслуживает иного.
И вот теперь она стояла перед ним на коленях и лгала ему… лгала?
«Она лжёт тебе, Клирик. В порыве безумия, пока я возрождалось, ты сам посоветовал ей это – солгать мне. Но ты не подумал, что ложь мне – это ложь и тебе».
– Убей меня, пожалуйста, если я пытаюсь тебя обмануть.
«Что же, – подумал Клирик Киан, леденея от гнева, – так тому и быть!»
И тут же: «Нет, нет, её жизнь принадлежит Кричащему. Ты лишь гонец, лишь вестник, Клирик. Ты лишь слуга и страж, ты пёс, чьё дело – искать и сторожить».
Да, подумал Киан, это я. Я такой. Злобный пёс, чьё дело – рыскать и кусать. И она говорит, будто любит меня таким. Она лжёт?
Конечно, она лжёт, Киан. Разве можно такого любить?
И тут она поцеловала его. Не его – Его . То лицо, которое у него было и которое он сам так ненавидел, которого так боялся – и всё равно не мог уничтожить, ни огнём, ни сталью, ни магией. Не мог, потому что оно было им самим.
Клирик Киан Тамаль открывает глаза и видит луну, плывущую в небе, полноликую и величавую. Луна подёрнута сизой дымкой облачков – Киан думает, что к рассвету снова соберётся дождь, и слышит: «Проснись, проснись, проснись!»
Но он ведь не спит.
Резко сев, Киан смотрит на женщину, чьё мокрое, исхудалое лицо блестит во тьме напротив его лица. Нет – напротив его Обличья. Её болезненно тонкие пальцы лежат на его Обличье, и на её губах – синеватый след от губ Обличья, соприкоснувшихся с ними.
– Прости меня, – говорит эта женщина, и он думает, что так давно, Боже, так давно не слышал её голоса! – Ты простишь?
Он чувствует болезненный удар крови в груди и понимает, что что‑то стряслось. Озирается – и изрыгает проклятие, которое вовсе не к лицу Клирику, хотя стражник Тамаль, случалось, сквернословил ещё и не так.
– Ярт! Где этот мальчишка?! Отвечай!
Она смеётся. Немыслимо – она смеётся! Знает, что сейчас он ударит её – и всё равно смеётся. Гладит его онемевшую, отвердевшую кожу там, где татуировка, и говорит:
– Он ушёл, пока я заговаривала тебе зубы. А ты заслушался меня и не заметил, верно? Я не знала, сумею ли, и не могла рисковать… Прости, в этом я тебя действительно обманула. Я же всё‑таки женщина.
И хитро улыбается – как обычно, когда знает, что ему нечего ответить. Такая дерзкая! Такая жестокая, злая девчонка…
Но он ведь тоже зол и жесток – выходит, они хорошая пара.
– Иди ко мне, – говорит Эйда и, наконец отняв руку от его груди, протягивает её ладонью вверх, улыбаясь сквозь слёзы, блестящие в глазах, что в ночной темноте кажутся лиловыми. И Киан думает, что, несмотря на эту грязь, и кровь, и худобу, и лохмотья, она всё ещё так красива.
– Иди ко мне, Киан, – говорит Эйда.
И он идёт.
Синие линии на его груди, такие же слепяще яркие теперь, как линии на её запястье, набухают, словно вены, бугрясь и лоснясь. С надрывным воплем они прорывают кожу, выбираясь наконец на волю (всё это время, думает Киан с безграничным изумлением, я был для него тюрьмой), вспыхивают в последний раз и падают в ладонь Эйды яростно пульсирующим иссиня‑багровым сгустком. Змейка Эйды тоже отделяется и торопливо скользит по её кисти к этому сгустку, стремясь поскорее вернуться к нему, слиться с ним. Змейка прыгает в сгусток, застывает на нём синей жилкой – и в этот миг всё становится на свои места, всё становится ясно, и Киан с тоской и горем думает о других таких змейках, многие из которых покинули его и погибли, став частью людей, которых он обрёк на смерть, – и тут же понимает, что это было правильно и справедливо.
На ладони Эйды дрожит и пульсирует, переливаясь багрянцем и синевой, его собственное сердце.
И тогда Эйда поднимает левую руку, раздирает пурпурный бархат платья и прижимает сердце Киана к своему телу, прямо над белым упругим холмиком левой груди.
Киан смотрит, как его сердце, трепеща и вздрагивая, медленно сливается с ней, светлеет, меняет цвет, обретает линии и черты. И уже очень скоро с груди Эйды на Киана смотрит лицо, которое он без труда узнаёт, потому что это его лицо.
Только глаза у него теперь открыты, и они синие.
– Что ты наделала? – говорит Клирик Киан голосом столь слабым, что сам страшится этого – он ведь так не хочет быть перед ней слабым. – Отдай… отдай мне его!
– Не могу, – качает головой Эйда Овейна. – Оно моё. Но ты сможешь пользоваться им, когда захочешь. В любой миг, ты только скажи. Я разрешу.
Говорит это и смеётся, и плачет. Над безжалостными стальными шпилями Бастианы всходит солнце, но Киан не видит его, потому что небо вновь заволокли облака.
Эйда встаёт с земли, и он встаёт вместе с ней. У него ужасно болит грудь и голова. Он растерян, ему страшно, он не знает, что ему теперь делать. Он поклялся служить Богу Кричащему, но теперь не сможет сделать то, что обещал. Если он способен предавать свои клятвы, разве она сможет его такого любить?
Лошадь, щиплющая траву в стороне, поднимает голову, смотрит на них влажными карими глазами и удивлённо всхрапывает.
– Пойдём, – говорит Эйда. – Может, мы ещё успеем нагнать Ярта.
– Я не могу. Он…
– Он тебя простит, – говорит Эйда и берёт его за руку.
И Клирик Киан Тамаль думает, что ему, видимо, до конца своих дней придётся просить прощения.

Людмила Климкина
Глаза Бога

Дорога наконец обогнула скалу, нависавшую над поворотом, словно грозя раздавить каждого, кто рискнет проехать или пройти под ней, и замок Талль предстал перед всадниками во всем великолепии, во всей своей грозной мощи. Впереди оставался последний недолгий подъем, да и дорога стлалась все более и более полого, поэтому спешить не было никакого смысла. До вечера еще достаточно времени.
Молодой человек, возглавлявший маленький конный отряд, перевел взгляд на обрыв, темневший слева. После недолгого колебания он подъехал к самой кромке. Взор его устремился вниз, к подножию этой необычной горы, вершина которой была срезана ровно настолько, чтобы человеческая твердыня могла угнездиться на плато, словно созданном для того, чтобы дать прибежище Избранным. Дорога здесь подходила слишком близко к обрыву, а внизу, на дне пропасти, несла свои воды Ильма, стиснутая двумя каменными грядами. Во всех поездках в Замок на вершине, на этом самом месте, лишь только он огибал Разбойничью скалу и река под отвесной стеной открывалась взгляду, глаза его сами невольно устремлялись в этот поток. Высота завораживала…
Всадник с трудом отвлекся, окинув взглядом противоположную стену, в которой темнели отверстия пещер. Все горы в этой местности изрыты тайными ходами и пещерами. Некоторые продолбили в теле гор христиане‑подвижники, другие – вообще неизвестно кто, а есть и такие, что существуют с очень давних времен, может, с таких древних, что в них случалось бывать и великим предкам. Неужели все знаки этого пребывания успело стереть время? Нет, будь он на месте Рудольфа, то искал бы, не жалея усилий. Ведь недаром именно здесь высится замок Талль. Он вырос на вершине, но корни его, как у зуба, гораздо глубже проросли внутрь горы. Хотя кто об этом подозревает?
Уже собираясь трогаться, он снова напоследок скользнул взглядом к реке. Так высоко! Ему, уроженцу плоской, как стол, местности, даже эти жалкие северные отроги настоящих гор внушали уважение. А вот дядя Рудольф грубо высмеял его восхищение в первый же раз, когда ему довелось побывать здесь. Было ему тогда всего двенадцать лет, когда он с отцом и старшими братьями посетил Талль впервые. Но уже тогда он не любил насмешек. Со временем недовольство переросло в какую‑то болезненную ярость, и он испытывал эту ярость даже тогда, когда над ним просто добродушно подтрунивали. Но нет! Для них для всех он был слишком умен, чтобы выказывать свои истинные чувства, и просто откладывал их пренебрежение в кладовые памяти. До поры до времени. Даст Бог, придет день, когда все изменится.
Он уже тронул поводья, когда за спиной началось нечто невообразимое. Ржание, переходящее в храп, испуганные вопли, топот, грохот падающих камней. Он резко обернулся. Сразу трое из его небольшого отряда – верно, те, что опомнились первыми, – пытались сдержать обезумевшую лошадь, вставшую на дыбы прямо у самого обрыва. Из‑под задних копыт уже осыпалась почва, лошадь никак не могла выбраться на твердую поверхность, и это приводило животное в еще больший ужас. Незавидна была бы участь ее молодого седока, который, как видно, растерялся до крайности. Странное дело, но его нечленораздельные вопли и побелевшее от страха красивое лицо вызвали лишь досаду у предводителя маленькой кавалькады.
Должно быть, лишь минуту продолжалась эта борьба на обрыве, но все участники ее совершенно обессилели. Как только животное удалось оттащить хоть немного, и у молодого человека появилась возможность спрыгнуть, он буквально скатился в пыль, отполз чуть‑чуть, чтобы копыта беснующегося животного не задели его, и лежал так до тех пор, пока животное наконец не утихомирили. Однако как только пострадавший немного отдышался, он снова вскочил на ноги и с перекошенным от ярости лицом, шатаясь, двинулся на одного из своих спасителей, на ходу вытягивая меч из ножен.
– Прекратите, Виттенбах, – властно приказал ему предводитель отряда.
И видя, что его слова не произвели должного эффекта на юношу, небрежным кивком указал на него остальным.
Четверо из сопровождавших своего господина всадников явно должны были служить ему охраной. Даже если бы они не были вооружены до зубов, их военная выправка бросалась в глаза, несмотря на вольное платье, в которые они были одеты. Встреть их здесь кто‑нибудь знакомый, он нимало подивился бы отсутствию гербов и традиционных красно‑белых цветов, которыми они обычно щеголяли. Они‑то и бросились по первому жесту на ослушника, и лишь несколько мгновений понадобилось им, чтобы схватить и обезоружить его. Но даже в их руках он все еще дергался, выкрикивая ругательства.
– Гийом! – строго окликнул господин.
Немолодой длинноносый человек у края обрыва, на которого и был направлен весь гнев молодого Виттенбаха, без единого слова снова вложил оружие в ножны. Он был много старше и хладнокровнее своего противника, и на его лице сейчас было написано полное безразличие, хотя дыхание было еще тяжелым и прерывистым после значительных усилий. Он был одним из тех троих, что удержали от падения в пропасть юношу, выкрикивавшего сейчас оскорбления.
Человек, отдававший здесь приказы, подъехал ближе.
– И что же произошло? – без сочувствия в голосе осведомился он.
– Да он хотел сбросить меня! – срывающим голосом прокричал плененный зачинщик схватки в лицо своему господину, хотя тот находился совсем рядом.
Филипп лишь поморщился от крика и перевел взгляд на Гийома.
– Совсем нет, ваша светлость, – хладнокровно ответствовал тот. – Просто он подъехал слишком близко к краю дороги. Дорога тут узкая! – Он развел руками. – Испугался его конь. А тут моя лошадь возьми и задень его…
– Врешь, собака! – заорал молодой человек, но сразу же замер, повинуясь мановению руки всадника, высившегося над ним.
– Дай ему коня, – приказал Филипп одному из солдат. – И трогаемся.
Он развернул своего коня, показывая, что история исчерпана. Конечно же, он знал, что все только начинается. Этот глупейший случай может стоить ему Гийома, если получит продолжение. А уж продолжение он получит, можно не сомневаться. У отца этого Виттенбаха связи широкие. И что хуже всего, он вхож к отцу Филиппа, иначе никогда бы не быть этому дураку, молодому Виттенбаху, в его свите.
Они слишком замешкались у этой скалы. Филипп окриком взбодрил своих спутников, и кавалькада снова тронулась в путь. Гийом теперь замыкал отряд, хотя обычно он держался ближе к хозяину. Солдаты переглядывались. Уж они‑то знали, что случилось. Да и господину их это было хорошо известно. Во время всего подъема к Замку на вершине, когда позволяла ширина дороги, кони этой парочки шествовали за Филиппом бок о бок, словно боясь уступить друг другу место. Но в нескольких местах, где дорога небезопасно сужалась и приходилось растягиваться гуськом, чтобы кони не переломали себе ноги, между этими двумя разгоралась настоящая борьба за первенство. Странно, потому что не могло между ними быть никакого соперничества. Их платье и оружие отличались столь разительно, что не могло быть никакого сомнения – за место под солнцем боролись отпрыск знатного дворянского рода и слуга‑простолюдин, добротная и не без щегольства экипировка которого, однако, свидетельствовала о немалом благоволении к нему хозяина.
Судя по взглядам, которыми украдкой награждали друг друга эти двое, неприязнь между ними была нешуточная. Да и что говорить: чтобы какой‑то обнаглевший простолюдин так вот запросто оттирал отпрыска благородного рода, да еще оруженосца, исполняющего долг, который в теперешние времена стал гораздо менее опасным, но не менее почетным! А сколько славных надежд лелеял этот молодой человек еще совсем недавно! Однако похоже было на то, что надеждам его уже не суждено сбыться, а незаурядным способностям, кои заложены в нем природой, предстоит в будущем пропасть втуне. И все лишь потому, что человек, ненавистная сутулая спина которого мелькала впереди, этот человек, который мог его возвысить, сразу проникся к нему плохо скрытой неприязнью. Ведь спит и видит, чтобы от него отделаться! Почему же фортуна так благоволит к тем, кто рождается не на своем месте?
Действительно, глядя на этих людей и наблюдая строгие и правильные черты лица и благородную осанку оруженосца, а также его дорожный костюм, говорящий о присутствии изысканного вкуса и весьма солидных средств, можно было легко спутать этих двух людей. В облике юноши сквозило достоинство, спору нет, но по прихоти судьбы кровь императорской династии текла в жилах другого. Нескладная сутулая фигура этого другого маячила впереди, и лишь ему суждено было отдавать здесь приказы. И обратив назад свое бледное, обезображенное угрями лицо, своим резким голосом он снова торопил отряд безо всяких оснований, хотя сам был первой причиной остановки. Он всегда был таким. И никого и в медный грош не ставил. Даже своего отца. Но к своему камердинеру он питал совсем иные чувства.
Француз Гийом, которого непонятно каким ветром занесло так далеко от дома, пользовался полным доверием своего господина. Все секретные поручения, а их было немало, проходили через его руки. Попал он в дом своего будущего господина, когда тот был еще зеленым юнцом, и как‑то так незаметно, со временем, стал незаменимым, наивернейшим его помощником. Пожалуй, из всех, кто окружал Филиппа, только он один, Гийом, смотрел на него с уважением. Даже с обожанием. А вот откуда оно бралось, слуга не смог бы объяснить даже себе. Иногда бывает, что люди проникаются почтением к тем, кто покровительствует им и благодетельствует. И доверяет. Сам же Филипп верил в то, что среди тех, кто окружает его повсеместно, лишь слуга Гийом видит дальше своего носа, и лишь он один чувствует нечеловеческую силу, живущую внутри Филиппа, за этой оболочкой. И перед ней преклоняется.
Как бы то ни было, но преданность Гийома была безграничной, соперничая только с его исполнительностью, и, как ни странно, самым близким человеком для своего господина – если слово «близкий» вообще могло казаться уместным при одном только взгляде на Филиппа – был не кто иной, как Гийом. Он заслужил это доверие капля за каплей в течение последних двенадцати лет и ревниво смотрел на всех этих выскочек из свиты своего господина. Да и не столь ревниво, сколь насмешливо. Особенно на этого фон Виттенбаха, который так надулся, что, гляди, сейчас лопнет. Да что он такое? Смазливое личико да важности больше, чем сам он весит. А что еще? Ни ума никакого, ни сердца. А все туда же. Гийом сплюнул на камни. Не посмеет он его, Гийома, тронуть, а тронет – так посмотрим. Пока что благосклонность Филиппа защищала его от многого, что могло бы статься, веди он себя так вольно еще где‑нибудь.
Дорога между тем уже почти подвела небольшой отряд к замку. Видно было, что раньше ее уже не раз поправляли, но на самом деле нужно было все делать заново. Кони то и дело оступались в глубокие колеи, разбитые повозками за сотни лет. То у одного, то у другого срывалось крепкое словцо. Дядя Рудольф лишь полтора десятка лет этим замком владеет. Он, конечно, многое успел сделать, но до этой дороги руки не доходили. Единственным, кто помалкивал, несмотря на все неудобства, был сам Филипп. Он нервничал. Сознание своей силы снова будоражило его. Дома, вдалеке отсюда, среди утомляющей тело и душу посредственности, лишь умом сознаешь свое величие… а здесь, при приближении к замку, и потом, когда братский круг замыкается вокруг тебя, чувствуешь это сердцем. И Истинный Бог является во всем своем великолепии, и глаза Его смотрят на тебя, и голос Его раздается внутри.
И вот он, Замок на вершине. Зрелище этих мощных стен всегда впечатляло Филиппа. Если бы кому вздумалось их разрушить, ему пришлось бы основательно потрудиться. Лишь внутренние здания были сложены из «легкого» камня, почти весь периметр замка защищали стены и башни, сложенные огромными глыбами камня породы твердой и неподатливой. Причем, что несказанно удивляло теперешних владельцев замка, эти глыбы так плотно прилегали одна к одной, что, казалось, склеивающий состав между ними не был вовсе необходим. Этот замок удалось взять лишь дважды. То есть в доступных новым владельцам манускриптах определенно сообщалось лишь о двух попытках взятия этой неприступной твердыни, увенчавшихся успехом. И в обоих случаях упоминалось об измене в рядах защитников.
Как удалось первым строителям замка возвести укрепления столь мощные, да еще и на самой вершине? Можно было лишь гадать, но для Филиппа, как и для каноника Роша и дяди Рудольфа, было очевидно: здесь не обошлось без вмешательства высших сил, что воздвигли эту твердь для хранения какой‑то святыни. Но люди, которым доверена была эта миссия, позорно пренебрегли ею, и поэтому недостойным довелось утратить замок. И он переходил из рук в руки вместе со всем обширным ленным владением, к которому принадлежал, и лишь когда двоюродный дядя Филиппа наконец прибрал его к рукам, этот оплот будущей Справедливости вернулся к Избранным, и миссия могла возобновиться.
Наверху уже гремели трубы, их ожидали. Тяжелые ворота начали медленно разъезжаться наружу. Маленький отряд опередил хозяев замка. Они подъехали к воротам раньше, и Филипп ждал, не спеша проникнуть внутрь прежде чем створки не распахнутся до конца и не застынут, дрогнув последний раз. Только тогда он проследовал внутрь, на обширное подворье.
Внутренняя часть замка уже не поражала воображение так, как его внешние укрепления. Внутренние постройки неоднократно перестраивали, особенно за последние два века безвластия, когда замок переходил из рук в руки. Каждый раз, когда Филиппу приходилось бывать здесь, боль возникала в его душе, ощущавшей несоразмерность и несоответствие невидимого сердца замка его внешнему величию. Помимо воли он обращался к мыслям о том, как мало осталось их, Избранных, и какой путь суждено еще им пройти для восстановления былой мощи Царства Справедливости и его былого величия.
Рудольф появился в проеме над центральной лестницей. Его обычный картинный жест, когда он театрально развел руки в стороны, словно заключая племянника в объятия, как всегда, заставил Филиппа содрогнуться. Никогда не было между ними родственной приязни, но для непосвященных, таких как этот фон Виттенбах, например, их притворная дружба была единственным оправданием столь частых визитов в Талль. Отец даже считал, что его двоюродный брат Рудольф приобрел слишком большое влияние на Филиппа, и не раз выражал сыну свое неудовольствие, но визиты в Замок на вершине не стали реже.
Филипп также изобразил подобие приязни на лице, спрыгнул с коня, опершись на услужливо подставленное плечо Виттенбаха, и стал не спеша подниматься по лестнице. Все в нем кипело от ярости. Это не он должен был подниматься к Рудольфу, а тот спускаться к Филиппу, но каждый раз дядя нарушал порядок, словно снова и снова показывая окружающим, что между родственниками столь близкими по крови и по духу неуместны церемонии. И каждый раз Филипп, постояв, как дурак, у подножия лестницы, был вынужден взбираться сам, скрежеща про себя зубами, но с улыбкой на лице. А после того, как они заключали друг друга в объятия, любые объяснения на людях становились неловкими, наедине же это было бы похоже на проявление слабости, чего Филипп боялся больше всего, и поэтому приходилось терпеть каждый раз дядины выходки. Так хозяин замка утверждал свое превосходство над Филиппом, словно намекая, что если в иерархии светской он и стоит ниже, то в иерархии Братства они почти равны.
Уже на середине подъема он ощутил, как привычно заныли виски. Это оставалось для него загадкой. Каждый раз по прибытии в Талль, а иногда уже и на подступах к замку, у него начинала болеть голова. Иногда все ограничивалось непонятным давлением и слабым покалыванием в висках в течение нескольких дней, а иногда доходило до таких болей, что приходилось спешно покидать замок, потому что никакие средства не помогали, кроме отбытия. Как только они выезжали из замка, боль начинала таять до тех пор, пока голова не становилась легкой и ясной. Этого не мог понять никто, ибо только на Филиппа Замок на вершине производил такое необъяснимое действие. Лишь каноник Рош однажды, загадочно смотря в глаза, намекнул ему, что миссия Филиппа и Замок на вершине связаны столь сильно, что связь эта проявляется каждый раз, когда он, Филипп, оказывается здесь. Когда‑нибудь все станет явным, но не сейчас. Этот великий человек определенно что‑то знал, просто Филиппу еще не пришла пора об этом услышать. Сейчас каноника не было рядом с Рудольфом, хотя он любил Филиппа и часто встречал его здесь вместе с хозяином замка. Но Рош наверняка захочет еще увидеться с ним перед началом обряда как его духовный отец, так что им еще предстоит сегодня встретиться.
Филипп поприветствовал Рудольфа, а про себя подумал: «Сколь же лицемерно и самодовольно это жирное отродье! Он хочет показать, что не ниже меня, потому что среди Избранных он слаб. Миссия его – лишь служить укрытием нам. Он значит здесь немного, да и то… лишь потому, что посчастливилось стать хозяином замка Талль благодаря моему деду. И еще потому, что Советник Рош благоволит ему. Да если бы он хоть раз отважился проявить неповиновение, его бы уже не было!»
В злости он обычно всегда сгущал краски и награждал виновников своей ярости нелестными эпитетами. На самом деле эрцгерцог Рудольф не был жирен. Это был весьма дородный, грузный мужчина, но рядом с Филиппом, отличавшимся худобой и некоторой нескладностью, он казался толще и ниже, чем на самом деле. На преувеличенно радушные слова приветствия Филипп отвечал односложно. Он сделал над собой усилие, стараясь сказаться несколько уставшим с дороги, чтобы отсутствие обычной учтивости не было сочтено оскорбительным. Все равно за притворной рассеянностью он краем глаза заметил, что физиономия дяди приобрела кисловатое выражение, и это настолько примирило его с обстоятельствами, что он даже изволил чем‑то поинтересоваться у дяди. Конечно, все уже здесь. Ждали только его, Филиппа. Но вот уже и он здесь, и в пиршественную залу можно подавать обед. В это время они уже продвигались по внутренним коридорам, и Филипп бесцеремонно вышагивал перед дядей, потому что хорошо знал дорогу в покои, которые во время его пребывания в замке отводились только ему.
– Я не буду обедать, вы же знаете, дядя, – обронил он, обернувшись к левому плечу, из‑за которого доносилась дядина болтовня.
– Конечно же, я знаю. Но велел все равно подождать, потому что знаю также, что вы, Филипп, иногда изменяете своим обычным привычкам, – прошелестела за спиной эта ехидна своим приятным бархатным голосом.
Филиппу часто припоминали его непоследовательность, которую он почитал одной из своих величайших слабостей, даже презирал иногда, но сделать это так едко, прикрываясь заботой о племяннике, ужалить в самое сердце, мог только дядя Рудольф.
– Только не сейчас, – процедил Филипп, еле сдерживаясь. И попытался направить разговор в другое русло: – Проследите, чтобы не забыли доставить облачение. И передайте Советнику Рошу, что я буду ждать его. В любое время, когда он освободится.
– Он уже извещен, – при упоминании о канонике дядя посуровел. – Облачение уже в ваших покоях.
Филипп уже держался за дверное кольцо, но, вспомнив вдруг еще кое‑что, круто обернулся.
– Да, дядя… Со мной приехал этот Виттенбах…
Тот кивнул.
– Я заметил этого новенького оруженосца. Смазливый мальчик.
– С ним поосторожнее.
Глаза Рудольфа опасно сузились:
– Соглядатай?
– Нет, – Филипп махнул рукой, – вроде недалекий малый. Но подозрительно услужливый. И, – он поднял указательный палец вверх, – я не знаю, зачем отец его ко мне приставил. Он слишком настаивал на его назначении. Этот Виттенбах может оказаться проворнее, чем кажется.
Дядя снова кивнул.
– Я приставлю к нему кого‑нибудь.
– И Гийом за ним присмотрит. Но это… ненадежно. Сам Гийом знает лишь то, что меня нельзя беспокоить, когда я здесь, в этом замке. Я все время думаю, когда же он сам начнет… проявлять любопытство. Он ведь проныра.
– Ладно. И за ним кого‑нибудь приставлю.
Филипп наконец затворил за собой дверь. Все внешние тревоги остались там, за порогом, теперь надлежало сосредоточиться. Он сделал несколько шагов в глубь своих покоев и медленно оглядел знакомую обстановку, чтобы обрести равновесие. Он перевел взгляд на новые фрески на стенах и улыбнулся. На этот раз на стене красовался Страшный суд во всех подробностях. Все‑таки дядя Рудольф большой выдумщик по этой части. Филиппу даже на мгновение стало интересно, кому же предназначались эти рисунки.
У дяди Рудольфа порой рождались великолепные идеи, которые он воплощал в жизнь с неуемной страстью и фантазией. Ну кому пришло бы в голову украшать фресками стены еще где‑либо, кроме пиршественной или каминной залы или часовни? Только ему. Однажды он приютил у себя в замке Никколо Сканти, никому не известного тосканского живописца, покинувшего родину из‑за каких‑то суровых разногласий с законом. Неизвестного по причине крайней молодости, а не в силу отсутствия таланта, это было видно по его настенной живописи и портретным работам, некоторые из них Филиппу уже приходилось видеть. Он был еще в поре ученичества, когда с ним приключилась какая‑то темная история, подробности коей были Филиппу неизвестны, да и неинтересны. Рудольф приютил его, а позднее Никколо стал членом Братства. Разве не причудлив рисунок судьбы?
Его талант не остался незамеченным титулованным покровителем. С определенного времени эрцгерцог сделал в замке Талль одну из своих постоянных резиденций. Связи его были весьма обширны, а количество интриг, которые он умудрялся одновременно проворачивать, поражало воображение. Но как ему это удавалось, как он ухитрялся почти всегда добиваться своих целей, мало кто знал. У дяди Рудольфа был один секрет. Гостям в его замке всегда отводились лучшие покои, те самые, где пребывал и Филипп по своем приезде в замок. Но подготовка к визиту важного гостя или гостей начиналась еще загодя. Рудольф не жалел никаких денег на подкуп слуг и служанок, на то, чтобы узнать самые интимные подробности жизни, а главное, все тайные страсти и страхи своих гостей. Вызнав это, он давал поручение Сканти, и тот принимался за работу. Он разрисовывал стены в покоях библейскими сюжетами, напоминающими присутствующим о том, что они не хотели бы вспоминать, выпячивающими то, чего они не хотели бы видеть. Или же совсем наоборот. В вечернее и ночное время светильники, закрепленные на стенах строго в определенных местах, освещали своим призрачным светом эти картины, и те оживали. Ибо таков был талант Никколо Сканти, а власть над людьми, даже незримая, пьянила его, побуждая изобретать все новые и новые чудеса настенной живописи. Придраться визитерам было не к чему, но после одной или двух ночей в этих роскошных покоях мало кто мог противиться предложениям эрцгерцога в надежде покинуть наконец этот гостеприимный кров и настойчивого хозяина. У Сканти всегда была работа, фрески часто сменялись в замковых покоях.
Филипп снова улыбнулся. Уж его‑то не пугал Страшный суд. Ему были известны эти маленькие дядины хитрости. В остальном же все было так, как он привык видеть. Узорчатые плитки на полу, небрежно прикрытые у подножия огромного ложа медвежьими шкурами, камин в дорогих итальянских изразцах, часть стены, не использованная живописцем, затянута затканной гербами камкой приятного для глаз зеленоватого цвета, который всегда нравился Филиппу. Льняной полог кровати в тон придавал этим сумрачным покоям уют, даже темная ореховая мебель их не портила. Распятие над кроватью и небольшой алтарь в углу были явно предназначены для других гостей. Как и молитвенник рядом с алтарем.
После беглого осмотра он сбросил наконец тяжелый дорожный плащ и, швырнув его прямо на пол, подошел к окну. Солнце начинало клониться к закату, но времени было еще достаточно. Может статься, что советник Рош еще зайдет к нему. Филипп уже настроился на торжественный лад, но ему все равно очень хотелось увидеть каноника. Голова уже была сжата болезненным обручем, но он привык к этому. Те, чья миссия высока, всегда страдают больше остальных, так говорит его наставник. К тому же он сегодня ничего не ел, как и всегда в такие дни, лишь выпил немного воды еще утром, и голова кружилась слегка. Но этому обычаю Филипп не изменял никогда. Так он лучше чувствовал тот миг, когда в тело начинали вливаться неземные силы, наполняя его жизнь радостью. Ради этого можно было немного пострадать. Здесь, в замке, в Центральной башне, где находился этот покой и где немного ниже размещались покои самого эрцгерцога, а выше – каноника, действовали иные силы. Филипп начинал ощущать это уже вскоре после прибытия. Сначала у него начинала кружиться голова, затем гудело в ушах, хотя дядя утверждал, что снаружи Центральной башни находится какая‑то хитрая система труб, построенная давным‑давно – ведь Центральная башня почти не перестраивалась, – и ветер, гуляя по трубам, вызывает этот звук в ушах обитателей башни. Чувства, которые эта сила порождает в живущих в замке, зависят от направления и силы ветра. Иногда это небывалый подъем души, иногда ощущение силы, а иногда – угнетение и робость духа, и страх, и даже ужас. Но Филипп мало верил в это. Он приезжал сюда вместе с разными ветрами, но душа его всегда находила здесь то, чего ей не хватало там, дома.
Он не заметил, как простоял перед окном больше часа, наблюдая за движением солнца, и когда он вздрогнул от напористого стука в дверь, посторонний наблюдатель мог бы заметить, как изменилось его лицо за этот небольшой промежуток времени. Его невыразительные черты заострились немного, а глаза, обычно такие водянистые, потемнели, в них появился странный блеск, которого не было раньше. Вместо того чтобы откликнуться, он сам пошел к двери, и видно было, что походка его стала более грузной, словно он внезапно потяжелел. Он сам открыл дверь, отступил назад и склонил голову.
– Я рад, что вы нашли для меня время, – сказал он, и первый раз за долгое время радость прозвучала в его голосе.
Каноник Рош ворвался стремительно, как ветер, и сразу же заключил Филиппа в объятия.
– Я ждал твоего прибытия, брат, – произнес он своим звучным голосом и сразу заполнил собой обширный дверной проем. Нескрываемая радость звучала в его голосе.
– Сегодня у нас великий день!
Филипп вопросительно поднял глаза. В обществе своего наставника ему почему‑то никогда не хотелось говорить, лишь внимать. Этот человек не походил ни в коей мере на обычного священнослужителя, латы и меч ему были бы более к лицу, нежели сутана. Его облик выдавал недюжинную силу и ловкость, его походка была всегда упругой и стремительной, а орлиный профиль так и просился чеканить его на монетах. Нет, не для участи священника был он рожден, а чтобы повелевать. Даже голос его, звучный и красивый, был предназначен не для проповедей с церковной кафедры, а для того, чтобы отдавать команды на поле боя. Но случилось так, что каноник Рош оказался капелланом в замке Талль, и скромная роль эта ему пришлась по душе, хотя, если копнуть поглубже, отнюдь не дядя Рудольф был истинным хозяином Замка на вершине, на самом‑то деле. На Советнике Роше лежала огромная ответственность за этот временный оплот будущего Царства Справедливости. Он был действительным членом Совета Тринадцати, то есть в иерархии Братства достиг таких вершин, о которых Филипп, в жилах которого текла кровь голубого цвета, не мог даже и мечтать. И это был единственный человек, пред кем Филипп склонял голову с восхищением. Именно он открыл когда‑то Филиппу его древнее происхождение и назначение, он дал постигнуть ему свою силу и открыл Истинного Бога.
– Великий день, – пояснил Советник, – сегодня мы не только очистим души для наших собратьев, чтобы они могли присоединиться к нам, но и примем в лоно свое новообретенных братьев. Сегодня Великое Солнцестояние.
Филипп не понимал. В день летнего солнцестояния всегда принимали новых братьев, после испытания, конечно.
– Для тебя сегодня тоже… испытание, – тут Филипп затаил дыхание.
Рош продолжал:
– Братство довольно тобой! – Он немного потянул паузу. – Совет считает, что ты можешь перейти на следующую, более высокую ступень, – и он довольно улыбнулся, видя растерянность на лице Филиппа. – Первое Посвящение. Это я рекомендовал тебя. Не надо, – в его голосе вдруг прорвались резкие металлические ноты, – не надо пустых слов благодарности. Единственное, чем ты можешь отблагодарить Братство, – лишь служа ему. На благо его и его членов, – он возвысил голос, – на благо нового порядка и Высшей Справедливости.
Филиппу стало стыдно. Конечно же, не время пустых слов, но действия. Те несколько лет, что ему довелось провести в Братстве, он лишь выполнял по мере сил предписания и поручения Совета, хотя и под ним были братья мелких рангов, и они повиновались ему. Но теперь он получит неизмеримо большую власть, войдя в круг Первого Посвящения, и право решать за других. И еще одно право, одну возможность, которая была ему дороже всех других: проникновение в древние знания, что открываются только Посвященным. И сила его возрастет многократно.
– …со временем можешь стать членом Совета, – ворвался голос наставника в его мысли, и он встрепенулся.
Каноник Рош явно наслаждался произведенным эффектом, однако видно было, что он спешит: слишком много еще нужно сделать, да еще и думать о безопасности, ведь под этой крышей, кроме братьев, собралось много непосвященных. Челядь, охрана, праздный люд. И хоть все это заботы эрцгерцога – иначе зачем он здесь еще нужен, – Рош любил проверять все сам. Тем более что сегодня здесь присутствуют еще трое членов Совета, кроме него, случай небывалый. Естественно, инкогнито. Не может член Братства знать в лицо более одного члена Совета. Этого требует безопасность. Поэтому беседа с Филиппом получилась недолгой, и каноник быстро растворился в темном дверном проеме, из которого возник незадолго до того.
Филипп остался один. Он уже чувствовал эту приятную расслабленность и отчужденность от мирского. Несмотря на усилившуюся головную боль, внутри тела разлилось чудесное светлое чувство, предшествующее скорой трансформации. Он хорошо знал это ощущение, и ничто не приносило ему такой радости, как предвкушение чуда перевоплощения. Он потянул верхние завязки своего камзола и двинулся к ложу, на котором братьями‑распорядителями было предусмотрительно разложено облачение. Он раздевался не спеша, бросая свое платье прямо на пол. И все медленнее становились его движения, и все больше и больше внутреннее ожесточение проступало в его чертах и даже в самых мелких его жестах. А он в эти минуты словно чувствовал, как душит его этот мир, как пытается наложить на него свои жадные лапы, затянуть в человеческий водоворот, чтобы уже никогда не выпустить. И он яростно сбрасывал с себя его, слой за слоем, и чудесная легкость вливалась в его члены. После обретения этой легкости на него всегда опускалось спокойствие, когда ничто уже не может поколебать адепта. Лишь только в этом состоянии можно обращаться к Богу.
Он в последний раз пнул свое платье, разлетевшееся по половине залы, и приступил к облачению. Тонкие бело‑черные одежды, пропитанные каким‑то чудесным ароматическим составом, секрет которого ему не был ведом, приятно прикоснулись к коже. Он словно возвращался домой после долгого путешествия, возвращался к своим истокам. Когда он дошел до облегченных лат, то немного поморщился – не хотелось нести на себе лишнюю тяжесть, – но его роль в сегодняшнем ритуале обязывала, и, вздохнув с сожалением, он продолжил облачение. В одиночку сделать это было делом непростым, и можно было принять помощь братьев‑распорядителей, но Филипп предпочитал проводить это время наедине с собой и Богом. В эти минуты чужое присутствие ему претило. Убранство его довершил нагрудник с символом Веры Братства – глазами Бога, устремленными денно и нощно на детей своих, и белый плащ, на задней поверхности коего красовался тот же символ. Лишь маска осталась покоиться на ложе сиротливым пятном, ее время еще не пришло.
В последний раз Филипп подошел к окну, прежде чем затворить узкие тяжелые ставни, и по привычке окинул взглядом ту часть замкового двора, которая была доступна из узкого окна башни. Они бегали там по двору, точно муравьи. Солнце уже спряталось за горами, и бледный свет, который оно еще оставило пока на земле, должен был вот‑вот померкнуть. Замок готовился к этой ночи, как к осаде. Филипп смотрел на эту суету во дворе со своей высоты очень недолго, прежде чем погрузить комнату почти в полную тьму, лишь две длинные свечи в канделябре продолжали гореть, бросая отсветы на стены. Он открыл резной шкаф у алькова и достал из него другие свечи, непривычно толстые и низкие. Кроме того, они были необычного воскового оттенка, светлого или темного, такие ярко‑охристые и темно‑розовые свечи нельзя было заказать в простой свечной лавке. Он зажег их все. И расставил широким кругом в центре залы, отшвырнув остатки своего прежнего платья и медвежьи шкуры, покрывавшие полы. А потом он сел в центре круга и замер с закрытыми глазами, держа руку открытой ладонью под сердцем.
Он шептал неизвестные слова молитвы, которым его научили несколько лет назад, которых он не понимал, но, как ему казалось, всегда знал в своем сердце. Он повторял и повторял, и потерял счет времени. Свечи нагрели воздух в зале, они испускали все тот же приятный запах, который он так любил. Казалось, их аромат заполнил все вокруг, каждую клеточку его тела, оно стало невесомым, ему уже казалось, что он парит в воздухе, и тут он наконец услышал долгожданный голос. Звучный без единого звука, заполняющий собой все, но слышный лишь ему одному. Бог Солнца снова разговаривал с ним. Он спрашивал, что так беспокоит Асассена, и Филипп, слыша свое духовное имя, которое известно только Богу и которым только Бог может его наречь, поведал ему все.
Ему очень хочется идти вратами мудрости, посвящение в тайные знания – вот его мечта, но его также заботит будущая ответственность перед Братством Солнца. Ведь дороги назад не бывает, есть только стезя, что ведет вперед и вперед. А еще его беспокоило, что Братство так мало преуспело за те несколько лет, кои прошли с того момента, как Филипп примкнул к нему. Да, с помощью очищения слабых людских душ огнем и водой мы смогли вернуть в этот мир много наших братьев, но это все еще ничтожно мало… Да и много времени пройдет, прежде чем души их обретут себя здесь, на земле, отринув тупость людских тел. Если не забудут, кто они есть, как чуть не забыл он, Филипп. И еще… Он знает, ему не суждено увидеть, как возродится Новая Страна Атлас, как Царство Справедливости, направляемое рукой потомков народа Атлас, придет на землю, и Истинный Бог воцарится в сердцах живущих. Нет, ему не суждено познать это счастье. Но он приложит все свои силы и душу, чтобы это исполнилось. Но свершится ли это? Будет ли когда‑нибудь?
«Ты не веришь?» Ему показалось, что Бог гневается. Как можно не верить?! Он верит всей душой. Но эта жизнь там, в миру, среди людей не в меру самодовольных, это тяжелое испытание. Погруженный в разверзшуюся пучину, в древние времена народ страны Атлас совершил жертвенный подвиг и очистился пламенем и водой, возвысившись первым среди других народов, вознесся к Солнцу. А они даже не знают этого. Служат мессы своему выдуманному Богу и тут же, выйдя из церкви, его предают. На мгновение страстность, с которой он их обличал, взмутила его спокойствие, и свет внутри него померк, и голос Бога зазвучал далеко, едва слышно. Но он тут же опомнился. Из‑за чего волноваться? Не из‑за них же. Он снова зашептал Слова. И Бог вернулся. «Ты выше, – сказал он, – и преодолеть притяжение земного мира – твое испытание. Преодолеть все виды земной тоски ради любви небесной…»
Свет вспыхнул ослепительно ярко и залил все вокруг. И что‑то появилось там, внутри яркого огня. Он терпеливо ждал, когда видение приблизится, и когда понял, что видит, дыхание перехватило от счастья. Бог явился ему. Он видел его, точнее Его глаза, символ их Братской веры, и не впервые Бог явил ему Свое лицо, полное жизни, низойдя до его скромных сил, воплотившись в человеческий образ, чтобы он, Филипп, мог хоть немного постигнуть Его суть! Как можно передать все то, что в них он снова прочитал? Земные глаза, в которых читалось неземное спокойствие, и благость, и любовь. А в этом спокойствии и любви, как в огромном озере, плавал весь мир. Он посылал ему испытания – и твердость Его глаз леденила душу, но Он скорбел всеми скорбями Филиппа – и все они были там, в глубине. Он знал, что будет, и знал, что будет именно так, и принимал это с величием, достойным Бога. И боль. Нечеловеческая боль накрыла Филиппа. И ушла, чтобы возникнуть снова, накатывая подобно прибою. Такой не вынести человеку. Как будто на Филиппа смотрели тысячи, десятки тысяч глаз, они вмещали всё и всех, и Филипп растворился в них, чтобы запечатлеть их в своей душе навеки.
Стук в потайную дверь отбросил его в мир, в который ему так не хотелось возвращаться. Это мог быть только брат‑распорядитель, указывающий, что пора начинать Ритуал Очищения. Филипп усилием воли поднялся на ноги. Тело, что еще миг назад казалось невесомым, снова потяжелело, но также налилось новой мощью, как и случалось всегда после перевоплощения. Сейчас он не был человеком, и имя ему было не Филипп. Асассен перевел тяжелый взгляд на брата‑распорядителя, появившегося из‑за отошедшей в сторону дубовой панели. Черты лица Филиппа разительно переменились. Его мягкие, вяловатые линии обострились, подбородок выдвинулся, а нос казался почти орлиным, даже следы угрей, обезобразившие навсегда его кожу, были почти незаметны. А темные, блестящие и неподвижные глаза Асассена ничуть не напоминали водянистые глаза Филиппа. Спина распрямилась, и когда он направился из круга навстречу брату‑распорядителю, его размашистая уверенная поступь никому бы не напомнила цаплеподобное перебирание ногами потомка имперской династии.
– Я готов, – сказал он чужим голосом, прежде чем скрыть свое новое лицо под маской в форме Солнца, и исчез вслед за визитером за дубовой панелью, скрывшей потайной ход.
Узкая винтовая лестница привычно вела вниз. К основанию замка, где обоих братьев поджидал тайный ход, ведущий под гору. И всегда, когда дубовая панель со скрежетом замыкалась за спиной и начинался спуск по узкой лесенке, у Филиппа возникало парадоксальное чувство, будто не вниз, под гору, он движется, а возносится вверх, к свету. Делая шаг вниз, он словно на крыльях взмывал вверх. «Не все в мире видится так, как деется, – вещал голос внутри него. – Тебе говорят: к благу ты направлен – а падаешь вниз. Тебе говорят: приносишь страдание – а устремляешь в небо полет души своей». Теперь Филипп слышал Слова постоянно, Голос то падал до ласкового шепота, то гремел, отдаваясь не только в голове, но и во всем теле. Так было все время. Пламя факела, несомого братом‑распорядителем, металось между стен, созданных природой и лишь подправленных человеком, ибо вступили они в тайные пещеры, что вели вниз, внутрь горы под замком Талль.
Словно в один момент они преодолели некую преграду, и воздух сразу, скачком, похолодал и напитался сыростью той влаги, что была здесь повсюду, но ни Филипп, ни безымянный брат не заметили этого, потому что другое чувство согревало их в эти минуты. Они спускались, и глухой шум, исходящий откуда‑то снизу, все нарастал и нарастал. В самом низу он превратился в грохот, мощную лавину людских голосов, проникающую из Главного предела, но даже он не мог пересилить Истинный Голос, звучавший внутри Филиппа. Он вошел в зал и занял свое место вслед за братом‑распорядителем. Как и полагалось Воину‑Очистителю, он занимал отдельное место в одной из природных ниш. Он был вторым, двоих Очистителей еще не было. Обряд только начинался. Впереди предстояла долгая молитва. Слова, обращенные к Богу, еще долго будут звучать из уст Жреца‑Советника, и повторяемые многократно братьями, собравшимися здесь в зале, еще долго будут отдаваться эхом меж этих стен, прежде чем Бог услышит их и даст знак. А Асассен уже был услышан, и все, что совершалось здесь сейчас, было для него уже пройденным: не первый раз предстояло ему быть участником действа, а последний. Если Советник Рош прав, то судьба его круто изменится с сегодняшнего дня, а пока… он ожидал начала самого Ритуала, и это будоражило его сверх той меры, что положена была Служителю.
Увиденная несколько лет назад церемония поразила его воображение, тогда еще несколько дней ему казалось, что произошедшее нереально. Но это было суровой необходимостью. Ведь остальные братья, души которых ожидали по ту сторону земной жизни, должны были наконец вернуться в мир… потому что время пришло. Но кто же им уступит место свое? Когда‑то давно народ страны Атлас, сгорев в Большом огне, ввергнул себя затем в морскую пучину и тем самым принес великую жертву и спасение всему роду людскому. Но люди забыли Истинного Бога, и души их остались такими же мелкими, как на заре времен. И Бог снова призвал своих верных сыновей, что покорно ждали своего часа по ту сторону вечности. И Избранные, те, кому довелось воплотиться здесь, призваны были вернуть в этот мир своих собратьев для того, чтобы возродить на земле попранное людьми Царство Справедливости. И лишь отправив в потусторонний мир людскую душу, совершив предварительно очистительный обряд огнем и водой, можно обменять ее на чистую душу потомка народа Атлас. Каждый раз, когда умирает очередная жертва Ритуала, где‑то на земле рождается ребенок с душой Избранного. Во имя Его.
Об этом сейчас молился облеченный высшей мудростью член Совета на алтарном возвышении, и каждый знал это, хотя сами Слова оставались темными для рядовых братьев, только для узкого круга посвященных открывался древний язык, письмена, знания, тайны. Филипп еще не принадлежал к этому кругу, но уже знал, что вскоре и ему будет оказана такая честь, и это приятно волновало его снова и снова. Да и церемония с каждым разом нравилась ему все больше и больше. Сознание своей мощи завораживало, а величие возложенной на него миссии возносило, приводило в сладкий экстаз. Имя ему – Божья Длань, Очиститель душ.
Голос, раздававшийся с алтаря, смолк, молчание воцарилось под сводами пещеры, и Филипп рывком открыл глаза. Жрец замер неподвижно, раскинув крестообразно руки, обратив свои ладони вверх. В полной тишине он медленно воздел их к небу и плавно опустил, указывая на отверстие в середине пещерной залы, между алтарным возвышением и скоплением членов Братства. Нарастающий гул прокатился под сводами. Бог ожидал свою жертву.
Филипп оглянулся. Кроме четырех Очистителей, в нише, не предназначенной для рядовых братьев, появилось еще пятеро. Трое носили такие же позолоченные маски, как и Советник Рош, Жрец этого собрания. Но Филиппу было сейчас не до них. Он ожидал сигнала от братьев‑распорядителей, смиренно приютившихся у самой стены, за спинами облеченных высшей силой. Один из них сделал несколько шагов вперед и почтительно шепнул что‑то одному из Очистителей, но не Филиппу. Значит, его очередь еще не пришла. Другой брат пробежался по зале с факелом, и четыре огненных ручья разлились в четыре стороны от чернеющего в середине пещеры отверстия. Воин, черед которого пришел первым, вступил в один из очерченных огнем секторов, южный, прошествовав туда мимо сгрудившейся толпы братьев из своей ниши. В руках у него уже была обоюдоострая пика, поданная услужливым распорядителем. Вслед за этим двое дюжих братьев выволокли туда же упирающуюся фигуру и с силой выбросили вперед, навстречу своей судьбе, и третья стена огня возгорелась, отделяя двоих от остальной части пещеры. Никто, кроме Очистителя и жертвы, не мог преступить огненных границ, ибо начался Ритуал Очищения.
Пламя стояло так весело и высоко, что фигуры тех двоих, что находились внутри, казалось, плыли и плясали вместе с его языками. С трудом можно было разобрать, что там происходило, но Филиппу это и так было ведомо, ибо не в первый раз приходил он в этот зал Воином‑Очистителем. Все то, что там происходило сейчас, его не касалось. Он снова закрыл глаза и не видел, как теснимый облаченным в латы и вооруженным ритуальным оружием Воином, человек с криком ужаса сорвался наконец в широкую яму в центре залы. Он только слышал, как под сводами раздался рев нескольких десятков глоток. Бог принял жертву. Филипп не видел, как тотчас же опало пламя, и первый из Очистителей вышел из круга. Он лишь ждал своей очереди, и приятное возбуждение терзало его грудь. Еще дважды слышал он радостный рев, прежде чем брат‑распорядитель прошептал на ухо два заветных слова.
Ему была оказана большая честь, сегодня он замыкал Магический круг. Сегодня впервые. Хотя если ему отведут место в высшем кругу Посвященных, то последний раз суждено ему войти в огненный круг Очистителем душ. Оружие вложили в его руку, и он прошествовал в западный сектор, что еще не видел своей сегодняшней жертвы. Теперь он был спокоен, и Голос звучал очень отчетливо, только Слова не были знакомы ему. Голова разламывалась от боли, но эта боль почти не мешала, она словно существовала где‑то рядом, в Филиппе, но не в Асассене. Глаза видели все происходящее немного нечетко, но так часто бывало с ним. Это также не должно было помешать. Жертву тащили сразу трое. Она разительно отличалась от прошлой. По странной иронии судьбы, в прошлый раз ему достался священник, который все ползал по каменному полу пещеры с перекошенным от ужаса лицом и смешно цеплялся за свой молитвенник, который ему зачем‑то оставили. Этот же мужчина был немалого роста и крепкого телосложения и сопротивлялся так яростно, словно и не сидел несколько дней в подземелье без пищи, чтобы очиститься перед обрядом. Упав от толчка в спину, он вскочил и собрался было отбежать в сторону, но стена огня тут же отделила его и Филиппа от всех. Кроме Бога. Он вскочил, чтобы дорого продать свою жизнь, еще не понимая, что ему оказана большая честь. Ведь жертва не выбирается случайно среди недостойных, на нее падает Божий взор и находит этого избранного. Иначе его смерть будет напрасной.
Филипп приблизился, и человек отбежал в сторону, но пространство для маневра было невелико, и расстояние между ними, несмотря на немалую ловкость жертвы, быстро сократилось. «Гийом? – отметила часть сознания Филиппа с некоторым неудовольствием. – Он все‑таки сунул свой любопытный нос куда не просят… А я просил дядю проследить… Будто чувствовал». Мысли проносились внутри обрывками, они нарушали спокойствие, и Голос слабел. И легкое сожаление о Гийоме, что один был верен ему все эти годы, тоже затемняло суть происходящего. А Гийом метался туда‑сюда с неиссякаемой прытью, еще бы, ведь он приехал только сегодня и не был очищен, как положено. Время шло, и Филипп начал сердиться. Он представил, что все его движения подобны молнии, и кинулся на Гийома. И в этот момент поведение бывшего камердинера Филиппа изменилось. Теперь он явно понял, что ему суждено умереть, но был человеком бывалым, даже отпетым, случалось ему и воевать, и смотреть в лицо тому, что люди называют смертью. И он сам кинулся на обидчика, готовясь дорого продать свою жизнь.
Между вооруженным и безоружным разгорелась нешуточная схватка. Гийом был не прост. Его долго носило по свету, он почти не скрывал, чем зарабатывал на жизнь до того, как попасть в услужение к отцу Филиппа, и будь Филипп менее обучен или слабее духом… Как знать… Может, обычный Ритуал в стенах этой пещеры имел бы сегодня странный исход. Но Филипп был искусен, а сейчас, Божией милостью, еще и силен необычайно, и не было для Гийома другого исхода. Исколотый, истекающий кровью, он стоял на самом краю, балансируя, до последнего сопротивляясь, словно надежда выжить все еще не покидала его. И только тут он первый раз выкрикнул в лицо, одетое маской в форме Солнца:
– Мерзкий ублюдок! И тебе пустят кровь, придет время!
Непонятно отчего, но Филиппа взбесил этот возглас. Сколько всего такого и не такого он переслышал уже от этих людей, но брань, исходившая от бывшего слуги, привела его в ярость. Вместо того чтобы довершить начатое одним ударом, столкнув жертву в яму, он резко полоснул концом своей короткой пики по руке, надорвав рукав и перчатку и разрезав мышцу почти до кости, но не почувствовав никакой боли. «Вот тебе моя кровь», – злобно прошипел он, нацеливаясь ударить, и вдруг увидел, что мрачная решимость на лице Гийома сменилась крайней растерянностью. Он смотрел на взрезанную руку Филиппа, и сам Филипп невольно перевел взгляд на нее. Растерзанная кожаная перчатка с нанесенными на нее медными пластинами обнажила указательный и средний пальцы. И на среднем пальце пребывал перстень‑печать Филиппа, который он почему‑то сегодня не снял и почему‑то не заметил этого. Что‑то вдруг принудило его невольно замереть с оружием наперевес.
Гийом медленно перевел полный растерянности взгляд на маску в форме Солнца, которую видел перед собой. Неуверенно, словно пробуя слова на вкус, он спросил:
– Господин? Это вы, господин?
И еще прошло несколько томительных секунд внутри ярких сполохов пламени, которые отгораживали последнего Очистителя и его жертву от остальных. За эти мгновения в лице Гийома снова что‑то изменилось. Филипп привык видеть ужас в этот последний миг в глазах своих жертв, но человек, стоявший перед ним, больше не чувствовал страха, потому что уже был мертвец. Он вздохнул тихо, словно расслабился, и вдруг сказал отчетливо, без злобы и вообще безо всякого выражения:
– Что же ты делаешь, мерзавец?
Он посмотрел на Филиппа, и тот задохнулся. Ибо не было ни злобы, ни ненависти, ни ужаса в его лице. В глазах его были твердая решимость и всепоглощающее спокойствие. И жалость к нему, Филиппу, и боль за него. Он знал, что будет, и знал, что будет именно так, и принимал это. Филипп уже видел эти глаза. Одни из десятков тысяч земных глаз, что смотрели на него совсем недавно, которые он ни с чем не мог спутать, ибо они навеки запечатлелись в душе. Глаза Бога. Конвульсия прошла по его телу, он дернулся и невольно ткнул Гийома своей пикой, которая так и оставалась зажатой в его руках и направленной в грудь жертвы, и тот с криком полетел вниз. За ревом толпы Филипп не расслышал всплеска, но знал, что он был, и что механизм уже приведен в действие, и тяжелая деревянная решетка уже поползла из отверстия в стене колодца, чтобы отрезать всякую возможность высунуть голову из воды для тех, кто уцелел после падения. Очищение водой погружало жертву в пучину и довершало смертельный Ритуал.
Огонь опал за спиной Филиппа, но он продолжал стоять на краю колодца, не понимая, что же произошло. Он сейчас так ясно видел глаза Бога! Он же случайно… Он не посмел бы этого сделать… Кого же он убил, сбросил туда, вниз? Он зашатался, потому что внезапно почувствовал всю тяжесть боли в голове, которая вдруг обрушилась на него. От такой боли можно сойти с ума, пришло ему в голову. Кого же он убил? Гийома или… Но он же видел, хорошо видел, не мог обмануться! Жрец возвысил голос за его спиной, братья явно недоумевали, почему он не выходит из круга, а он лихорадочно пытался сообразить хоть что‑нибудь. «Поговори со мной! – возопил он мысленно. – Скажи, где ты?» Но Голос в его голове молчал, и исчезло это ощущение силы и легкости, которое всегда сопровождало его вместе с Голосом. «Он молчит, – в панике подумал он, – он молчит. И это я убил его». Но потом пришла другая мысль: «Но я же сбросил Гийома? – Он уже ничего не понимал. – Но из него смотрел на меня Бог его глазами». Его глаза, глаза Бога, снова его – картинки сменялись в памяти Филиппа с оглушительной быстротой. Он уже твердо знал, что убил их обоих: и Бога, и Гийома, – и новая, смутная еще догадка обдала его волной ужаса. Он лихорадочно попытался вспомнить глаза хотя бы одной из своих прошлых жертв и не смог. Наверное, никогда не смотрел в них так, как надо. Руки мелко тряслись. «Только сейчас или всегда, каждый раз?» – плавал в воспаленной голове жуткий вопрос.
К нему подошел брат‑распорядитель, тронул за плечо, Филипп судорожно обернулся и испугался. В отсветах почти догоревшего пламени на него таращились безглазые маски, а гул множества голосов, который внезапно ворвался в его сознание, ударил по его больной голове, словно молотом. Тут он почувствовал какой‑то толчок изнутри и понял: они еще живы. Их можно еще спасти. Он чувствовал это, словно не Гийом, а он приник к решетке снизу, глотая ртом воздух. Он боролся до конца, и Филиппу должно было бороться. Филипп кинулся к Советнику Рошу, который еще стоял на своем возвышении и ждал только ухода из Магического круга, чтобы продолжить церемонию.
– Прикажите убрать решетку, – крикнул он так яростно, что каноник отпрянул и, споткнувшись о какой‑то выступ, полетел кубарем назад. Спасло его только то, что падать было невысоко.
Братья испуганно замерли, тишина буквально свалилась сверху, придавив всех, находившихся в зале и видевших эту безумную выходку.
– Уберите решетку, – уже в полной тишине выкрикнул Филипп, подскакивая к лежащему Советнику. – Вы не знаете, что делаете! Кого убиваете!
Маска свалилась с каноника Роша во время падения, и глаза его пронзили Филиппа со злобой и, главное, что поразило Филиппа, со страхом. И тут он понял: все он знает. Это Филипп не знал, вот эти, у него за спиной, не знают, по крайней мере многие из них… А вот этот – знает. Слишком многое стало теперь ясно. Избранные! Великая жертва! Он чуть было не воткнул свою пику сразу ему в горло, но вовремя сдержался.
– Убери решетку, – процедил он, нагнувшись над каноником и приставив к его горлу пику. – Или умрешь.
– Брат… – начал было тот притворно вкрадчиво, задыхаясь, однако, от ярости.
– Решетку! – взревел Филипп, надавив на горло. И тут приступ боли внезапно лишил его сил на мгновение, и этого мгновения хватило канонику, чтобы отпихнуть Филиппа в сторону, вырвавшись из его ослабевших рук.
– Он сошел с ума, братья! Хватайте его, спасите его, – крикнул он, кинувшись в сторону братьев.
Не менее полуторы дюжины людей кинулись сразу к Филиппу, но тот уже оправился от минутной слабости и вскочил на ноги. Ненужная маска мешала, и он отшвырнул ее в сторону, схватил свою пику наперевес и бросился на них. То ли безоружность помешала им справиться с задачей, возложенной на них Жрецом, то ли вид Филиппа, который и вправду был страшен в тот миг, испугал их, но все они вдруг остановились и попятились. А когда увидели, что он уже рядом – обратились в бегство. В зале поднялась паника. Филипп прорывался к Рошу, несколько человек попытались схватить его, но были ранены. У него почему‑то не поднялась рука проткнуть их насквозь. В пылу схватки он потерял Роша из виду.
Они сбежали и вернутся сейчас с оружием, понял он. Его убьют. Не это ужасало его, ведь сам он сделал это уже не один раз. Он давно уже мертвый. Страшно было за свою душу. Да, они вернутся и убьют его. А они все еще там… в колодце… Он остановился. Если бы только убрали решетку! Там несколько отверстий, ведущих в шахту колодца, одно из них прямо над водой, на высоте в пол человеческих роста. Оно ведет к выходу из пещеры. Он над Ильмой, невысоко. Можно уйти по реке. Конечно, это трудно, почти невозможно ночью, зная характер Ильмы, но все же это единственный шанс. Они бы могли спастись, подумал он. Но решетка!
И тут он понял, что остался один в зале. Все наконец разбежались, как крысы, но они вернутся. Он чувствовал, что они уже возвращаются. Он подошел к колодцу и наклонился.
– Гийом! Ты жив? – прокричал он туда.
Ему показалось, или он что‑то расслышал? Выпрямившись, Филипп обвел глазами ритуальный зал, которому так много посвятил и ради которого пожертвовал своей душой, и плюнул в сторону алтаря. Затем бросил оружие и, решившись, с закрытыми глазами бросился в зияющий проем.
Странно, но он не лишился чувств от удара и боли, хотя части решетки, сломавшейся под весом тела, облаченного в латы, пробили в нескольких местах плоть. Только ничего не было видно. Наверное, темно. Он услышал какие‑то звуки сквозь пелену боли, понял, что это Гийом, которого он, по счастью, не добил окончательно при своем падении, и обрадовался. Дышать было мучительно больно, что‑то пузырилось на губах. Но он сделал усилие и выдавил:
– Ход… Река… Беги…те.
Может, ему показалось, что он сказал это.
Его руку определенно кто‑то трогал. Он снова выдавил:
– Пе…чать возь…ми. От…цу… Ска…жешь… все. Про… них‑х.
И на этот раз был уверен, что его услышали, потому что сам разобрал, как Гийом причитает рядом: «Господин! Господин Филипп!» И хватает его за руки.
– Ско…рей.
Он попытался требовательно шевельнуть рукой, и это ему удалось. Хорошо, что почти весь в воде, не так больно, подумалось ему.
– Они… И…дут, – снова шевельнул он рукой и подумал с усталостью и раздражением: ну что же он не шевелится, ведь все трое погибнем так.
Но Гийом и сам понял уже, или услышал что‑то оттуда, сверху. Филипп по‑прежнему ничего не видел, но чувствовал, что с его пальца стянули перстень‑печать и что решетка, точнее то, что осталось от нее, заходила под Гийомом, когда он оперся на нее, чтобы проникнуть в ход. Он еще медлил. Филипп чувствовал, что он не уходит, еще там.
– Мо…ю душу… спа…си…те, – продавил он последний раз через себя и почувствовал, что Гийом исчез.
Ему не удалось вздохнуть с облегчением. Ему вообще больше не удавалось вздохнуть, получались лишь какие‑то судорожные подергивания. Но он ощущал его, это облегчение, потому что знал, чувствовал, как может чувствовать только человек, который уже где‑то между мирами, что Гийому должно повезти, и им в этот раз непременно суждено спастись.

Алексей Молокин
Коробейник (Трое из сумы)

1

Да, ничего не скажешь, не просто выжить в наше время! Чем только люди не занимаются, чтобы заработать себе на пропитание. Сколько новых, невиданных раньше профессий породило настоящее, и сколько их еще породит грядущее! Аж дух захватывает. За примерами далеко ходить не надо. Вон сосед Савкина раньше работал кадровиком в пожарной охране крупного завода. Должность вроде бы и не пыльная, всю жизнь бы кадровал, до самой пенсии, но время рассудило по‑иному. Постоял немного кадровик на бирже труда, а потом принялся искать в себе скрытые таланты. И что бы вы подумали – нашел ведь! Открыл он в себе талант собачьего парикмахера. Очень, между прочим, востребованный обществом талант. Поначалу, конечно, на бродячих псах тренировался. Те уж прятаться от него стали. Идет, бывало, бывший кадровик по улице, а бродячие собаки от него так и шарахаются, так и порскают в подворотни и подвалы. Только кадровик упорный попался, с утречка, как на работу, топал на ближайшую свалку, а там замаскируется под честного бомжа, собачки от него ничего дурного, кроме обычного пинка, не ожидают, расслабятся, значит, а он – хвать беднягу, и давай стричь, только клочья летят. Кусали, конечно, не без этого. Опасная это профессия, скажу я вам, собачий парикмахер, или, как он теперь себя называет «сучий визажист». Но до «сучьего визажиста» ему знаете, сколько пришлось всего вытерпеть? Не знаете? То‑то! Конечно, когда дело дошло до породистых домашних псов, оно полегче стало, потому как породистый пес, он – существо зависимое, он ради миски жратвы и не такое издевательство над собой готов терпеть. Не каждый, конечно, но многие, очень многие… Как и люди.
А теперь, конечно, «визажист», да еще «сучий», поди‑ка возьми его за рупь двадцать, он за рупь двадцать и «здрассте» не скажет. Да, непрост путь к благосостоянию, и у каждого он – свой!
Так думал Савкин, сидя на лавочке возле своего сарайчика‑мастерской. Думал, думал, а потом решил, что хватит думать, действовать пора, а то жрать очень хочется.
Тут упомянутый сосед на своем «лексусе» подъехал, пузо из‑за руля выпростал и, не глядя на Савкина, прошествовал к подъезду. Обидно Савкину стало, сколько вместе выпито, а теперь сосед его даже вроде бы и не замечает. Одно слово – визажист. Сучий.
А в «лексусе» радио играет. Музыка вроде незнакомая, да и не музыка вовсе, а так, кряк‑бряк, а вот слова, если прислушаться, – русские. Очень даже знакомые слова, про коробочку, которая «эх, полным полна».
Савкин и раньше не любил эту песню из‑за ее аморального содержания, а в новом исполнении она ему и вовсе отвратной показалась. И вовсе никакой романтики, разве что предельно ясно, как дело было. Приехал заезжий барыга, да и спортил девку, а та‑то дура рада стараться… Хотя, с другой стороны, и девка тоже хороша! Разорила предпринимателя вчистую, а сама взяла один только бирюзовый перстенек. А ситец и парча куда, скажите на милость, подевались? Ясное дело, подстава! Заманила молодца в рожь высокую, клофелинчика в брагу плеснула, а тут и подельники подоспели. Типичная подстава!
Но песня хоть и паскудная, а на мысль Савкина навела.
– А не податься ли мне в коробейники? – подумал изобретатель, и сразу ему эта идея понравилась.
А что? Работа на свежем воздухе, ходишь, бродишь себе по России, от деревеньки к деревеньке, от села к селу. Душой отдыхаешь, да заодно и прибыль имеешь. Чего еще надо?
Всего‑то расходов – короб да товар, но товар можно у знакомого барыги на реализацию взять, хотя бы под этот вот самый сарайчик, а там прибыль пойдет, дело само собой расширится, и заживет тогда Савкин…
А что, плечи свои, ноги свои, товар заемный, остальное тоже свое, главное от клофелинщиц подальше держаться.
Пошел Савкин на рынок и прикупил там у одного деятеля, тоже, между прочим, умельца, подходящий лубяной короб. Метр этак на метр. И метр в глубину. Товару разного набрал для пробы. Водочки, бражки, селедки в банках, в общем, много чего. И все в долг. Погрузил все это в коробочку и попытался поднять. Раз попытался, два попытался – никак. Коробочку и от земли‑матушки оторвать не получается, не то что по родимой сторонушке с этакой тягой на плече круги нарезать. Видно, непростые люди были эти самые офени‑коробейники. И не зря они на блатном языке разговаривали, потому что от такой тяги одни только ругательства на ум и приходят, больше ничего.
Понял Савкин, что вот‑вот накроется его затея лубяным коробом, а сарай‑то уже заложен, товар закуплен, и куда теперь деваться прикажете?
Сел Савкин на лавочку около сарайчика, закурил сигаретку и стал думу думать. И придумал‑таки!
И надо‑то всего‑навсего соорудить самый обыкновенный телепорт. Чтобы передатчик находился здесь, в сарае, в котором основные товары хранятся, а приемник – в коробе, то бишь в суме. И как он сразу не догадался?
Насчет телепортов Савкин был весьма осведомлен. Не отставал от жизни, почитывал‑таки всякую литературку, в основном фантастическую, там этих телепортов, извините, как пустых бутылок на стадионе после футбольного матча между растюпинцами и зарайцами – видимо‑невидимо. И что характерно, все как один действующие. Есть побольше, есть поменьше, есть индивидуального пользования, есть платно‑коллективные, вроде нынешних туалетов. Платишь денежку, находишь свободное очко и, пожалуйста, телепортируйся куда хочешь. Можешь один, а можешь с конем, если тебе по сюжету конь полагается. В общем – нет проблем!
Только вот как действуют эти устройства – про то нигде не написано. Молчат авторы, сговорились, наверное, гады!
Савкин еще немного погонял мысли по извилинам и решил, что на практике он, конечно, такую штуку соорудить, наверное, может, но теория явно хромает, а тут, похоже, без серьезной теоретической базы не обойтись.
И отправился Савкин к знакомому профессору Гешефт‑Карасикову, Павлу Ивановичу, тоже, между прочим, народному умельцу, правда, приезжему. Вообще в Растюпинске народным умельцам было раздолье. Это в других местах их за людей не считали, а в Растюпинске относились с пониманием. Сами такие.

2

Павел Иванович нрав имел беспокойный, хотя и слегка ушибленный, поскольку в результате интриг завистников в свое время потерял кафедру в каком‑то престижном институте или даже университете. Дело в том, что долгое время профессор работал, и весьма, кстати, небезуспешно, над технологией производства водки на основе живой воды, которую сам профессор с гордостью именовал «живодка».
Изобретение Гешефт‑Карасикова сулило родной державе невиданные перспективы. В самом деле, если спирт бодяжить не простой водой, пусть даже и не из‑под крана, а живой, то, во‑первых, начисто исчезнут все проблемы, связанные с похмельем. Во‑вторых, ныне бесполезные для общества алкоголики автоматически преобразуются в самых деятельных и высокоэффективных членов общества. Ну а в‑третьих – сами понимаете, в‑третьих, нас ждет неминуемое процветание с последующим лидерством в мировом сообществе. Не говоря уже о таких положительных побочных эффектах, как демографический взрыв и возвращение всевозможных уклонистов в ряды родимой армии. При условии, конечно, что положенные солдатам ежедневные сто граммов не будут безответственно расхищены большими дядями из армейского руководства.
Простодушный ученый имел неосторожность представить своей проект на суд соответствующих экспертов, присовокупив к пухлому научному отчету ящик собственноручно разбодяженного им из технического спирта и, естественно, живой воды напитка.
Реакция была бурной, хотя и не совсем той, которой ожидал уважаемый профессор.
Члены экспертной комиссии отчет читать, естественно, не стали, сославшись на крайнюю занятость и отсутствие свободных объемов головного мозга, в которых профессорские научные изыски могли попросту не уложиться, однако халявного угощения отведали.
После чего уважаемые эксперты, среди которых, между прочим, был один девяностолетний академик, два заслуженных деятеля искусств неопределенной сексуальной ориентации, а также престарелая примадонна, полностью утратившая матримониальные наклонности, для начала, видимо, на радостях, устроили недельную оргию. Даже и не подумав сделать передышку после оргии, академик женился на трех своих секретаршах и одной аспирантке, совратил всех мало‑мальски годных к употреблению сотрудниц вверенного ему института, и в этой теплой компании, распевая «Эво‑эвое!» на древнегреческом, сбежал в джунгли Мадагаскара строить город вечной любви и молодости. У деятелей искусств исправилась ориентация, но при этом необратимо рухнула репутация. О примадонне и вовсе говорить нечего. Мало того что она снова запела, да еще как! Буквально возродившаяся женщина начисто затерроризировала все мужские подтанцовки родимой эстрады. Выписанные в пожарном порядке негры и ямайцы после очередного концерта с примадонной спешно собрали свои барабаны и набедренные повязки и рванули восвояси, забыв даже про причитающийся им гонорар.
Естественно, после таких событий профессору и сниться не должно было положительное заключение на его изобретение.
Гешефт‑Карасиков был, однако, упрям. Или наивен, что зачастую одно и то же. Он продолжал бомбардировать влиятельных и не очень лиц письмами, в которых разъяснял пользу, которую может принести измученной похмельем стране внедрение его детища. И нарвался‑таки! А чего вы хотели?
Сначала профессором заинтересовалась пивная мафия. Потом рассольная. Когда к прессованию несчастного ученого подключились производители препарата для мужчин «Носорог» при поддержке наркологических клиник, несчастный ученый сдался, бросил кафедру и эмигрировал в Растюпинск, городок, известный своей тишью, гладью и прочими достоинствами, при определенном сочетании которых, как утверждают знающие люди, нечистая сила начинает усиленно плодиться и размножаться. Среди безразмерно талантливых растюпинцев профессор выделялся разве что знанием теории, а в практике некоторые обитатели городка могли еще ему и фору дать, так что на общем чрезвычайно высоком креативном фоне ученому легко удалось затеряться. Влившись в свободное от научных и прочих предрассудков растюпинское общество, Павел Иванович понемногу оправился, хотя некоторая затюканность в его натуре пока еще оставалась. Отдельные душевные травмы лечатся, увы, не сразу, как говорится, в душу обгорелую нужно лезть с лаской. А лучше и вообще не лезть.
Вот к этому‑то гордому, но слегка горбатому душевно человеку и отправился наш Савкин.
Профессор, однако, встретил его весьма приветливо. Быстренько разбодяжил пол‑литра метилового спирта живой водой, поставил на стол огурчики, порезал колбаски, как же, брат‑изобретатель пришел, пусть и эмпирик в доску, но все‑таки свой человек, не эксперт какой‑нибудь малахольный.
Мужикам, которые каждые полчаса стучались в профессорскую дверь в надежде получить ковшик‑другой натурального продукта на халяву, профессор неизменно отвечал, что занят, в данный момент они с коллегой решают важную научно‑коммерческую проблему, кидал в несчастных страждущих пустые и полные бутылки, в общем, всячески просил не отвлекать. Мужики ловко увертывались от пустых бутылок, тихо ссорились из‑за полных, потом мирились по трое и устраивались на травке аккурат под профессорскими окнами. Ждали и слушали. Интерес к научно‑коммерческим проблемам в славном Растюпинске был велик, хотя и не совсем бескорыстен. И вот что они слышали:
– Кватернионы… Клетка жорданова… циклическая. Ковариацип… Многочлен, аннулирующий оператор Гильберта… Алгебра Кэли. Отношение делимости… НОД и НОК, Алгоритм Евклида… Символ Лежандра… Суммы Гаусса и квадратичный закон взаимности… Ковариация… Кольцо градуированное… Лежандр… Гамильтон…
В общем, все понятно. Дорвался практик до теории, теоретик до практики, а всем известная Маня – до груш.
Мужики, смекнув, что при таком раскладе всякое может приключиться, подхватились и шагом‑шагом из‑под профессорских окон куда подальше. И правильно сделали, потому что сырая, несформировавшаяся теория, как известно, лупит по площадям, словно чудо‑младенец, дитя‑карбюратор, не ведающий добра и зла. Бьет, не разбирая, кто прав, кто виноват, а кто и вообще ни при чем. А из окна доносилось:
– Китайская теорема об остатках… Класс вычетов по модулю… Символ Лежандра… Симметрическая алгебра… р‑сингулярный множитель…
Жуткое дело!
В общем, когда Савкин вырвался наконец от профессора, его явственно пошатывало. В сумерках брел он по пыльно‑золотистому летнему Растюпинску, не обращая внимания на встречных‑поперечных, так что чуть было не попал в неприятную историю. Уже на подходах к родимому дому перехватила изобретателя компания веселых бритоголовых молодых людей, перехватила, и давай глумиться‑куражиться.
– Эй, – кричат, – папаша, дай телефончика, позвонить хоцца так, что выпить не на что, не то что кольнуться‑ширнуться!
Бездарно так прикалываются.
Савкин повернул к ним просветленное лицо с уставленными внутрь себя глазами, а потом как скажет:
– Ковариацип!
– Че? – удивились встречные‑поперечные. – Че ты там базлаешь?
– Ковариацип! – снова позвал Савкин. – Клетка жорданова!
Тут молодые люди испуганно уставились куда‑то за савкинскую спину, потом переглянулись и опрометью бросились бежать прочь.
«Наверное, они до сих пор никогда не видели Ковариоципа», – подумал Савкин, присел на лавочку возле подъезда, закурил и позвал:
– Ковариоцип‑цип‑цип…
Кто‑то затрепыхался в сгустившихся сумерках, словно петух спросонья, но на свет так и не вышел.
– Ну и ладно, – сказал Савкин, выбросил сигарету и отправился спать. Во сне ему особенно хорошо думалось.

3

Живая вода в сочетании с алкоголем сделала свое благородное дело, так что у вставшего поутру Савкина все нужные мысли были разложены по полочкам, а что не нужно – упаковано и безжалостно выброшено на помойку вместе с так и не случившимся похмельем.
Короче говоря, вот что осознал Савкин поутру за приготовлением яичницы с помидорами на завтрак:
Все предметы во Вселенной, как одушевленные, так и не очень, могут быть представлены в виде многомерных комплексных величин, у которых, как известно, реальная часть сравнительно небольшая, а вот мнимая – о‑го‑го!
А что из этого следует?
А из этого следует, между прочим, очень важный вывод, а именно такой:
Для того чтобы переместить некий объект пункта А в пункт Б, совершенно не обязательно тащить его на собственном горбу из одного пункта в другой целиком. Достаточно перенести его действительную часть, сгенерировать на месте мнимую, а потом, следуя элементарным правилам, вычислить модуль, который, собственно, и необходим потребителю. Таким образом, проблема практической телепортации решалась сравнительно просто и недорого. Хотя если уж быть объективным до конца, следовало признать, что метод переноски материальных тел, изобретенный эмпириком Савкиным при мощной теоретической поддержке профессора Гешефт‑Карасикова, под благотворным влиянием живодки, не был полновесной телепортацией, а всего лишь частичной, паллиативной, так сказать. Но ведь и это прорыв!
Реальные, или, как их еще называют математики, действительные составляющие товаров предполагалось перемещать исключительно традиционным способом. То есть таскать в коробочке, или, как назвал короб, прикупленный Савкиным, профессор – Жордановой клетке. А вот мнимые части, те, которые снабжены индексами типа «и», «жи», «ка», ну и тому подобное, передавать чисто информационно, то есть посредством обыкновенного, слегка модернизированного мобильного телефона. Вот теперь‑то понятно, почему изобретатель на невинную просьбу подростков одолжить им мобильник так вызверился, что чуть было не отдал шаловливых юнцов непредсказуемому ковариаципу, который скорее всего навсегда превратил бы их векторы в беспомощные скаляры или вообще, будучи существом сугубо вероятностным, сотворил невесть что.
Но даже при наличии безупречного теоретического обоснования работа предстояла нешуточная. Сначала необходимо было переоборудовать купленный на местном рынке лубяной короб в настоящую Жорданову клетку. После этого следовало коренным образом переработать имеющийся в распоряжении Савкина мобильный телефон на предмет возможности передачи по сети мнимых частей кватернионов за минимальное время и при минимальном расходе трафика. Обогащать компании мобильной связи изобретатель отнюдь не собирался.
Ну и другие мелочи. Кольцо там отградуировать, чтобы выборка была на уровне, дуальные кватернионы настроить и прочее.
С Жордановой клеткой мучиться особенно не пришлось. Корзинами и коробами на растюпинском рынке торговал бывший старший научный сотрудник института прикладной математики Васька Гуцул, который заранее закладывал в созданные им из ивовых прутьев и липового луба пространственные композиции принципы многомерной геометрии и разнообразные циклические структуры. При этом функции распознавания образов были присущи корзинам и коробам изначально. Например, ядовитые грибы в изделиях математического корзинщика сами по себе проваливались сквозь дно, а съедобные задерживались, что, как известно, впоследствии принесло продукции растюпинского умельца заслуженную мировую славу.
С телефоном получилось и того проще. После введения в хитроумный китайский аппарат ковариационных элементов последний стал с равной вероятностью при любом исходящем и входящем звонке как списывать деньги со счета абонента, так и записывать на счет. Поначалу Савкин решил на этом и остановиться, но потом сообразил, что общая сумма бабок на счету остается практически неизменной, прибыль получается разве что за счет входящих, так что на таком фокусе особенно не разбогатеешь. Даже в применении к покупкам через Интернет этот метод не слишком‑то эффективен, потому что для начала на счету абонента должна иметься некоторая сумма денег, хоть виртуальных, хоть реальных, а лучше – и тех и других. А деньги еще следовало заработать.
Когда с проблемами упаковки и связи было покончено, изобретатель обратился к решению более серьезных проблем. Под влиянием живодки теория в савкинских мозгах сама собой переплавилась в практику, причем теоретическая терминология осталась в первозданной красе, так что изобретатель и сам порой диву давался, откуда выскакивают эти мудреные словечки и почему ему понятно, что они в целом и общем означают.
Так, например, для разделения объектов на действительные и мнимые части Савкин применил метод дуального кокасательного расслоения проективного пространства, которое, как всем известно, порождается глобальными голоморфными сечениями. И что вы думаете, получилось же!
Во всяком случае, к концу дня картофелина, выбранная Савкиным в качестве объекта эксперимента, исправно разделялась на глазки, которые, судя по всему, и были смыслом ее существования, то есть реальной частью, и виртуальное прочее, которое в силу несовершенной покамест методики девалось неизвестно куда. Получив из ведра картофеля горсточку глазков, изобретатель задумался. С одной стороны, столь эффективная работа разделителя обнадеживала, а с другой – продолжение экспериментов на картошке грозило опустошить и без того небогатый савкинский погреб. Согласитесь, картофельные глазки, даже в сочетании с селедкой, увы, не могут считаться полноценной едой, а уж тем более закуской. Тем более что вычислитель абсолютного значения никак не желал работать, и это несмотря на то, что сама по себе операция нахождения модуля комплексного объекта достаточно проста и описана во всех институтских учебниках по теории функций комплексного переменного.
Как всегда, самые простые теоретические операции являются самыми труднореализуемыми на практике!
Но Савкин не сдавался. Наспех перекусив не сходя с рабочего места сырыми картофельными глазками, он отхлебнул живодки из подаренного профессором фуфырика, подождал, пока слабые ростки мыслей в голове окрепнут, и только после этого пустился во все тяжкие.
Наконец, применив на практике методы многомерной коммутативной алгебры, Савкин состряпал‑таки композитную систему, сжимающую лагранжевы слои симплектического тотального пространства воедино, то есть придающую мнимым величинам свойства реальных. После этого дело наконец пошло на лад.
Через какой‑то час перед изобретателем красовалось потерянное в виртуальности ведро картошки сорта «Адретта», без глазков и, что удивительно, кожуры.
Как часто великие изобретатели проходят мимо эпохальных открытий, стремясь к другим, не менее эпохальным! Ведь способ чистки картошки, придуманный Савкиным вот так, походя, мог бы обогатить его, при условии, конечно, если бы им заинтересовались фирмы‑производители картофелечисток. Однако этого не произошло, может быть, потому, что в Растюпинске автоматическими картофелечистками не пользовались, а картошку чистили по старинке – ножом.
В общем, трудовой день закончился пусть маленькой, но победой. Усталый, но довольный изобретатель отправился домой, таща с собой ведро очищенной картошки и по дороге размышляя, что ему с ней делать. Ведь испортится же, зараза. Жалко!
Посоветовавшись с соседкой, изобретатель залил картошку холодной водой, притормозив таким образом процесс окисления, и отправился на боковую.

4

Рано утром изобретатель позавтракал жареной картошкой, попил чайку и снова направился в сарай, бороться за отечественную телепортацию, которую намеревался использовать в целях личного обогащения. Нет, только не подумайте, что Савкин какой‑то жлоб, просто жизнь заставила, а против нее, собаки, как говорится, не попрешь! Вы думаете, почему Колумб открыл Америку? Сипанго ему нужно было? Да вовсе нет, жизнь его заставила, а не заставила бы его, так нашла бы кого‑нибудь другого. Но это так, лирическое отступление.
На сегодня у изобретателя была запланирована окончательная отладка системы ограниченного телепортирования, ну, там, настройка кольца градуированного, спрямление ковариантных и контравариантных векторов и прочие мелочи. Поразмыслив немного, он решил картошку экономить, а экспериментировать с подручным материалом, всяким там мусором, пустой пластмассовой тарой и прочей дрянью, что в изобилии водилась в окрестностях сарайчика‑мастерской.
Провозившись до обеда, умелец успел переправить часть окрестного мусора к себе в сарай, убедиться, что система в общем‑то работает, и теперь при помощи совковой лопаты и оцинкованного ведра возвращал мусор обратно. И действительно, работать в таких условиях было совершенно невозможно. Реальная часть мусора как была мусором, так мусором и осталась, а виртуальная – и того хуже, во всяком случае, воняла еще поганей, да еще в многомерном пространстве, так что совковая лопата и ведро оказались в савкинском сарайчике как нельзя кстати.
Расчистив рабочее место, Савкин снова призадумался. Презентованные профессором фуфырики закончились еще вчера, так что подстегнуть хромающую кобылу воображения было решительно нечем, а идти к профессору было неловко.
Конечно, в погребе у Савкина было полным‑полно товара, в том числе и бутылок со спиртным напитком, однако живодкой испытатель‑коробейник запастись не успел, а кроме того, с товаром, особенно взятым в долг, экспериментировать как‑то не хотелось. Жаба, как говорится, давила.
И тут изобретатель обратил внимание на трех земляков, расположившихся на лавочке неподалеку от его мастерской. Земляки явно собирались наливать и выпивать. Причем на уже открытой бутылке красовалась корявая надпись, сделанная черным разметочным фломастером – «Живодка». И хотя отдыхающие были Савкину шапочно знакомы, изобретатель не счел возможным, как говорится, сесть на хвост честной компании. Вместо этого он решил дистанционно отцедить себе глоток этой самой «Живодки», подкрутил градуированное кольцо, сузив сектор захвата, и включил установку.
Что толкнуло Савкина на этот аморальный поступок, нам неизвестно, хотя, возможно, желание выпить в сочетании с научной пытливостью может подвигнуть и не на такое, хотя куда уж дальше! Стыд и позор! Пытливость пытливостью, но ты попроси, как человек, и тебя поймут. И даже закусочного леденца отломят. Но что сделано – то сделано.
Бутылка на миг повисла в воздухе, а потом тупо брякнулась в траву, бездарно расплескав содержимое. На лавочке остался обломок закусочного леденца, пара луковых перьев, а вот предвкушающие выпивку мужики пропали.
Вот такие дела!
Есть в теории автоматического регулирования, сиречь технической кибернетике, дисциплине незаслуженно забытой в наши спонтанно‑рыночные времена, такое понятие, как системный резонанс, или так называемый «захват». Явление это заключается в том, что достаточно сложная система имеет множество резонансов и резонансиков, и, если внешнее воздействие попадает хотя бы в один из них, вышеупомянутая система радостно подхватывает его и, как следствие, идет вразнос. На практике это выражается в том, что могучие турбины срываются со своих креплений, самолеты разваливаются в воздухе, ракеты взрываются на старте, а общественные формации сначала идут мелкой рябью, а потому рвутся на мелкие кусочки, словно гнилые флаги, разбрасывая по ветру истории клочки неуправляемых жизненных пространств.
То есть малое воздействие влечет за собой большие и зачастую необратимые последствия. Все это безобразие происходит в полном соответствии с теорией устойчивости Ляпунова, а также теорией бифуркаций или катастроф. Хитрые ученые и инженеры наловчились давить вредные резонансы или по крайней мере избегать воздействий на систему, могущих спровоцировать явление захвата. Однако, как говорится, всего не учтешь. А кроме того, социум – это вам не турбина какая‑нибудь, и даже не ракета, да и шутя свою жестокую шутку, Савкин меньше всего думал о негативных последствиях, хотя мысль о том, что ему могут набить морду, несомненно, присутствовала в его кудлатой от прущих наружу глобальных идей голове, но осталась невостребованной. Именно по причине недостаточной глобальности. Подумаешь, морду набьют, это еще не факт, что среди всего множества недоминируемых альтернатив, известного еще как «множество Парето», будет выбрана именно эта. Может, и не морду, может, чего‑нибудь другое.
Короче говоря, в тот момент, когда Савкин по ошибке телепортировал в свою коробочку троицу настроенных на опохмелку мужиков, последние пребывали исключительно в мнимом состоянии, а реальной составляющей не имели вообще. Вот если бы они выпили хотя бы по глотку животворного напитка, то в полном соответствии с законами взаимодействия комплексных чисел эта самая реальная составляющая у них появилась бы, но вот – не успели. И с размаху грохнулись в распахнутую Жорданову клетку всеми своими инфинумами, даже ортогональные единичные векторы и те прогнулись. Что характерно, без бутылки грохнулись.
Все это Савкин сообразил уже потом, а пока он растерянно обследовал местность вокруг скамейки, с суеверным ужасом поднял полупустую бутылку «Живодки», хотел было отхлебнуть глоточек, да передумал и аккуратно поставил посудину возле лавочки.
И тут мобильный телефон, настроенный на связь с мнимой составляющей нашего родного многомерного пространства, зашкварчал, словно недожаренный цыпленок табака. Савкин покрылся холодным потом, но трубку все‑таки взял.
– Слышь, мужик, – донесся из старенькой «Нокии 1100» испуганный голос. – А куда это нас запузырило, а?
– Сейчас, – ни к селу ни к городу ответил испуганный изобретатель. – Потерпите мужики, сейчас я все исправлю.
– Эй, ты, водяру‑то верни, – потребовала трубка похмельным тенорком, – не мент поди какой. Или все‑таки мент?
– Не мент, – сказал Савкин, радуясь, что может сообщить затерянным в инфинуме землякам хоть что‑то конкретное. – А с водярой сейчас разберемся.
И нацелил установку на бутылку, не забыв прихватить и немудрящую закусь.
Хлопнуло, булькнуло, и мнимые составляющие выпивки и закуски отправились в инфинум, а реальные с легким шорохом осели на дно короба.
– Спасибо, – донеслось из трубки на этот раз басом, и телефон отключился.
Некоторое время изобретатель пребывал в прострации, потом опамятовался, отправил пробегающего мимо соседа к профессору Гешефт‑Карасикову за живодкой и теоретической поддержкой, а сам крепко задумался.
Дело в том, что у несчастных забулдыг, как уже отмечалось, начисто отсутствовала реальная составляющая, а стало быть, зацепиться, чтобы извлечь их из инфинума, было решительно не за что. Употребление мнимыми пьяницами мнимой водки никак не решало проблемы, потому что сложение мнимых величин, как известно, тоже является величиной мнимой. Останься у Савкина хоть какая‑нибудь реальная зацепка, изобретатель немедленно спас бы жертв безнравственного и безответственного эксперимента. Ну, получил бы от спасенных по башке, так это, в общем, справедливая расплата за бесчеловечность, это еще ничего… Но реальной составляющей, увы, не имелось, и теперь несчастные похмеляющиеся были подобны гвоздям без шляпок, глубоко забитым в толстую доску инфинума – попробуй вытащи!
Вот тебе и покоробейничал!

5

– Ну, как вы там? – опасливо спросил Савкин, на всякий случай отстраняя трубку на безопасное расстояние от уха, чтобы не получить словесную затрещину. Понимал, что заслужил!
Вопреки ожиданиям заброшенные в мнимое пространство мужики повели себя мирно. Видимо, ирреальные составляющие живодки оказывали на их мнимые организмы благотворное воздействие, то есть настраивали на нескандальный лад и способствовали мыслительным процессам.
– Ничего, – донесся скрипучий тенорок. – Выпили маленько, поправились, теперь вот осматриваемся.
– И что? – поинтересовался изобретатель.
– И опять же, ничего, – ответил тот же тенорок. – То есть сидим мы на куче какого‑то мусора, а вокруг ничего. И добавил: – Полная неопределенность, в общем.
– Типа ноль на ноль, – добавил басок. – Или бесконечность на бесконечность.
– В общем, ничего тут нет, – резюмировал третий голос, – кроме мусора.
Савкин вспомнил свои эксперименты с уборкой двора и покраснел.
– Мусор можно того, – смущенно сказал он, – убрать. У него реальная составляющая будь здоров, так что это я сейчас, махом. Вот только зацеплю вашу кучу, и готово дело!
– А на чем мы тогда сидеть будем? – резонно поинтересовался тенорок. – Нет уж, мил‑человек, ты лучше оставь все как есть. Лучше уж на мусорной куче посидеть, чем в неопределенности болтаться.
– Ну, тогда я вам что‑нибудь пожрать пришлю. – Савкину хотелось как‑то загладить свой поступок. – Огурцов хотите?
– Малосольных? – заинтересовался басок.
– Малосольных нету, – смущенно ответил Савкин. – Только прошлогодние.
– Давай хоть прошлогодние, – согласился тенорок. – Все‑таки закуска.
Савкин спустился в погреб, отыскал трехлитровую банку с солеными огурцами и отправил ее в инфинум. Некоторое время телефон молчал. Потом, словно обиженный воробей, зачирикал снова.
– Ну, чего там у вас еще? – спросил изобретатель.
– Тут кто‑то есть, – испуганно проблеял тенорок. – Оно мусор жрет!
– Кто оно? – удивился умелец. – Вроде бы никого, кроме вас, там быть не должно.
– Навроде собаки, – сообщил басок. – О! Оно и огурцы жрет! Первый раз вижу собаку, которая огурцами да мусором питается! Неправильная это собака. Да и не собака совсем!
– Оно меня нюхает! – взвизгнул тенорок. – Слышь, умелец, убери от нас это! А не то мы не знаем, что с тобой сделаем, когда отсюда выберемся!
Савкина внезапно осенило.
– Ковариацип! – строго сказал он. – Фу, Ковариацип! Нельзя! Свои!
Как ни странно, подействовало.
– Скучно здесь, – пожаловался басок. – И вообще нам домой пора, а то жены заругаются. Слышь, умелец, давай выковыривай нас отсюда поскорее.
– Я работаю над этим, – ответил Савкин, хотя в данный момент не работал, а ждал профессора‑теоретика, который почему‑то задерживался. Наверное, живодку бодяжил.
Савкин уже почти отчаялся, когда между дальних гаражей появился профессор Гешефт‑Карасиков в паре с математиком‑корзинщиком Василием Гуцулом. Сопровождал группу теоретиков участковый Ладушкин.
«Влип!» – холодея, подумал Савкин.
Теоретическая группа в лице профессора и корзинщика, однако, никак не производила впечатления арестованных. Поздоровавшись с изобретателем, ученые опустились на корточки, заглянули в короб, переглянулись и принялись увлеченно беседовать на каком‑то птичьем языке. Большая часть терминов была непонятна даже Савкину, не говоря об участковом.
Ладушкин отозвал умельца в сторонку и сочувственно заметил:
– Доигрался, Николай! Я ведь тебя предупреждал, брось ты эти штучки с многомерными пространствами, не доведут они до добра! Что я в рапорте напишу, а?
Савкин пристыженно молчал.
– Исправляй давай! – сурово сказал Ладушкин. – Покамест состав преступления не образовался!
– А что, он еще не образовался? – удивился Савкин. – А я‑то думал, что уже… Что ты меня сейчас заметешь!
– Вот если пострадавшие граждане заявление напишут, тогда непременно замету, – рассеянно сообщил участковый. – А пока заявления нет – не могу.
– Эй, вы там, в коробочке, – крикнул он, наклонившись над Жордановой клеткой. – Заявление писать будете?
Как ни странно, голос участкового без всякого телефона проник в мнимое пространство, потому что оттуда донеслось:
– Не… не будем. Пусть только вытащит нас. Мы ему рожу начистим, а заявление писать не будем. Он же не со зла, а в порядке научного эксперимента. А пока не вытащил, пусть что‑нибудь сделает, чтобы не так скучно было. А то здесь кроме мусора ничего нет.
Участковый зорким взглядом всмотрелся в трансцендентность, клубившуюся на дне короба, и изрек:
– Мы в ответе за тех, кого засадили! Так что, гражданин Савкин, будьте любезны обеспечить вашим жертвам человеческие условия существования. А то меня разные комиссии по правам человека заклюют.
– Может быть, мне туда группу «Виа‑Гра» отправить в полном составе? – ехидно спросил Савкин. – Чтобы они, так сказать, развлеклись?
– «Виа‑Гра» вообще существа, судя по всему, мнимые, – сообщил математик‑корзинщик. – Так что если ты туда их отправишь, то это будет их последняя гастроль. А у них, между прочим, ревнивые спонсоры, так что тебе не поздоровится.
Удивительно, но с появлением представителя закона связь между пребывающими в мнимой части пространства и оставшимися в реальности субъектами наладилась и теперь осуществлялась без всяких технических средств. Впрочем, наша милиция много чего может, только помалкивает, не афиширует, так сказать. Да и то сказать, зачем?
– Не надо нам «Виа‑Гры», – донеслось из коробочки. – Нас жены не поймут. Хотя, с другой стороны…
– «Виа‑Гра» это лишнее, – отрезал Ладушкин. – А вот элементарные удобства будь любезен обеспечь! Ну, нары там, парашу, опять же. В общем, ты все понял. Исполняйте, гражданин Савкин.
И Савкин, оставив не прекращающих научной дискуссии ученых, в сопровождении участкового отправился искать мнимые предметы быта, дабы отправить их в инфинум.
Они прошли несколько кварталов, ступая по резным теням от стальных и титановых, изготовленных из отходов ракетно‑атомного производства заборов. Наконец участковый нашел то, что было нужно.
– Вот, – сказал Ладушкин, – показывая на эффектный коттедж‑теремок. – Вот эта домушка, по‑моему, подойдет. Давай отправляй, покажем всему миру, что наша пеницитарная система самая гуманная во всех измерениях!
– Как же так? – изумился Савкин. – Вон, какой домище! Да если он пропадет, все сразу заметят! Что же тогда со мной будет?
– Ничего не будет, – успокоил его участковый. – Потому как это домушка мнимая. В реальности она не существует. Ее какой‑то цыганский барон построил без разрешения и непонятно на какие деньги. Во всяком случае, владелец утверждает, что реальных бабок у него нет и отродясь не бывало. Так что, ты ее того… Заодно и меня от головной боли избавишь. И вообще, делай что говорят, не перечь власти!
Савкин пожал плечами и махом отправил несуществующий коттедж в инфинум.
На месте терема обнаружилась полуразвалившаяся халабуда, из которой выскочил волосатый неопрятный чувак. В одной руке у чувака имелся объемистый полиэтиленовый пакет с белым порошком, а в другой – автомат Калашникова. Вид у цыганского барона был ошарашенный.
– Попался, голубчик, – констатировал Ладушкин и тут же арестовал чувака. – Ладно, я пока этого друга в отделение провожу, а ты ступай себе, работай. Думай, как граждан вызволить, а то я тебя и без заявления заарестую и к нему вот в камеру, понял?
Наркоторговец сверкнул на Савкина маленькими злыми глазками.
Савкин опечалился такой перспективой и вернулся в свой сарайчик.
Ученые, судя по всему, отыскали‑таки решение савкинской проблемы, потому что больше не дискутировали, а выпивали и закусывали.
Пили они, естественно, живодку, а закусывали добытыми из торговых запасов шпротами.
– Ну, как? – осторожно спросил изобретатель, косясь на раскуроченный ящик с взятым в долг торговым запасом. – Что‑нибудь придумали?
– Ага, – хором сообщили теоретики. – Надо твоих клиентов умножить на мнимую единицу, тогда они сами из инфинума выскочат. Всего‑то делов!
– Всего‑то? – удивился Савкин.
– Великое – всегда просто! – важно сказал Васька Гуцул, поднимая золотистую шпротинку за хвост и отправляя в рот.
– А где мне взять эту самую мнимую единицу? – спросил изобретатель. – У нас в Растюпинске мнимые единицы на дороге не валяются.
– А это уж не наша забота! – ответили теоретики. – Кто у нас практик? На вот, держи‑ка стакан. Ну, за единство теории и практики! Будем!
– Будем, – обреченно отозвался Савкин.

6

А между тем проколотая Савкиным пленка между реальностью и инфинумом, потеряв однажды свою непроницаемость, понемногу разъезжалась во все стороны. Так, да простит мне читатель фривольность, закоренелая девственница, вкусив однажды грубых мужских ласк, пускается во все тяжкие, незаметно для себя становясь позорным достоянием общественности. Так нечаянная правда, обрастая виртуальными подробностями, в клочья рвет, казалось бы, прочное информационное пространство, так…
Короче говоря, мнимые составляющие нашей комплексной реальности сами собой проваливались в инфинум, все расширяя и расширяя прореху между мирами.
Неопределенное пространство вокруг коттеджа, в котором засели первые узники инфинума, покрылось разнообразными пятнами, которые понемногу принимали до боли знакомые очертания.
Тут были и великолепные непостроенные дороги, многоэтажные дома, коттеджи, несуществующие самолеты, ракеты, танки, лучшие в мире автомобили и восставшие из небытия величественные и декоративные, как китайские драконы, социальные программы. Обитаемые островки, один за другим всплывающие из океана неопределенности, со звоном связали обрывки так и не сооруженных струнных магистралей, где‑то на краю восприятия зашумели неповернутые на юг северные реки, чуть позже гордо зареяли стяги всевозможных свобод, заскрипел под ногами драгоценный песок истинных демократических ценностей.
С тяжким гулом поперли в бесконечную высоту всевозможные финансовые пирамиды, унося на вершинах изумленных таким оборотом дел создателей.
Глазурованным горохом посыпались с виртуальных небес разноцветные гламуры и гламурки, наполнив инфинум непристойным шорохом и писком.
Подсолнечной шелухой покрыли почву мнимо‑значимые чиновники всех мастей, сплюнутые наконец реальностью в открывшуюся пространственную прореху.
Жирными мотыльками‑поденками шмякались тут и там деятели несуществующих в природе искусств и сразу же начинали бестолково ползать туда‑сюда в поисках подходящих кормушек.
Тяжело, словно фугасные бомбы, ухнули два или три потерявших связь с реальностью олигарха.
Небеса инфинума расцвели пиаром. Сразу стало трудно дышать.
В общем, в некогда тихой и мирной мнимости творилось что‑то неописуемое. Да и как ему быть описуемым, если оно по сути своей мнимое? Тем не менее гвалт стоял страшный, как во времена сотворения мира или какого‑нибудь великого исхода. Собственно говоря, это и был великий исход мнимых существ из реального мира. Великий, но от этого не менее неожиданный и, судя по всему, довольно для этих существ болезненный.
Посреди фантастического пейзажа, обладающего всеми мнимыми достоинствами и ни одним реальным, одиноко торчал цыганский коттеджик, на крыше которого трое совершенно протрезвевших от ужаса нормальных мужиков, неосторожно пропивших собственную реальность, воздевали к небесам руки и молили о спасении. Прямо Новый Орлеан какой‑то, катастрофа. А то, что она мнимая – так это ничего не значит. Мнимая‑то она в сто раз страшнее, чем настоящая.
Вокруг коттеджика кругами носился зверь Ковариацип, не подпуская к несчастным тележурналистов, гламуров, гламуриц, политоглотов и прочую виртуальную нечисть, которая сразу почувствовала себя хозяином в инфинуме и принялась куражиться. Здесь она была в своем праве и использовала его на всю катушку. Хотя, впрочем, эта публика и в реальности не особо стеснялась, а тут и вовсе озверела.
В общем, все это походило не то на апокалипсис, не то, наоборот, на день творенья. Как известно, эти прямо противоположные события схожи между собой всеобщей неразберихой. И то сказать, кого‑то уже сотворили дважды, а кому‑то и одного разочка не перепало! Или, наоборот, кому‑то две вечных геенны огненных впаяли, а кому и старой чугунной сковородки не досталось.
От ужаса реальные составляющие комплексных натур невольных узников инфинума взыграли и напружинились, недремлющий Савкин зацепил их за корни комплексных полиномов, крякнул и извлек на поверхность истинного мира.
Спасенные мужики выскочили из Жордановой сумы и тотчас же опрометью вылетели из сарая, справедливо опасаясь, что расширяющаяся ирреальная прорва может вновь их засосать. Убедившись, что они в родном Растюпинске, освобожденные узники переглянулись и присели отдышаться на давешнюю лавочку. Да и любопытно было им, чем все это закончится, хотя от Савкина они теперь старались держаться подальше.
– Штопайте, братцы! – заорал перепуганный масштабом катастрофы изобретатель неохотно трезвеющей группе товарищей‑теоретиков. – Штопайте, пока я держу края, чтобы совсем не разлезлось!
Медленно, как все теоретики, соображающие братцы наконец поняли, что творится неладное, и бросились помогать.
Васька Гуцул проворно, как в молодости, определил основные точки коммутации решетчатых пространственных структур и быстренько наложил на них временные матричные уравнения связи.
Профессор Гешефт‑Карасиков нащупал своими артистическими пальцами узлы многомерного фазового пространства, подцепил их ковариантным вектором, словно вязальным крючком, и принялся за штопку, закрепляя каждый отремонтированный контур интегралом Лебега.
Савкин же между тем не без помощи верного Ковариаципа не давал прорваться бушующей в пространственной прорехе мнимости обратно в реальный мир. Честно говоря, он и сам не знал, почему он это делает. Возможно, рвущаяся обратно в реальность фауна инфинума мешала заделать пространственную дыру, а может, интуиция сработала – кто знает! Тут и мужички‑узники оклемались и бросились на помощь, голыми руками хватая норовящих раскатиться по белу свету гламуров и гламуриц и запихивая их обратно в короб. И только когда взмокший от напряжения профессор Гешефт‑Карасиков завязал последний многомерный узел, завершив, таким образом, изотопическое вложение сферы мнимой в сферу действительную, все наконец закончилось.
Конечно, кое‑какие мнимые составляющие нашей реальности никуда не делись, ну там, писатели‑фантасты, безобидные гадалки с астрологами, спортивные комментаторы и прочее, да и из прорехи некоторые субъекты вырвались‑таки, но довольно большая часть мнимой нечисти ухнула туда, где ей и надлежит находиться – в инфинум.
– А ведь почище стало, а, коллеги? – сказал профессор Гешефт‑Карасиков, убирая в сумку блестящие математические инструменты.
И впрямь стало почище. Даже дышать легче стало, вот ведь как! Только Савкина наступившая чистота совершенно не радовала. Меж гаражей показался участковый Ладушкин, и изобретатель предполагал, что встреча с ним ему лично ничего хорошего не сулит.
– Ага! – сказал Ладушкин, подходя к компании и одним взглядом проникая в сложившуюся ситуацию. – Надежный узел, изотопический.
Потом извлек откуда‑то печать, накапал сургуча и запечатал кольцом Бленчфилда и Зейферта. На всякий случай.
– А как же быть с этими? – спросил расхрабрившийся Савкин, сообразив, что кутузка на этот раз ему не грозит.
– Не мой участок, – пожал плечами Ладушкин. – И вообще, шли бы вы, мужики, по домам, а то за несанкционированный митинг нынче сами знаете, что полагается!
Вот тебе и на!
– А разве… – начал было Савкин. Участковый не дал ему договорить.
– И не надейся, – сказал он. – Законы у нас реалисты пишут, а в законах предусмотрено даже за мнимое преступление реальное наказание. Так что реальность ты, конечно, почистил, на что я, как представитель государства, временно закрываю глаза, поскольку никакого нарушения в этом не усматриваю, но не изменил. Так что ступайте, мужики, дома допьете. И так уже в стране переполох, половина мнимо уважаемых граждан в нети перекинулась. Ступайте!
И они разошлись по домам.
Профессор Гешефт‑Карасиков ушел домой. У него живая вода созрела, пора было сливать и ставить новую.
И Васька Гуцул тоже отправился восвояси, по пути размышляя об использовании метода конформного преобразования в корзинном производстве. Чтобы, значит, снаружи места было мало, а внутри – много…
И протрезвевшие мужики ушли к женам. Заждались, поди!
Участковый Ладушкин дождался, пока народ рассосался, предупредил Савкина о недопустимости антиобщественного поведения и тоже ушагал к себе в отделение. Ему теперь с мнимыми уголовными делами предстояло разбираться, а это, скажу я вам, та еще работенка!
Остался один Савкин.
Изобретатель заглянул в наглухо запечатанную коробочку, вздохнул, потом открыл банку консервов из торговых припасов и откупорил оставленный профессором пузырек живодки.
Затея с коробейничеством провалилась, поэтому ему надо было срочно изобрести что‑нибудь еще.
Савкин зажмурился и сделал глоток.
Ковариацип высунул откуда‑то узкую виртуальную морду, влажно покосился на хозяина, встопорщил радужные перья на загривке и жалобно заскулил. Уж кто‑кто, а вероятностное существо грядущие неприятности нюхом чуяло.
Савкин открыл глаза, почесал в затылке и крепко задумался.
Незрелая поначалу новая идея к вечеру налилась соком, созрела, потом заматерела, обрела собственную волю и потребовала воплощения.
Творец, покачиваясь, встал, вошел в мастерскую, открыл шкафчик и принялся перебирать инструменты, выкладывая нужные на верстак.
Что же теперь будет?

Галина Гриненко
Переэкзаменовка

Невероятные события – в отличие от вероятных – случаются гораздо реже.
(Теория невероятности: В 8 тт. Учебное пособие для МУЗ. М.: Изд. МАМ, 2000, Т. 2.)

Экзамен – всегда праздник

Едва Виктор прикоснулся к дверной ручке Камеры перехода, взвыла пожарная сирена. С каждым мгновением звук ее становился громче и противнее. Студент скривился и потянул дверь на себя, не отрывая взгляда от пола. Смотреть на двойку, раскаленным железом пылавшую сейчас перед глазами, не хотелось. Но та уже скользнула вниз и, шлепнувшись на руку, мгновенно растворилась под кожей. Дверь хлопнула, выталкивая посетителя, и в тот же миг в копчике зачесалось. Виктор скрипнул зубами, но не стал оборачиваться, прекрасно зная, что увидит за своей спиной.
В коридоре, к счастью, было пусто, и он на несколько секунд замер, раздумывая, что делать. Разумнее всего было бы телепнуться прямо в общагу, но для этого требовалась энергия. А маны оставалось всего ничего, и стипендию, пока не пересдашь экзамен, не получишь. Если же идти пешком… Нет, Виктор не опасался, что кто‑нибудь сделает ему пакость: старшекурсники этим не занимаются, младшие – не рискнут, а свои – с третьего курса – не захотят. Виктор был их неформальным, но общепризнанным лидером. Однако при мысли о сочувственных и жалостных взорах девчонок, устремленных на пушистый черный хвост, стелящийся сейчас по полу за его спиной, он невольно сжал кулаки. Черноволосый и сероглазый красавец с атлетической фигурой, он, где бы ни появился, постоянно привлекал все взгляды, особенно женские, что немало осложняло его и так не очень простую жизнь.
«Но и потратить 50 маг из оставшихся двухсот глупо», – и решившись, упругим спортивным шагом он устремился в путь по коридору.
Полное имя студента было Виктор Викторович Викторов, из‑за чего он сначала получил в Академии прозвище «Три‑вэ». «Воин, ведун и вредина» – так расшифровала его красотка Виола, обиженная невниманием коллеги. Впрочем, скоро большинство однокурсников начали звать Виктора «Триада». Попытки же поострить на тему «три ада » немедленно прекратились, как только стало известно, что родные Виктора несколько лет назад погибли в какой‑то загадочной катастрофе.
«Как же не вовремя все случилось, – размышлял он на ходу. – Хотя, а когда это вовремя – завалить экзамен?» – и усмехнувшись, он внимательно осмотрел обширный холл, куда после резкого поворота вывел его коридор.
Но холл был пуст, и только вдали виднелась изящная, удаляющаяся фигурка, за которой по полу стелились два  золотистых хвоста. «Бедная Ланка! – вздохнул Виктор, глядя ей вслед. – И литературу завалила. Была почти отличницей, а в эту сессию – уже второй хвост…» Ланка была одной из немногих однокурсниц, с кем он мог нормально общаться: она не смотрела на него влюбленным взором, не хихикала и не хлопала кокетливо глазками при каждой встрече.
Но в этот миг ему стало не до нее: пол колыхнулся и резко накренился, уходя из‑под ног. Надо было либо взлетать, либо съезжать вниз, как по ледяной горке. Но вряд ли удастся удержаться при этом на ногах. «А вкатиться в деканат кубарем… Ну, нет!..» – и он взмыл в воздух.
И конечно же, именно в этот момент запело его зеркальце мобильной связи – на студенческом жаргоне «зыркалка».
– Слушаю! – прорычал Виктор, доставая из нагрудного кармана сверкающую овальную пластинку и с трудом балансируя в воздухе, потому что примчавшийся откуда‑то Ветер пытался перевернуть его вверх ногами. «И что ты ко мне привязался? Куролеты тебя побери с твоими шуточками!» – привычно ругнулся про себя студент.
– Привет, Триада! – раздался хорошо знакомый голос однокурсника и друга Чина Чинарева по прозвищу Благородный Дон. – Как успехи?
– Выпал в осадок, – сквозь зубы процедил Виктор, выставляя вперед левую руку (в правой было зеркало), потому что теперь Ветер нес его на колонну. К счастью, колонна была в коринфском стиле, и на ее верху имелись вырезанные из камня пышные листья и цветы, за которые вполне можно было ухватиться и перевести дух.
– И я, – утешил его Чин, выглядывая из зеркала и осматриваясь. Но комментировать обстановку он не стал, а продолжил развивать прежнюю тему: – А еще Вовик, Санчес, Непейвода и Марик. Мы все намылились к Мигелю. Он тоже. Ты придешь?
Виктор задумался. Провести вечер в одной компании с друзьями, охвостевшими, как и он? С одной стороны, заманчиво… Есть с кем отвести душу… С другой стороны, развлечения будут, как всегда, детскими, а еще – там ни на минуту не дадут забыть о случившемся… А забыть хотелось.
– Нет! – твердо ответил он. – Дела!
– Ну‑ну, – пробормотал Чин. – Знаем мы твои дела… под знойным небом Аргентины. Имей в виду: пересдача через неделю, двадцать второго… Ладно, бывай! – и, втянув голову в зеркало, отключил связь.
«А действительно, почему бы не махнуть в Бразилию? Марта наверняка дома… Да Куролеты с этой маной! – решил Триада, убирая зыркалку в карман. И сосредоточился на координатах хорошо знакомого домика на окраине Сан‑Пауло.

Московская Академия Магии или попросту – МАМа, в которой происходили эти события, была основана в 1147 году. Собственно «обед силён», который дал Юрий Долгорукий в Москве (упоминание о нем в летописи считается датой основания города), и давался в честь приезда сюда первых преподавателей. Терем для них по приказу князя был выстроен на Боровицком холме, рядом с церковью Иоанна Крестителя (возведенной на месте святилища Янки Купалы). В этом‑то тереме и пировали. Правда, позднее упоминание о причине пира было аккуратно изъято из летописей, так как академия предпочитала, чтобы широкая публика знала о ней как можно меньше.
Собственно, в том далеком году в Москве был создан всего лишь филиал Константинопольской академии. Переезд основного состава преподавателей и сотрудников состоялся в 1453 году – за полгода до захвата Константинополя турками. К этому времени основное здание академии (уже каменное) переместилось за пределы воздвигнутых кремлевских стен на территорию Китай‑города, освобождая место на холме для княжеских палат и соборов. Позднее, в семнадцатом веке, академия еще раз переехала, оставив свои каменные палаты Славяно‑греко‑латинской академии, отпочковавшейся от нее. С этого времени Московская Академия Магии стала совершенно невидимой, а вход в нее открыт только избранным.

Как просыпаются маги

В спальне, где утренний свет едва пробивался сквозь плотные коричневые шторы, кто‑то мирно спал на постели, укрытый с головой желтым шелковым одеялом.
– Дзинь! Дзи‑инь! Дзи‑и‑инь!!! – зазвенел будильник, содрогаясь мохнатым телом и тряся кровать, на краю которой расположился. Спящий вздрогнул, дрыгнул ногой и поморщился, неохотно просыпаясь. Но глаз так и не открыл. Как только затих третий – самый громкий и въедливый звонок будильника, Володимир Малышев – студент третьего курса Московской Академии Магии, ласково называемый друзьями Вовиком или Малышом (с учетом фамилии и почти двухметрового роста), машинально перевернулся на живот и уткнулся носом в подушку. «Что же мне снилось?»
Но… в левой пятке болезненно покалывало, а также чесалось и свербело. Оттопырив большой палец правой ноги, Вовик машинально почесал им зудящее место и попытался вернуться в сон. Но часть сознания уже пробудилась и обреченно напомнила: «Бесполезно! Сейчас будильник нырнет под одеяло, поползет по ноге и вопьётся зубами в… Я перевернулся на живот? Ага! Значит, всего лишь в многострадальную задницу…»
– Ой! Больно же, зараза! – воскликнул студент, окончательно просыпаясь, и повернулся на спину, чтобы придавить будильник. Так привычно и буднично началось для него это утро рокового дня…
Будильник, столь неделикатно разбудивший его, был даром деканата. Вручают его в первый же миг студенческой жизни. Как только куратор поставит зачисленному на левую пятку печать из синего огня (заменяющую в академии студенческий билет), методист тут же отдирает от опорного столба вцепившиеся в него руки и сует в них студенту симпатичный мохнатый шарик с крохотными глазками, ручками и ножками. И пока ошеломленный, испуганный и очарованный происходящим новичок прыгает на правой ноге к выходу, будик (так его называют студенты, пока не начнут выражаться круче) ласково улыбается, слегка показывая своему подопечному небольшие, но острые зубы.
Знакомство с ними происходит в первые же дни занятий: студента, не вскочившего с постели после третьего звонка, будик кусает за нос. И пострадавший целые сутки ходит со следами укуса. Сначала, когда они были почти у всех… ну, это еще ничего… Все только смущенно улыбались, глядя друг на друга и отводя взоры. А вот потом… Иронические улыбки и реплики со стороны коллег могут довести до остервенения самого мирного человека.
Разумеется, к третьему курсу как внешность, так и характер любого будильника сильно меняются. Ибо каждый студент упорно ищет способ борьбы с ним, а найдя, хранит в глубокой тайне, поскольку с чужим будильником этот же прием не сработает, а на свой действовать перестанет…
«Что бы с тобой сделать, зараза?» – лениво размышлял начинающий маг, паря над собственной кроватью, по которой озабоченно метался будильник, чья зеленая, цвета болотной ряски шерсть контрастно выделялась на желтом фоне. Изредка будик останавливался, тянулся вверх и даже подпрыгивал на коротеньких ножках. Глянув на него, Вовик еще раз убедился, что его не достать, но на всякий случай подтянул повыше свои роскошные рыжие хвосты – результат прошедшей сессии.
Задерживаться в спальне не стоило, потому что будильник уже шевелил плавниками, а значит, скоро начнет отращивать себе крылья. Перевернувшись на живот и вытянув вперед руки, Вовик поплыл в воздухе, подруливая вытянувшимися вдоль тела хвостами.

Вернувшись в спальню, он распахнул дверцу объемного шкафа и уставился на развешенную там одежду. Выбор был богатейший: одних набедренных повязок разного цвета, материала и фасона было более двух десятков, не говоря уже о фраках, хламидах, плавках, камзолах и всем прочем. Вся одежда, тщательно вычищенная и выглаженная, была аккуратно развешана. Естественно, сам Вовик запихивал все в шкаф грязным и скомканным – если только вообще не забывал сунуть туда вещи. И в порядок одежду приводил сам шкаф, также бывший даром деканата, но – в отличие от будильника – приятным.
Шкаф первокурсник получает в виде грецкого ореха, который надо расколоть в своей квартире в общежитии в том месте, где ты хочешь его установить. Естественно, что инструкцию на листочке, прикрепленном к ореху, Вовик прочитал уже после того, как все случилось. Тогда же, войдя в пустую сорокаметровую комнату с четырехметровыми потолками – свое жилище на ближайший год, он, стоя у двери и озираясь по сторонам, машинально достал орех из кармана и раздавил его в ладонях. Скорлупа зашевелилась и тихонько взвыла, разлетаясь. Не переставая музыкально подвывать, куски ее суетливо заметались в воздухе, ища себе место. Но наконец нашли его, выстроившись в опорных точках. Одна из них оказалась во рту Вовика, широко открывшемся при виде происходящего. К счастью, когда острый кусок скорлупки ткнул его в язык, студент отшатнулся и шлепнулся на пол, удалившись от опасного места. Задрав голову, он с восторгом наблюдал за происходящим: как между скорлупками начали прорастать нити, сплетающиеся в древесный узор. И скоро перед взором новоиспеченного студента предстал ореховый трехстворчатый шкаф с антресолью. Правда, антресоль как‑то странно изгибалась, заползая со стены на потолок, а сам шкаф повис в воздухе – значительно выше пола. Но это было здорово! Настоящее чудо!
Но скоро радость новоиспеченного студента несколько померкла. Это произошло, когда он попытался выйти в коридор. Оказалось, что шкаф перекрыл большую часть дверного проема. К счастью, дверь из комнаты открывалась наружу, а значит, все‑таки открывалась. Вторым счастливым обстоятельством была худоба Вовика, позволяющая ему протискиваться в оставшуюся щель – как сбоку, так и под шкафом. И поскольку сдвинуть шкаф с места не удавалось никакими усилиями, Вовику первое время пришлось тщательно следить за фигурой, чтобы не набрать лишний вес. Когда же их курс начал изучать телепортацию, он первым, даже опередив Марлетту, ее освоил. И только загадочно улыбался, когда друзья восхищенно спрашивали, как это ему удалось.
Перед этим самым шкафом он и стоял сейчас, широко распахнув дверцы и задумчиво глядя на его содержимое. Увы! Выбрать что‑то подходящее было проблемой! А все из‑за хвостов, длинных, пушистых и таких же рыжих, как и волосы на голове. Левый – из‑за астрологии, правый же был следствием провала экзамена по литературе. Гуляй ты в Реале хоть по Москве, хоть по Рио‑де‑Жанейро, они не видимы и не ощутимы. Но как только студент оказывается на территории академии, они сразу материализуются. И на тебя не просто косятся (а девчонки хихикают), но всякие недоделанные обормоты стараются тебя примитивно унизить. (Как будто у самих хвостов никогда не было!) На хвост, уныло стелящийся следом, обязательно наступят, если ты непринужденно бьешь им себя по бокам – кто‑нибудь за него ухватится, а если его гордо вздеть кверху, показывая, что тебе всё нипочём…
Своим самым выдающимся достижением в этом плане Вовик считал бантик из розовой карамели, который ему – тогда еще первокурснику! – удалось подвесить боевому магу (в четвёртом поколении), учившемуся аж на втором курсе магистратуры. На сладкий, да еще усиленный заклинанием запах карамели начали слетаться пчёлы, осы и шмели со всей Москвы. Бедный магистрант был вынужден телепнуться в Антарктиду, где почти превратился в ледяной торос, пока снимал с себя заснувших на холоде насекомых, а затем – бантик. Но украшение так и не снялось – удалось лишь отколоть несколько маленьких кусочков. Скрипя зубами и осыпая шутника проклятиями, бедняга перенесся в Индийский океан (в районе экватора) и там плавал несколько часов, пока карамель полностью не растаяла.
После этого Вовик две недели ходил по академии невидимым (истратив на это всю месячную стипендию) – пока боевой маг не отбыл на годовую практику в места весьма отдаленные… И суровый деканат на всё это спокойно взирает, считая, что наш  студент не должен иметь хвостов, а если заимел, то это его забота.
Сидеть на хвостах неудобно, да и кончики, вылезая из штанин, стелятся по полу…
«Запорожские шаровары с завязками внизу? В каждой штанине по хвосту, концы подворачиваются и ничего не выглядывает наружу… Но если меня кто‑нибудь разозлит, и я ринусь в бой… Они же встанут в боевую стойку! А шевелящиеся выпуклости пониже спины… Кто увидит – помрёт от хохота…
Будь я женщиной, можно бы платье с этим… как его?.. турнюром. Там такая мощная выпуклость над… Хвосты – кольцами и чем‑нибудь закрепить… О Ланделема! А не удастся ли в их одежде проникнуть и в тайны женской души?»
И Вовик вздохнул, вспоминая, как на последней вечеринке Виола ни с того ни с сего вдруг уселась к нему на колени, обняла и страстно поцеловала. А когда он попытался поцеловать ее в ответ, возмущенно завопила:
– Отстань, негодяй! – соскочила с колен и гордо удалилась.
Естественно, он и не пытался ее остановить. Он прекрасно помнил, что эта ведьма сделала с пятикурсником Игорем Осановым на тренировочной игре по файри‑фифти, мстя ему за разбитое сердце.
«А Ланка, что ли, лучше? То она первой улыбается и берет под ручку, то даже не смотрит… Нет, но Виола‑то! И меня же она еще называет негодяем! – от возмущения Вовик даже сжал кулаки. – Но… прийти на экзамен в женской одежде? Ну да, а потом даже лучшие друзья будут коситься и думать… На фиг мне это нужно! Нет уж! Дождусь четвертого курса, когда смена пола будет по программе».
«Шотландский килт не годится – слишком короткий… Белоснежная тога поверх фиолетовой туники… Неплохо… и с цветом волос сочетается, и кончики выглядывают… А если закрутить хвосты вокруг ног? Но как их там удержать? Заклинаниям‑то они не поддаются!»
«Величие человека, – думал Вовик с привычной скромностью, – проявляется по‑настоящему, когда он поставлен перед неразрешимой проблемой. Верёвочками мы их привяжем к ногам, и никуда не денутся. Завязать гордиевым узлом, и все дела! Зря мы, что ли, целый семинар учились его завязывать?»

Виола проснулась за несколько минут до того, как прозвенел будильник. Медленно открыв глаза удивительного фиолетового цвета, она лениво потянулась и дала мысленную команду бархатным шторам. Те медленно истаяли, и за окном во всю стену спальни возник любимый пейзаж – ущелье в горах, где начинался рассвет. Сначала розовым загорелась снежная вершина слева, а затем запылал и весь заснеженный склон – свет прокатился по нему, как лавина, но только совсем бесшумно. Виола глубоко вздохнула, втягивая в себя энергию бодрящего зрелища, и отбросила одеяло. В этот момент будильник подскочил на месте и завел свою первую утреннюю песнь. Сегодня это было почему‑то «Правь, Британия!». Из каких соображений он это пел, Виола не знала и знать не хотела, давно отчаявшись его понять.
Она еще раз потянулась и лениво воспарила над кроватью. Солнечный луч из окна дотянулся до нее, золотя обнаженную смуглую кожу, и сделал еще насыщеннее черный цвет ее длинных волос, которые сейчас парили темным облачком вокруг головы, а также – увы! – черного хвоста, свисающего вертикально вниз.
Выйдя из ванной, все так же обнаженная, она проследовала по пушистому ковру в столовую. Там Виола уселась в любимое кресло с голубой бархатной обивкой и щелкнула пальцами. На столе появилась тарелка севрского фарфора с тремя кусочками сыра разных сортов: камамбера, мирабо с орехами и дор‑блю и чашка с блюдцем из того же сервиза, в чашке же был кофе – карамельный макьято. Несколько мгновений посмотрев на него в задумчивости, она повторила движение, подняв руку чуть выше, и извлекла другую чашку, на этот раз заполненную мокко‑фрапуччино. Сыр из Франции, кофе из Италии, все от лучших поставщиков. Что она лично проверила, не поленившись в свое время наведаться в рестораны Парижа и Рима.
Но сегодня ничто не радовало, ибо предстояла переэкзаменовка по литературе, причем с сомнительным исходом. Прожевав кусочек сыра, смуглая красавица взяла в руки чашку с кофе и подошла к окну, за которым пылало южное солнце, делая невыносимо яркими небо и лениво колышущееся море, украшенное редкими белыми гребнями волн. В голове крутился один вопрос: «В каком виде пойти?»
Хвост ни в коем случае нельзя было оставлять в пределах досягаемости, потому что Вовик был явно зол на нее из‑за совершенно невинной шутки – поцелуя, которым она наградила его на пари с Ланкой. Пари она выиграла, но Вовик по‑настоящему разгневался, ибо искры сверкали не только в его зеленом, но и в карем глазу.
«И если Вовику удастся ухватить меня за хвост… Страшно подумать, что он может сделать!» Она припомнила два намертво склеенных хвоста Чина во время их второй сессии; эльфианского крокодила, сомкнувшего челюсти на конце хвоста у Санчеса во время летней сессии на втором курсе… И хихикнула, припоминая, как крокодил то торопливо бежал следом за Санчесом, перебирая шестью ногами, то взлетал в воздух при резких взмахах хвоста и, приземлившись на брюхо, злобно шлепал по полу собственным хвостом… И хотя Вовик и кричал потом, что это не его работа, но кто ему поверит!
Да, Вовик был реальной угрозой для ее спокойствия, имиджа и чести, и никакое нагромождение юбок от него не спасет. А потому проблема была по‑настоящему важной.

Ланка на въедливый писк своего будика отреагировала тем, что повернулась на спину. Укусить ее будильник не мог, потому что в последнее время она спала в спальном мешке, с проложенными внутри помидорными листьями. Как выяснилось в результате длительных экспериментов, через растения семейства пасленовых будильник почему‑то не кусает. Видя, что никакого воздействия его звонки не оказывают, наглый розовый мячик на коротких ножках взобрался на Ланкино тело и начал прыгать на животе. От этого издевательства защиты у нее не было. Пришлось вставать.
«Витьку сейчас увижу», – вдруг всплыла в сознании радостная мысль. И, как обычно, весь этот последний год, девушка постаралась изгнать ее. Но, как всегда, это плохо удавалось.
Собиралась Ланка недолго, потому что все решила накануне: золотые волосы – в высокую прическу – «а‑ля мадам Помпадур», а платье – шелковое и голубое (под цвет глаз) – с пышным кринолином. Под ним ее хвосты будут в полной безопасности от покушений всяких идиотов.

Санчеса, автоматически замкнувшегося в защитный кокон при первом же звонке, будильник достал, раскачав кровать. При крене в 90 градусов студент просто свалился с постели. А от такого в большинстве случаев люди, даже маги, просыпаются. Впрочем, и останься он в постели, все равно пришлось бы вставать, потому что в коконе не поспишь: неудобно и болезненно. Конечно, можно впасть в анабиоз и тогда ничего не почувствуешь. Но ведь сегодня экзамен!

Мигеля заставил подскочить в воздух и широко открыть черные глаза весьма ощутимый укус за ухо – за, так сказать, верхнюю ахиллесову пяту, поскольку все остальное его тело было неуязвимо, пребывая в другом измерении. Но Мигель еще не умел находиться там полностью во время сна. Точнее – умел, но тогда – без связи с реальностью – возвращение в нее после пробуждения могло бы стать серьезной проблемой, ибо никогда точно не знаешь, куда именно ты вернулся. Заниматься же индексацией и суперориентацией долго и утомительно. И на фиг это нужно в день переэкзаменовки?
Вставая с постели, Мигель запутался левой ногой в своих хвостах, связанных на конце бечевкой, и чуть не упал. (Бечевка удерживала хвосты вместе, чтобы они случайно не застряли в разных реальностях – во сне такое иногда случается.) Помянув про себя третью Куролету, Мигель опять шлепнулся на кровать, развязал завязанный на ночь узел и пошел в ванную. Хвосты стелились за ним по полу.

Виктора‑Триаду будить вообще не пришлось, он так и не лег спать, читая и перечитывая книги. Пять чашек крепчайшего кофе и дублированное заклинание бодрости помогли ему бегло познакомиться еще с четырьмя романами из ста сорока четырех, входящих в список обязательной литературы. Поэтому его будильник лишь тяжело вздохнул, глядя на это безобразие, и, дернув своего подопечного за низ брюк, ворчливо произнес:
– Ночью надо спать!
– Без тебя знаю! – машинально отмахнулся от него Виктор, захлопывая «Ночной Дозор» и поглаживая свой пушистый черный хвост, перекинутый сейчас через ручку кресла. И улыбнулся. Действие этого романа начиналось в подворотне его родного дома, и было это почему‑то необыкновенно приятно. Во всяком случае, во всей мировой литературе такого больше не встречалось. «Ай да Лукьяненко! Спасибо! Надо будет ему что‑нибудь хорошее сделать, – по‑прежнему улыбаясь, размышлял молодой маг. – Только что? Может, подтолкнуть киношников к экранизации? Ведь интересный фильм может получиться!»

На пути к экзамену

Переместившись в академию, Вовик привычно огляделся, а его рыжие, пламенеющие волосы на голове встали дыбом. Правый (карий) глаз широко открылся, изучая видимый мир, а левый (зеленый) прищурился, сканируя мир невидимый. Но все было спокойно.
Почти все кафедры академии размещаются в бесконечном коридоре, разделенном на две ровные части нескончаемой шеренгой колонн. Однообразие гладких стен нарушается нишами со статуями монстров, а иногда – зеркалами. Сейчас коридор был почти пуст. На всём пути мимо административных кабинетов Вовику встретилась только стайка сильфид, безмолвно промелькнувших где‑то под потолком. Пришлось также уступить дорогу стаду гиппопотамов, которые тупо пёрли по всей ширине коридора. Взлетев вверх, Вовик сначала понаблюдал за ними, а потом, не удержавшись, оторвал с потолка маленькую, но горячую звездочку и кинул ее вниз, удачно попав на тушу в середине стада. Гиппопотам взревел и завертел задом, пытаясь сбросить жгучую звезду, но она прилипла прочно. К тому моменту, когда он сообразил поднять голову в поисках обидчика, Вовик был уже далеко. Правда, при этом его занесло немного в сторону – боковой коридор, ведущий в лабораторный корпус.
А надо было торопиться. И Вовик спустился на пол, чтобы не тратить силы на левитацию, и сначала ускорил шаг, а потом и просто побежал. Завернув за угол, он об этом очень пожалел. Потому что с ходу врезался в чью‑то спину. Спина под его ударом легко поддалась, и туловище вместе с головой неизвестного со звонким ударом прильнуло к большому зеркалу, по которому сразу пошли трещины.
– Ой! – пробормотал Вовик, выпуская плечо незнакомца, а точнее – незнакомки, на котором что‑то холодное шевелилось. – Ай! – взвизгнул он, сообразив, что шевелится змея. И искоса глянув в зеркало, Вовик отпрянул и исчез, мгновенно телепнувшись в самое надежное и защищенное от преследований место – мужской туалет. Он находился на тринадцатом этаже и носил в студенческой среде ласковое название «Дельточка». По традиции, освоив какое‑нибудь защитное заклинание, каждый студент накладывал его именно на «Дельточку». За прошедшие столетия там образовался такой клубок заклятий – от гениальных до совершенно дурацких, что ни один профессор не в состоянии был его расплести и проникнуть внутрь. И давно уже не пытался.
Рухнув на ближайший унитаз из черного мрамора – ноги его не держали, – Вовик отдышался и под непрерывный звон клацающих зубов начал уговаривать себя, что ничего страшного не произошло: «Да, доцент Медуза Горгона – вредная и злопамятная, но она меня:
а) не узнала (я в зеркале не отразился),
б) догнать не сможет (сюда ей дороги нет)».
Трясущимися руками он пригладил вставшие дыбом волосы на голове и подергал за бечевки на ногах – узлы держались прочно. Глубоко вздохнув, бедный студент на всякий случай вымыл руки и отправился по лестнице вниз.

Первыми на глаза Вовику попались первокурсники – все человекообразные и в основном однохвостые. Только у одного виднелись перекинутые через левую руку два темных хвоста. Среди второкурсников имелись саблезубый тигр и три льва, банальностью своего облика вызвавшие презрительную усмешку на лице третьекурсника. Кроме того, там стоял еще и настоящий жираф, но с двумя хвостами. («А что, пожалуй, остроумно: хвосты довольно маленькие и находятся на большой высоте, до них так просто не дотянешься!») Кроме того, колонну обвивала змея («Неплохо, но типичный однохвостый вариант!»). Вовик внимательно посмотрел вокруг: «Но где же наши?»
Рядом с дверью на кафедру литературы медленно прохаживалась болонка с купированным хвостом: «Наверняка девчонка – парень скорее обернулся бы бульдогом! Кажется, это Виола, да, точно она, узнаю по походке. Но купированный хвост… как она это сделала?»
Болонка дошла до колонны и что‑то спросила у девушки, одетой в пышное голубое платье… «А, вот и Ланка. Да, под такой юбкой не только хвосты, Змея Горыныча можно спрятать. Везёт девчонкам с одеждой!» Повертев по сторонам головой, Вовик обнаружил еще осьминога в аквариуме и, прищурившись, стал внимательно его рассматривать: «Клево! Это кто же? Скорее всего Чин, учитывая его морскую душу… Но чтобы я таскал на себе еще и эту банку?»
В это мгновение он увидел знакомую фигуру Витьки‑Триады, самого крутого авторитета их третьего курса. А еще он был самым красивым парнем во всей академии, мечта всех девчонок, да что девчонок – даже престарелые ведьмы при виде Виктора начинали томно вздыхать или глупо хихикать, а затем стремительно молодели. Обычно от такого совершенства тошно становится, не человек, а прямо конфетная обертка. Но Витька был верным другом и, к счастью, не совсем совершенством: занятия прогуливал не реже других, нос не задирал и с хвостами тоже похаживал. Вот и сейчас его черный пушистый хвост стелился за ним по полу, правда, колышущийся и полупрозрачный, как и все его тело.
«Ух ты! – завистливо ахнул в душе Вовик и почесал нос. – Привидение! Хвост, конечно, виден, но ведь не ухватишь! Беру на вооружение!»
– Ave, сенатор! – скользнул Виктор взором по красной кайме белоснежной тоги Вовика. В этот миг с тихим звоном монументальная дверь кафедры открылась, и оттуда, пошатываясь, вышла рыжая первокурсница. Вообще‑то в академии было много рыжих. Этот цвет – явный индикатор колдовских способностей. (А если еще и разноцветные глаза – как у Вовика, то сомнений вообще не остается. Кстати, именно поэтому Вовика еще и не отчислили, хотя уже не раз собирались.) Но эта девчонка была самой рыжей из всех студентов, просто какой‑то рекордсмен века по рыжести. Спотыкаясь и рыдая, она сделала пару шагов вперёд и закрыла лицо руками, из‑под которых не капали, а попросту лились два потока слёз.
– Провалилась? – ахнула какая‑то малявка, в упор не видевшая, что хвоста у Рыжей больше не было.
– Сдаааа‑лаааа, – невнятно промычала та, не переставая реветь и трястись.
– Что получила?
– Пааааать…
– Так из‑за чего ревешь? Что случилось? – растерянно спросила та же молодь. Рыжая замотала головой и заревела еще сильней. Рыцарская душа осьминога не выдержала, и, высунув в воздух два щупальца, он быстро зашевелил ими, выращивая из мрамора колонны что‑то типа скамейки. Но Виктор его опередил, взмахнув рукой и вызвав из небытия (а точнее – со склада) мягкое кресло. В него девчонки тут же усадили страдалицу, ахая и причитая над ней. Остальной народ, в виде людей и зверей, немедленно обступил её в три ряда. Болонка запрыгнула к Рыжей на колени и постаралась утешить, лизнув щеку. Но та была, видно, слишком солёной. Жираф, стоявший дальше всех, сверху свесил свою шею и уставился прямо на несчастную. Похоже, он тоже собирался её облизать, но всё‑таки не рискнул.
– Да что ж с ней такое? – недоумевал народ, наполовину сочувствуя пострадавшей, наполовину корчась от страха по поводу собственной неведомой судьбы.
– Культурный шок! – авторитетно заметил один изо львов.
– Какой тебе культурный шок, – с умным видом возмутился тигр. – Это же первый курс! Они исторические романы сдают! А там почти Реал!
«О, наивные!» – тяжело вздохнул Вовик. Ему было что сказать, но он молчал, не торопясь делиться своим горьким опытом.

Оставь надежду…

Много разных экзаменов и зачетов приходится сдавать в академии. Ох как много! А еще постоянные лабораторные, практика, полевые испытания… И на каждом тебя могут угробить. Но даже среди них литература – один из самых опасных предметов, а сдавать ее приходится каждую сессию с первого по пятый курс.
Правда, так было не всегда. До 2000 года этот экзамен был трудным, но ничем, кроме появления хвоста, не грозил. Теперь же… Короче, нынче он протекает следующим образом. Студент заходит на кафедру, садится в кресло и открывает рот. И в него вливается состав… э‑э… определенного состава, с растворенным в нем пеплом от литературного шедевра. Оказавшись в желудке, состав некоторое время ворочается и булькает и наконец под влиянием желудочного сока взрывается, вызывая инверсию. В результате роман, бывший внутри, оказывается снаружи, а проглотивший его студент – внутри созданной данным романом литературной действительности.
Превращение в героя (персонификация) происходит методом «сингулярной проекции при оптимальной экстраполяции статистической лямбда‑вероятности». Попросту говоря, оказавшись в романе, студент воплощается в героя, якобы наиболее близкого ему по внутренней сущности, и должен прожить жизнь последнего, учитывая все запятые, восклицательные знаки и многоточия, которые писатель поставил, а редактор подправил в процессе творчества.
Если жизнь прожита правильно, то счастливчик оказывается перед Дверью с надписью: «ВЫХОД», и через нее может покинуть литературный мир, оставив в нем чужую шкуру. Любой шаг в сторону, нарушающий авторский замысел, рано или поздно ведет к тому, что бедный экзаменующийся вылетает из романа путем тройного выворачивания: сначала изнутри – наружу, а потом наоборот и снова – наоборот. При этом чужая шкура тоже слезает, но гораздо болезненнее – вместе с клочками собственной. На студенческом жаргоне это называется «обгореть» или «выпасть в осадок». Поскольку при этом у студента еще появляется хвост (экзамен‑то не сдан!), третье название данного процесса звучит как «охвостеть» (в цензурном варианте).
Причем можно знать роман наизусть и проколоться на совсем случайных вещах. Так, например, Санчес, сдавая в летнюю сессию первого курса детективы, «выпал в осадок» из‑за того лишь, что, будучи Шерлоком Холмсом, так и не освоил высокое искусство набивания и раскуривания трубки.
Но «охвостеть» – еще не самое страшное. В том мире можно «прорасти», то есть забыть, кто ты на самом деле, и всерьез начать гоняться за профессором Мориарти, сражаться с Горынычами или уйти в монастырь, спасая свою душу, которая на самом деле чужая, а часто и не душа вовсе. Еще легче там свихнуться – от того, что напридумывали писатели. (Чтобы их четвертая Куролета сначала подняла, а потом бросила! Ахмел башлык!  – в мажоре с понижающейся интонацией.)
Как бы вам понравилось, например, стать головой профессора Доуэля (одной головой – без тела!) или, того хуже, мыслящим океаном? Вы всерьез считаете, что нормальный человек – и даже студент – может это перенести? Так вот, несмотря на всю закалку и умения, которые дает МАМа, парень, побывавший Солярисом, до сих пор находится на лечении в санатории. И он там не один.
А еще можно угодить в Черновик и тогда вообще приходится посылать спасателей. Говорят, они вытаскивают… Но в некоторых конкретных случаях ничего не говорят, а просто отводят взгляд в сторону… Потому что Черновик – это…
Нет, хватит! Не хочу об этом! Надеюсь, вы и так поняли, какой трудный экзамен литература?
Поэтому неудивительно, что целая толпа студентов стояла, подпирая стену кафедры – вовсе не нуждавшейся в их помощи, чтобы устоять. Здесь, в обществе себе подобных, всегда можно узнать что‑нибудь новенькое о коварных выдумках экзаменаторов и выслушать быстрый пересказ нечитаного романа. А также порадоваться за тех, кто облегчённо выползает из‑за роковой Двери, на которой студенты каждую сессию делают (а преподаватели уничтожают) вполне литературную надпись «Оставь надежду, всяк сюда входящий!» (надпись над входом в Ад – по информации, полученной от Данте).
По‑всякому эту Дверь покидают, но чтобы так рыдать из‑за пятёрки! Рыжая продолжала завывать, время от времени переходя в регистр всхлипываний.
Вовик в отчаянии щёлкнул пальцами, судя по прищуру, он собирался материализовать бумажные полотенца. Но левую ногу он выдвинул слишком далеко, и на колени страдалице свалились два рулона туалетной бумаги, что вряд ли было деликатно в данной ситуации. Вдобавок один из них стукнул болонку по голове, и она, взвизгнув, соскочила на пол. Главная утешительница оскорблённо поджала губы и грозным взором мазнула по растерянной физиономии Вовика.
– Пойдём, – ласково сказала она Рыжей, – пойдём, тебе надо умыться и прийти в себя. – Девчонки подхватили страдалицу под локотки и дружной толпой начали удаляться.
– Ага, – глядя им в след, многозначительно и загадочно протянул Мигель (виде себя), неожиданно выныривая из‑за колонны.
– Угу! – уточнил Санчес, тоже человекообразный и как всегда – практически незаметный в своем обычном экзаменационном прикиде: джинсах и футболке. Хвост он перекинул через левое плечо, придерживая кончик рукой.
– Нет, братва, я всё‑таки не понимаю, – грустно заметил осьминог, высунувшись из аквариума и провожая взором девичьи силуэты, тающие вдали, – как исторический роман может довести до такого? Вот меня в свое время по ошибке сожгли на костре. Ну и что?
– Еще и не до такого может, – с важным видом заметил Вовик и открыл рот для продолжения речи.
– Это что! – вдруг вмешался Мигель, перехватывая всеобщее внимание и ухватив в руки оба свои хвоста – для пущей их безопасности. Мигель, с его круглым белокожим лицом, белобрысыми волосами, а еще носом «картошкой», никоим образом не походил на испанца. Прозвище же родилось из начальных букв его имени и фамилии – Михаил Герасимов. Но прозвище его устраивало (еще бы – ведь Вовик пытался сначала называть его «Муму»), а собственная внешность не огорчала. Где‑то лет в пятнадцать он еще подумывал, что неплохо было б откорректировать форму носа. Однако, поступив в академию и увидев Виктора, Мигель навсегда отказался от этой идеи. Рядом с Витькой‑Триадой даже Аполлон со Шварценеггером показались бы уродами и недоносками. А раз так, то какая разница? Главное – это обаяние! А им Мигель был наделен в полной мере. Во всяком случае, сам так считал. Но одна деталь его внешности все‑таки напоминала Испанию и прочие знойные страны: черные горящие глаза. Радужка была такой темной, что граница со зрачком вообще не заметна – просто две глыбы мрака…
И сейчас он вклинился в разговор, заставив Вовика заткнуться.
– А вот со мной как‑то было! Клянусь прадедушкиными кальсонами! Я очнулся ранним утром в лесу…
– Это что же, медведем на картине Шишкина? – фыркнула болонка, оказывается, оставшаяся в мужской компании.
– О нет, мамзель Виола, – сверкнул в ее сторону глазами Мигель, – совсем наоборот!
– Шишкиным на картине медведя! – прокомментировал Вовик, обиженный на Мигеля за то, что тот его прервал.
– Не мешай рассказывать! – прошипела змея, обвиваясь вокруг колонны над головой Мигеля. Тот благодарно кивнул ей и продолжил:
– Вот я и говорю, раннее утро в лесу. Первые лучи солнца. Птички поют, лепота! А на траве в полном отпаде несколько десятков мужиков в римских доспехах. И громко храпят при этом. Я – худой, ростом под два метра. На мне – белоснежная тога с широкой красной полосой… Вылитый Вовик или Юлий Цезарь! Естественно, я решил, что я и есть он. Цезарь то есть. Тут я замечаю часового, который обнял дерево и стоя спит. Подумайте сами, что бы сделал божественный Юлий в такой ситуации?
– Разгневался и всыпал бы ему!
– А то и приказал казнить!
– Я подумал так же. И на классической латыни начинаю ему объяснять, что такое часовой, заснувший на посту… предварительно двинув ему в скулу.
Тут он проснулся и как заорёт что‑то на варварском языке. Все вскочили, все вопят. И до меня доходит, что ни одного вопля нет на латыни… представляете? Во, влип, думаю. Тут они нас обступают, и я понимаю, что это ранний южноваллийский диалект… Южноваллийский – ладно, значит, мы в древней Британии, но когда? Где конкретно? И кто я, в конце‑то концов? Молчу в задумчивости. А они начинают на меня смотреть всё подозрительнее и тащат мечи из ножен. Кто‑то меня берёт за локотки. Сейчас прикончат, думаю…
– И что же?
– А тебе нравится, когда тебя убивают? Мне – нет. И потом, это больно. Ну, думаю, экзамен всё равно не сдал, так хоть живым останусь. Смотрю перед собой остекленевшим взором и начинаю шпарить: «Мой дядя, самых честных правил…» на чистейшем русском, разумеется.
– А они?
– Они стоят, переглядываются, но мечи опустили. Тут я взревел и падаю, как будто без сознания. А от меня сноп искр летит, золотых… Это я быстренько магнитно‑динамический резонанс редуцировал к визуальным эффектам. Потом я так картинно прихожу в себя, верчу башкой и томно спрашиваю на южноваллийском: «Где я? Что со мной?»
Ну и тогда я узнал, что это были воины королевы Боадиции, переодевшиеся римлянами и сидевшие в засаде. И как решил их главный друид, через меня с ними их боги говорили и благословили на битву – на современном русском, заметьте! В результате мы римлян разбили начисто и навсегда изгнали из Британии. А когда наконец сели это дело праздновать, я выпал в осадок… с хвостом, разумеется, – меланхолично завершил Мигель свой рассказ.
– Это ещё что, – тут же влез в образовавшуюся паузу Вовик, но ему опять не дали сказать.
Один из первокурсников с храбрым видом, но срывающимся голосом вдруг спросил:
– Слушайте, парни, а кто‑нибудь из вас в Черновик попадал, а? Так, чтоб спасатели вытаскивали?
Ох уж эти Черновики! Не было перед экзаменом по литературе страшнее пугала! Услышав о них, дрожали не только неопытные новички, но и закаленные ветераны. И даже еще сильнее. Правда, в глубине души и наедине с собой.
Дело в том, что время от времени особо невезучие студенты любых курсов вместо нормальных произведений попадают в Черновики. Случалось это нечасто – примерно один раз за сессию, но регулярно. Черновик непредсказуем, и выхода из него нет. И если тебе не повезло, лучше всего – забиться в угол и сидеть там до прихода спасателей. А если события куда‑то увлекают, ни с чем не пытайся спорить: вырос хвост – ну и отгоняй им мух, отрубили голову – хватай ее обеими руками и держи крепче, пока какой‑нибудь придурок не утащил… И это только реальные ужасы! А сколько придумано разных легенд!
Вот и сейчас Вовик довольно прищурился, готовясь выдать страшилку. Но Виктор не дал ему развернуться: мальки и так уже бледные от страха, не хватало их перед экзаменом до обморока довести. И грозно посмотрев на Вовика, так, что серые глаза потемнели и приобрели стальной блеск, он твердо сказал:
– Нет. Из нас – никто. Хотя, сказать по правде, я однажды чуть не помер с испугу… мне показалось, что я там… в Черновике то есть.
– Это как? – с жадным любопытством спросил невысокий кудрявый первокурсник с двумя хвостами.
Глубоко вздохнув, Виктор приступил к рассказу:
– Дело было тоже в первую сессию. Ну, я оказался в историческом романе, который вообще не читал! В качестве нормандского барона и приближённого Вильгельма Завоевателя… Прошёл с ним битву при Гастингсе и весь поход. Все более или менее нормально. И вот еду в его свите по Лондону на тождественную коронацию. И вдруг какой‑то саксонец из толпы швыряет в Вильгельма чем‑то ужасно похожим на гранату!
– Ну?
– Что, ну? Я, конечно, перехватил. Ведь Вильгельма‑то в реальности благополучно короновали, значит, и в историческом романе должно быть так же! Накладываю на неё антивзывную сферу, а она не замыкается! Вот тут меня пот и прошиб!
– Подожди, что ты несёшь? Какая граната в… э‑э‑э… 1066 году? Порох же в Европе только в тринадцатом веке появился?
– Молодец, Жираф! Соображаешь! И я тоже сообразил. Потихоньку разжимаю руку – посмотреть, что у меня там, и чуть не упал с коня.
– Ну?
– Картофелина!
– А‑а‑а, – разноголосо, но дружно отреагировали все, кроме осьминога, Мигеля и Вовика, уже слышавших эту историю раньше.
– Но как же так? – жалобно проскулил первокурсник. – Картофель – это же еще больший анахронизм! Его же в Европу из Америки завезли… э‑э‑э… не раньше шестнадцатого века?
– Сечешь, малёк! – дружески хлопнул его по плечу осьминог мокрым щупальцем. Вода тут же намочила белую рубашку и начала капать на пол. Но первокурсник, захваченный рассказом, не обратил на это никакого внимания.
– Подождите, я понял! – вдруг радостно завопил ещё один первокурсник, до того предпочитавший помалкивать. – Это, наверно, викинги привезли! Они же еще до Колумба в Америку плавали!
Наградой ему стали презрительные взгляды со всех сторон. А болонка, поджав губы, нудным голосом классной дамы сообщила:
– Молодой человек! Викинги плавали в Гренландию, где картофель в те времена в принципе не произрастал!
Воцарилось всеобщее молчание. Народ напрягся, пытаясь понять смысл загадочной истории, в которую Виктор когда‑то вляпался.
– Вот тут‑то я и решил, что оказался в Черновике, – медленно, с расстановкой сообщил Виктор. – Да еще вспомнил, как раньше, в середине романа, одна пленная саксонка, раздеваясь, с себя трусики начала стаскивать… Я сразу‑то на это внимания не обратил, а тут до меня дошло: такой женской одежды в одиннадцатом веке тоже не существовало…
– Всё равно не понимаю, – жалобно сказал сообразительный первокурсник. – Если это был не Черновик… Как в Лондоне одиннадцатого века могла оказаться картофелина, да еще в трусиках?
Виктор драматически тянул паузу.
– Не томи, Триада! – прорычал тигр.
– Давай колись! – снизу поддержали его львы, а сверху – змея.
– Всё предельно просто, – невозмутимо сообщил он. – Это был не исторический роман, а… женский! Попал в котел по ошибке.
Нецензурные выражения в академии разрешается произносить только в составе строго определённых заклинаний из очень узкого списка и только имея для этого спецдопуск. Во всех остальных случаях попытка озвучить их приводит к более или менее длительной икоте, громкость и продолжительность которой прямо пропорциональна не только количеству пресловутых слов и выражений, но и их выразительности.
Быстрее всех пришла в себя болонка.

Экзамен начинается!

На кафедре литературы процесс шел полным ходом. Все нужные составы были давно сварены и охлаждены. Ветер кружил под потолком, лишь иногда спускаясь ниже, чтобы приподнять подол мини‑юбки у Леночки‑лаборантки. Она каждый раз привычно взвизгивала и отмахивалась.
Заведующий кафедрой Амадей Гофманович обвел довольным взором помещение и, взяв в руки кофейную чашку, отпил из нее глоток чего‑то прозрачного и мало похожего на кофе.
– Недурственно, – оценил он напиток, – и послевкусие неплохое. – Отхлебнув еще глоток, Амадей Гофманович вздохнул и с деловым видом распорядился: – Ну что же, давайте следующих! Начнем эксперимент, так что приглашайте третий курс! Елена Борисовна, записывайте: сегодня, 22 февраля 2002 года…
Доцент Медуза напряглась. Она, разумеется, не забыла нанесенного ей сзади оскорбления, а главное того, что в результате столкновения ее лба с волшебным зеркалом то оказалось непоправимо испорченным. А оно было единственным на всей территории академии, провозглашающим ее прекраснейшей женщиной на свете. Простить такое было невозможно, как – увы! – и найти виновника преступления. Он/она/оно бесследно исчез. Но в том, что он/она/оно было с третьего курса и шел/шла/шло на пересдачу по литературе, Медуза была абсолютно уверена благодаря остаточной эманации пси‑поля. И вот час настал.
– Позвольте мне заливать состав, – попросила она, – а то я еще этого никогда не делала!
– Вообще‑то, – нахмурился Амадей Гофманович, – раз они сдают фантастику, то и заливать должны специалисты. Но поскольку Айзек Лукьянович сейчас на симпозиуме, а Кларк Ефремович в творческом отпуске… Что ж, действуйте! Только возьмите новую поварешку, старую могли плохо вымыть.

С интервалом в несколько минут в кабинете появились третьекурсники. В каждого из них Медуза Горгона внимательно вглядывалась, кровожадно, но сдержанно пошевеливая при этом змеями вокруг своей головы. Особое внимание, кроме Виктора, она уделила еще Вовику, Виоле, Ланке и Санчесу, показавшимися ей наиболее подозрительными по кривизне пси‑эманации. Как она зачерпывала и вливала волшебный состав, никто не видел. Потому что никто и никогда на нее не смотрел.

Познай самого себя!

Абсолютная тьма сменилась ярким светом. Санчес машинально зажмурился, а затем усилием воли заставил себя медленно приоткрыть глаза, давая им привыкнуть.
Он стоял посереди двора, явно деревенского, а двор со всеми его строениями пребывал в горах, поросших лесом. Быстрый взгляд по сторонам – никого! – и студент начал разглядывать тело, доставшееся ему на этот раз. Длинная костлявая оболочка с острыми локтями, выпирающие рёбра…
Единственный наблюдаемый на теле артефакт представлял собой штаны, старые, потертые и мешковатые. Но их универсальный фасон не поддавался хронотопной привязке. Сам факт их наличия позволял выйти только за пределы первобытного мира и небольшого количества древних бесштанных культур. Увы! Подавляющее большинство известных цивилизаций знало, имело и уважало штаны. А еще в руках у Санчеса был топор. Это уже кое‑что!
Несколько мгновений прошли в сладостных раздумьях: не может ли он быть каким‑нибудь великим топороносителем? Сразу вспомнились замечательные кандидатуры: лорд Сварог (А. Бушков), благородный дон Крушинка (Р. Злотников), Олег и Придон (Ю. Никитин), а из иностранцев, кажется, Конан‑варвар (множества авторов) любил помахать топором при случае, а кто ещё? В основном гномы… Но он был точно не гномом, и не рыжим (волоски на руках темные), а значит, не Олегом, да и мускулы того… не героические.
Да и топор не тянул на легендарное оружие: ни митрилового напыления на поверхности, ни даже рубина в навершии не наблюдалось.
Саня осторожно заглянул за угол дома. По той стороне двора передвигался жирный заматерелый енот. Он медленно шел к веранде, неся в передних лапах, под мышками и в зубах мелкие деревяшки. Остановившись, он начал их складывать в кучку, по‑видимому, готовя костер.
Саня облегченно вздохнул: вот он, момент истины! Он в рассказах Г. Каттнера о Хогбенах! Хогбены были мутантами, возникшими в Атлантиде под влиянием радиации. Невежественные и необразованные, они обладали множеством чудесных способностей: умели летать, превращать одни вещества в другие, уменьшать и увеличивать людей и многое другое. А енотами кормился дядюшка Лем, он их гипнотизировал (спя в доме), они к нему приходили и сами себя поджаривали. А еще у Сонка есть Папуля – страшный пьяница, и Дедуля, и Мамуля, и Малыш… Шансы сдать экзамен стремительно росли и настроение тоже поднималось. Но не долго, ибо внутри что‑то заворочалось, отпихивая Санчеса в сторону, и незнакомый угрожающий голос беззвучно произнес:
– Ты кто?
Это был сюрприз, да еще какой! И лихорадочно раздумывая, что это означает, Саня машинально спросил:
– А ты кто?
– Я‑то – Сонк, – уверенно сообщил голос, – и я здесь живу. А вот что ты делаешь в моем теле?
– А я – Санчес, – машинально ответил студент. – Экзамен вот сдаю… в виде тебя.
– Чего???
Впервые за все экзамены по литературе персонаж, в шкуре которого оказался Санчес, вдруг дал о себе знать. Случилось то, что никогда не случалось и случиться в принципе не могло… «Черновик!» – похолодел Санчес, его замутило, перед глазами поплыло. Но тут его правая рука с топором начала угрожающе двигаться к подбородку. Сконцентрировав волю, Санчес захватил власть над левой рукой и ухватился ею за правую, не давая той двигаться дальше.
– У нас же одно тело на двоих! – изо всех сил завопил он про себя. – Ты что, хочешь сам себе врезать?
– Чего? – недоуменно переспросил Сонк, но движение руки затормозил. – Это мое тело!
– Твое, твое! Я не спорю, но погоди, – заторопился Санчес, – сейчас я тебе все объясню!
Это было трудно, потому что Санчес никогда не блистал красноречием и вообще всегда говорил мало и только по делу. На фоне своих разговорчивых коллег он мог считаться молчуном. Объяснение получилось путаным и невнятным. Пришлось повторить несколько раз, пока до Сонка что‑то дошло. Понятное дело, тот не хотел верить, что является лишь литературным персонажем, живущим в особом, литературном же мире. Пришлось срочно вспоминать и воспроизводить обрывки вдохновенной речи Амадея Гофмановича (на вступительной лекции) о значении литературы в жизни человечества, а также перечислять те страшно полезные функции, которые она (литература) выполняет в этой самой жизни. Из всей его сумбурной речи на Сонка подействовали два аргумента. Во‑первых, обещание Санчеса немедленно убраться сразу после завершения экзамена – совместно с замаскированной угрозой, что иначе он здесь навсегда останется, а во‑вторых, грустный рассказ об издевательствах над студентами со стороны преподавателей.
– И вот вливают тебе в глотку состав, и ты оказываешься неизвестно где и неизвестно кем, – тоскливо повествовал Санчес.
– Скунсы вонючие! – констатировал Сонк, опуская наконец‑то руку с топором. – Так над людьми издеваться! Прохфессора называются!
– Ну а я о чем толкую? – поддержал его Санчес. – А выхода нет… По‑другому экзамен не сдашь! И тогда из академии того… тю‑тю…
– Ага, – сделал вывод Сонк. – Раз так, то что же. В общем, я тебе помогу. Что, ты сказал, мы должны сделать?

Свой путь земной пройдя до половины

«Ура!» – завопил про себя Виктор, чуть не прыгая от радости и оглядываясь по сторонам. Но тут же попытался взять себя в руки: «Спокойствие, только спокойствие… Эскалаторы московского метро похожи друг на друга как близнецы… Все выше и выше… О Ланделема! Всё верно: вестибюль станции ВДНХ! Я – Антон в „Ночном Дозоре“ Лукьяненко!!! Ура‑аааа!»
Необыкновенная легкость наполнила все тело, Виктору хотелось взлететь в воздух и парить там в ночной тьме над головами прохожих. А еще что‑нибудь закричать, глупое и смешное, чтобы народ задрал вверх головы и дивился, открыв рот и показывая пальцами. И он улыбнулся, оглядываясь по сторонам – в таком знакомом и незнакомом мире пятилетней давности. «Ага! Здесь еще не построили эстакаду…» – машинально отметил он, делая шаг вниз – в подземный переход под проспектом Мира.
Синяя куртка парнишки, идущего на зов вампира (именно за ним нужно было следовать Антону по ходу романа), была отчетливо видна впереди. Впрочем, Виктор точно знал, куда тот идет, и не было необходимости постоянно за ним следить. И он продолжал с любопытством крутить головой.
«Арка во двор, почта, а за ней подворотня – темная и узкая, куда вампиры заманили парня… Начинается! Вот они! Начнем, что ли…»
Отряхнув руки, Виктор огляделся: «Все нормально. Вампир сгорел, вампирша и мальчик удрали, но так и положено по сюжету. Потом еще встретимся… Сейчас прибудут наши из Ночного Дозора, а пока можно и отдохнуть. Когда ещё выпадет такой случай!»
Действительно, ситуация была редкостной. Рекордная по скорости самоидентификация дала основательный выигрыш по времени и энергии. Между любыми абзацами книги Виктор мог теперь вырваться на волю и погулять по литературной Москве пятилетней давности… И он не спеша, прогулочным шагом двинулся вперед вдоль родного дома, где, по воле писателя, начались события романа.
«А вот интересно, бывал ли Лукьяненко внутри, хоть в какой‑то из квартир?» – мелькнула неожиданная мысль. Высокая степень реализма романа структурировала даже неописанную автором действительность. Возможности персонажа, в шкуре которого оказался Виктор, были богатыми и принадлежали сейчас ему – вдобавок к его собственным. В такой ситуации трудно удержаться!
И он вошел в Сумрак, вынырнув на месте своей квартиры. Вместо стен и привычной обстановки царил аморфный туман. «Значит, не бывал… – констатировал Виктор. – Ну, это нам раз плюнуть… степень реалистичности – корень квадратный из семи, умноженный на постоянную Трисмегиста… абстракция отождествления… Готово!»
Он был у себя дома… И даже электрический чайник работал! Пока тот закипал, Виктор обошел родную квартиру, знакомую до мелочей. Для чего‑то взял в руки телефонную трубку, в которой сразу раздались выжидающие гудки, но звонить кому‑то из тогдашних друзей отсюда  было столь несусветной глупостью, что, посмеявшись над собой, он осторожно положил трубку на место. Прошел на кухню, достал из буфета любимую чашку, насыпал в нее ложку растворимого кофе, кинул сахар и налил кипяток.
С чашкой в руках он прошёл в свою комнату, окна которой выходили во двор. Зеленая листва деревьев, впрочем, казавшаяся сейчас почти черной, создавала непроницаемый для взора ковер, закрывавший всю землю. Светились лишь окна в домах, да лампы под козырьками подъездов. Было на удивление тихо, не слышен даже лай собак, выясняющих между собой отношения, никто не орал, не гудела сигнализация машин.
Над корпусом, расположившимся вдоль проспекта Мира, привычно застыла на взлете ракета, венчающая памятник космонавтике возле станции метро, да была видна светящаяся верхушка Останкинской башни, где его герою Антону еще предстояло побегать…
Он отвернулся от окна. Взор скользнул по стене. Над креслами развешены любимые амулеты: опахало из павлиньих перьев, обеспечивающее в доме свежесть и прохладу в любую жару, две красно‑синие маски монгольских демонов, отгоняющие болезни и страхи, напечатанная на ткани мандала, еще в детстве привезенная Виктором с Тибета. На ней он любил медитировать. «Может, и сейчас?» Но время уже поджимало.
Еще секунда ушла на колебания: «Стоит ли тратить силу на фиксацию трансформации?» Но потом Виктор решил: «Стоит! При случае заскочу отдохнуть!»
И, вздохнув, он снова нырнул в Сумрак, отправившись совершать положенные его герою подвиги и ошибки. Где‑то там его еще ждала любовь Великой белой ведьмы…

И если после всех героических битв и свершений вам сначала один тип сует в руки полено и плюет прямо в глаза, а потом другой замахивается гаечным ключом, что бы вы стали делать?
«О, Ланделема и все Куролеты! И ведь ничего этого не было ни в одном из „Дозоров“ – ни в „Ночном“, ни в „Дневном“, а „Сумеречный“ еще не написан! Что случилось? Куда я попал?»

Собака бывает кусачей

«А что, я очень даже симпатичная! Жалко, нет зеркала!» – именно эта мысль первой пришла в голову Виолы, когда она увидела перед своим черным носом сначала дорогу, выложенную желтыми кирпичами, затем лапы, на которых она стояла на дороге, а потом и все туловище – в местах, доступных обозрению.
«Я теперь гладкошерстная и расцветка другая. Но тоже ничего… Хвост намного длиннее и им удобней вертеть… Ой! Я, кажется, стала мужчиной, в смысле – кобельком… Как же так, нам ведь говорили, до четвертого курса смена пола запрещена? Интересно, в чем разница, когда ты – мужчина? Например, если задрать ножку, то…»
Следующий взгляд она бросила вокруг, изучая своих спутников: «Элли очень милая. И Страшила обаятельный и кажется умным! А Железный Дровосек – добрый! А Лев очень большой, но всё‑таки храбрый! Почти совсем не испугался, когда я на него залаял! И что они стоят? Надо двигаться!»
– Вперед! К Гудвину – Великому и Ужасному! – радостно затявкала/затявкал она/он. – Он вернёт нас домой в Канзас! Гав‑гав!..
«Но, позвольте, „Волшебник Изумрудного города“ – это, конечно, прекрасно. Я десятки раз его перечитывала в детстве. Я великолепно знаю свою роль… Конечно, лучше бы быть Элли или Волшебницей Стеллой, только не Бастиндой, и не Гингемой, и не Летучей Обезьяной, и не… Нет, Тотошка мне вполне подходит, хотя он и мужчина! Это даже пикантно…
Но только… какая же это фантастика? Это даже не фэнтази! По t‑классификации это типичная авторская сказка, причем современная… И ее не было в списках литературы к экзамену. Я точно помню…»

– Ой! Гав! Кто это? Гав‑гав! Как ты смеешь плевать в Элли? Вот я тебя! Гав!.. Элли! Берегись! Гав! Этот тип замахивается железкой! Гав‑гав‑гав!!!
«Какая жесткая и грязная нога! Кусать противно… О, Ланделема! Но этого не было в „Волшебнике“! Что случилось? Где я? И как сюда попала? Черновик! Ой, МАМочки!»

Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына!

– Ну, попадись мне тот гад, кто меня сюда запихнул! Дай только отсюда выбраться! Попался бы ты мне в темном углу… МАМа не узнает! Да пошли вы все со своим обедом… сами знаете куда! В своё гномье царство… во глубину Сибирских руд… хранить там гномское терпенье… Во как я! Почти Пушкин!
Нет, ну какой же мерзавец всё это придумал? Ну, так можно над человеком издеваться? Это ж додуматься надо… Да какая это вам к Куролетам «оптимальная экстраполяция статистической лямбда‑вероятности»? Как же я теперь людям в глаза смотреть буду?..

– А ты ещё откуда взялся? Ах, ты ещё плеваться будешь?…А вот я тебя поленом по куполу!
Гм… это, кажется, кто‑то другой… и его тоже нет… Одни гномы остались…

– Нет! – завопил он. – Не поддамся! Лучше в осадок выпасть! – и налитыми кровью глазами он озверело посмотрел вокруг в поисках орудия смерти. Но ничего подходящего не было. Лишь березы окружали полянку, и белизна их стволов делала яркий солнечный день еще светлее и радостнее.
– И никто не узнает, где могила моя! – вдруг не то запел, безбожно фальшивя, не то просто завопил он, взвыл дурным голосом и ринулся к самому толстому стволу, на ходу пригибая голову.

Кто умножает познание, тот умножает скорбь

На кафедре литературы собиралась гроза. Ветер шевелил гусиными перьями, воткнутыми в чернильницы, вздымал страницы рукописей и сдувал с них пыль, закручивая её в лево‑ и правосторонние спирали.
– Амадей Гофманович! Это всё она виновата, вы у неё спросите, что она в состав подмешала? – вопил, дёргаясь и взлетая при особенно сильных порывах Ветра, молодой и пока ещё несколько легковесный магистр изящно‑магических наук доцент Шерлок.
– Ну, прежде всего, дорогой мой, вина лежит на вас! – решительно ответил ему заведующий, возмущенный попыткой доцента улететь от ответственности.
Самого завкафедрой Ветру было не поднять: его прочно удерживали на земле звучные титулы и научные заслуги, не говоря уже об округлом животике, к постоянному огорчению владельца все больше и больше выдающемся вперед.
– Будем объективны! – Разнос постепенно набирал обороты, углубляя гневные складки на лице начальника и усиливая порывы Ветра в помещении. – Именно вы настояли на расширении и углублении эксперимента. Какую‑то детективщину развели… Нельзя свои личные интересы ставить впереди кафедральных! И вот результат… Вот они, непроверенные эксперименты и лихачество!
– Да у меня всё просчитано! – завопил Шерлок. – Не виноват я! У меня же возникает метафизический синтез Иномирья, основанный на межмировом Ветре как прочной несущей конструкции… Студент в конце романа оказывается перед Сфинксом, а Сфинкс задаёт задачу… Что им стоило её решить? Вы же сами одобрили…
– М‑да… задачи одобрил… по рекомендации кафедры логики, но исключительно под вашу ответственность! И зачем вам этот самый синтез потребовался? Чем вас не устраивали самостоятельные литературные миры? Вы что, не знаете, как опасно их смешивать?
– Но синтез‑то точечный, перед Дверью! Сфинкса мне одного выдали! А он сам по разным мирам ходить не может! Вот и пришлось все миры к одной точке свести! А потом, у меня же действует строгая система отбора задач! Каждому персонажу‑студенту Ветер приносит его литературную доминанту, попросту – цитату из мировой классики. Вы же сами требовали найти применение Ветру в учебном процессе! И конкурс объявили! – попытался оправдаться подчиненный, прозрачно намекая, что всего лишь выполнял указания руководства.
– Гм… занесённые ветром, значит…
– А доминанта притягивает задачу. Вы сами посмотрите! Вот, скажем, эта… «Кто умножает познание, тот умножает скорбь». А при ком здесь это? – испуганно прошептал доцент и, глянув на заведующего, быстро забормотал в сторону: – Ну, это не важно, сейчас возьмем другую…
– Как это не важно? – рявкнул заведующий, по бегающим глазам доцента сообразивший, что подчиненный пытается скрыть какие‑то неполадки и недоработки, а может быть, даже явную халтуру.
– Да шутка это! Ветер пошутил… Это он не студентам, а нам на кафедру принес… Ну, вроде метафоры для учебного процесса… Главное, что у студентов! Тут что притянулось? «Свой путь земной…» Ага, это про дорогу… тогда, значит, Сфинкс студента спрашивает: «Поезд движется из пункта А в пункт Б…»… Или эта… «Собака бывает кусачей», тогда задачка про животных… Вот: «Волк, коза и капуста». Видите, как всё тонко продумано?
– Угу… доминанты, значит… И что же они сейчас доминируют… в наличии, так сказать?
– Да не знаю я что! – в отчаянии завизжал кандидат. – Я же вам об этом и толкую, что всё смешалось! Вы у неё спросите, – обвиняющим перстом он затыкал в сторону лаборантки, имитирующей бурную деятельность за дальним столом, – что она в котел с фантастикой налила?
– Угу… да, действительно, Елена Борисовна, – гневный начальствующий взор переместился на поникшую, но не сломленную как цветок за её спиной лаборантку, которая, игнорируя Ветер и тучи, нанизывала бумаги на острия скоросшивателя. – Что‑то в последнее время вы стали позволять себе несколько манкировать своими обязанностями… цветы вот забываете поливать… авокадо скоро совсем завянут…
– Нет, вы вспомните, – мстительно ворвался в добродушно‑обличительную речь взъерошенный доцент, хватаясь для устойчивости за угол стола. – Это же она два года назад в историческую литературу бабский роман подсунула!
Амадей Гофманович вздрогнул, переполняемый инстинктивным отвращением к данному жанру. И уже ни молодость, ни нежный румянец провинившейся не могли её спасти. Взгляд начальства налился громовой силой, а из‑за щёлкнувших зубов вырвалась молния, ударившая прямо по скоросшивателю и согнувшая одно его остриё. Трепещущую лаборантку снесло со стула и поставило по стойке «смирно».
– Итак, Елена Борисовна, мы вас слушаем! Что же вы добавили к чистому золоту отобранной кафедрой серии фантастики?
Громадные голубые глаза эфирного создания наполнились слезами, и одна, не удержавшись, медленно покатилась вниз, оставляя за собой безукоризненно ровный след.
– Нет уж, вы, голубушка, не плачьте! А ответьте на поставленный перед вами вопрос! – Гнев начальства был столь силён, что этот самый вопрос, установленный сначала на полу в виде мелкого знака препинания, начал быстро расти, угрожающе покачиваясь.
– Ну, золото я и добавила… Золотой сборник сказок… Раствор, для пятого курса приготовленный… Ну, тот, что неправильный. И не добавила я, а случайно налила… Я же не знала, что его туда слили… А тут меня отвлекли… Змей заполз, такой зелёненький… И я на этикетку не посмотрела… Ой, я всё сказала, уберите его от меня! – взвизгнула Леночка, когда вопрос отточенным маятником качнулся перед самым её носом.
– Нет, не всё! Пусть еще скажет, что в этом растворе было!
– Ой, да не помню я… ну, «Волшебник Изумрудного города» был, «Карлсон», «Винни‑Пух с Пятачком», «Маша с медведем», «Белоснежка с гномами», «Золушка»…
С каждым названием мужчины становились все мрачнее: «Маша» заставила кандидата отпустить стол и схватиться за голову, так что порыв Ветра, воспользовавшись случаем, немедленно вознес его к потолку. Но «Золушка» с убойной силой пригвоздила его к земле. На своё счастье, он рухнул прямо в кресло, которое выдержало, хотя и застонало.
– Смешение жанров, что чревато смешением миров, а то и взрывом… И вдобавок авторские сказки там вместе с народными, почему доцент Дюймовочка и сочла раствор непригодным, – с ужасом прошептал магистр. – А у народных сказок индекс реализма за пределами литературной шкалы!.. Они же всю фантастику на клочки разнесут! На атомы! На кванты!
– А если на кванты, то там начнут работать законы квантовой механики. Этот самый… неопределённости Гейзы Нберга, например, – печально и задумчиво сказало начальство. – М‑да, но вот студенты… А если ещё и ваш синтез миров – то студенты будут бродить по всему пространству вареной фантастико‑сказочной действительности. Да, – грустно подвёл он итоги, и от его голоса замер Ветер, улеглась позёмка из пыли и траурно поникли шторы. – У них нет ни одного шанса! Ректору я, конечно, доложу, но, боюсь, что и спасатели не помогут… Ну что ж! Искусство требует жертв!.. Вечная им память!
На глазах у Амадея Гофмановича выступили слезы, и он не заметил, как улыбка облегчения промелькнула на лице доцента.
– А все ваша неосторожность! – начальник строго посмотрел на поникшую Леночку.
– Это не неосторожность, а преступление! – с пафосом провозгласил доцент.
– Гм… Преступная неосторожность! – уточнил заведующий, принимая при этом во внимание не только молодость и красоту обвиняемой, но и близкие родственные связи последней с комендантом академии (как‑никак, единственная племянница). – Вот именно: преступная неосторожность – вот что имело здесь место!
Ну, положим, его собеседник хорошо знал, что на самом‑то деле имела место еще и преступная халатность. Потому что, увлеченный разгадыванием кроссворда, доцент Шерлок, будучи дежурным по кухне, не обратил внимание на то, что котел с варевом не только дошел до кипения, но и кипел неведомо сколько времени. И если бы эта дурочка не умудрилась именно в этот котел налить сказочный раствор, окрасивший весь состав в розовый цвет, то отдуваться по полной программе пришлось бы именно ему.
И из всех присутствующих лишь Ветер знал, что здесь имел место еще и преступный умысел: только он видел, как Медуза Горгона вливала некоторым студентам в рот состав со специфической добавкой. Благо, змей вокруг ее головы было достаточно, и все они охотно плевались ядом. Так, в черпак для Виктора плюнула гадюка болотная, для Санчеса – кобра, для Виолы – гюрза, а для Вовика вообще змея подколодная.
«Ну что ж! Здесь, пожалуй, все интересное уже закончилось, – про себя констатировал летавший по помещению Ветер. – Теперь можно отправляться на задание. Благо, это официальное поручение в рамках учебного процесса, которого никто не отменял, – и невидимая улыбка расползлась на его невидимом лице до самых ушей. – Ах, как все замечательно получилось!» – и погладив на прощание Леночкины ножки под мини‑юбкой, он ринулся к котлу с фантастикой и сказками, а тот не был сейчас даже закрыт крышкой!

Кем быть?

Ланка внимательно посмотрела направо, где хоть что‑то было видно, а потом на себя. Вместо элегантной голубой скабы и изысканного темно‑синего лоохи с узором на ней теперь было приталенное платье, выцветшее и в заплатках. Поверх платья – фартук, основательно замызганный… В основном – золой. И зола же была в совке, удерживаемом правой рукой, в ведре, стоявшем рядом, и на дне камина – перед самым ее носом, поскольку она стояла на четвереньках. Стряхнув золу в ведро и туда же сунув совок, она выползла из камина, распрямилась и еще раз огляделась. Типичная европейская гостиная XVII–XVIII веков. В середине комнаты большой стол, накрытый вышитой скатертью. Вокруг стола – массивные стулья. На стенах три женских портрета, скорее всего мама и дочки. Все трое расфуфыренные и улыбающиеся, но в улыбках сквозит что‑то неприятное и злое.
В открытую дверь потянуло запахом кофе, и Ланка невольно шагнула на манящий аромат. Бам‑бам! – отозвались ее шаги по натертому до блеска паркетному полу. В удивлении она остановилась и, приподняв подол, посмотрела, что там у нее на ногах. Оказалось: громоздкие деревянные башмаки. «Сабо!» – вспомнила она название этой древней обуви. Пришлось ступать очень осторожно. «Не хватает только привлечь внимание местных жителей до того, как я разберусь, где очутилась!» – испуганно подумала она.
На кухне большая дровяная плита выложена изразцами. На стенных полках горшки, кастрюли и сковородки. На плите кипит какой‑то древний кофейник, от которого исходит одуряюще вкусный запах кофе. Ланка решительно вынула из буфета большую голубую чашку и налила себе кофе. Поискала сахар, но нигде его не нашла. «И Куролеты с ним!» – вздохнула она и присела к разделочному столу. Первый же глоток горячей тонизирующей жидкости основательно прочистил ей мозги, и она начала рассуждать.
«То, что я больше не леди Меламори, это очевидно, – сказала она себе. – Ни в одном из романов Макса Фрая та в подобную ситуацию не попадала. И потом, Меламори – аристократка, она в жизни не напялила бы на себя это безобразие, – и Ланка еще раз с отвращением уставилась на рукав своего выцветшего платья. – Значит, изменилась моя персонификация, и более того, это уже не Ехо, потому что в том мире все носят скабы и лоохи. Это же явно земная европейская одежда и обстановка. Что же получается? Я в другом романе? Но так не бывает! На экзамене с начала и до конца ты всегда одна и та же героиня. Но и то появление парня с поленом и мужика с гаечным ключом явно не из историй о сэре Максе. Что же случилось? Он на меня замахнулся. Я ему врезала поленом по голове, а в следующий момент я уже здесь… в камине… О, Ланделема! Неужели – Черновик? – и ее затрясло. – Так кто же я теперь? И как отсюда выбираться?»
Тут вдруг раздался громкий и капризный голос:
– Зо‑луш‑ка! Иди сюда! Ты мне нужна!

Однажды, вернувшись после официального приёма к себе в королевский кабинет, Его величество король Амбера, еще недавно бывший просто принцем по имени Корвин, отхлебнул глоток вина из кубка, и, сняв корону, основательно надавившую голову, повесил её на вешалку (естественно, корону, а не голову). Изучая важные государственные бумаги, переданные ему премьер‑министром, и раздумывая о явно плетущейся интриге, он так углубился в размышления, что перестал обращать внимание на окружающее. Он не отреагировал, ощутив на лице что‑то мокрое, а полено, всунутое в руку, просто отодвинул в сторону. Но все‑таки поднял взор, хотя и не сразу. Он сразу понял свою ошибку, но было поздно: какой‑то старикашка с мерзкой рожей уже опускал на его голову ржавый гаечный ключ, и в следующее мгновение Мигель отрубился. Очнулся он с больной головой и большой шишкой на ней. Кроме того, голова почему‑то еще и страшно чесалась. «Это кто же мне так врезал? Кто‑то из любимых братьев или агент Хаоса?» – подумал король Амбера, посмотрел по сторонам, но, никого не обнаружив, вернулся к чтению бумаг.
Незаметно для себя он начал расчёсывать две точки на голове – сначала справа правой рукой, а затем в ход пошла и левая рука, чесавшая, где ей ближе, то есть слева. Интрига всё плелась и тянулась, явно угрожая стабильному положению дел в государстве, а выхватить из неё важнейшие нити и наиболее опасных виновников никак не представлялось возможным, когда зуд стал вовсе нестерпимым.
«Да что ж это происходит?» – подумал король и подошел к зеркалу. Один взгляд и все стало ясно: на голове растут рога. Что перед этим заговоры и интриги? К счастью, Мигель вовремя вспомнил, что не только он – студент МАМы, но и его герой в данном романе не женат. Поэтому, бегая в припрыжку по комнате, он раздумывал не о том, как наказать изменницу, а что бы это могло означать.
Новый пристальный взор в зеркало открыл ему ещё более страшную новость. Под рогами, подросшими за это время еще немножко, но так и не тянувшими на настоящие, а скорее похожими на маленькие рожки, находилось ныне не благородное лицо королевских кровей, а просто козья морда.
«Б‑б‑э‑э, – подумал Козлёнок, – а ведь меня сестрица Флора предупреждала не пить из козлиного копытца. Что же теперь делать? Б‑б‑б‑э?»

Молодой парень, одетый в слегка пострадавшие от времени и обстоятельств, но в целом вполне ещё приличные штаны, лежал навзничь на пыльной тропинке далекой планеты. Голова болела с такой силой, что сомневаться в собственном существовании было невозможно, хотя и очень хотелось. Приоткрыв героическим усилием единственный открывающийся глаз, он обнаружил сидящего рядом незнакомого мужчину, вид которого наводил на пессимистические думы о будущем. Кроме того, рядом с незнакомцем лежал громадный топор, вид которого решительно пресекал эти думы вообще.
– Да не бойся ты, не трону… Ну, больше не трону, – уточнил владелец топора, заметя, как рука лежачего стала рефлекторно подниматься к заплывшему глазу. А отметя испуганный взор, устремлённый на топор, пояснил: – Не бил я тебя топором, просто кулаком вмазал. Не волнуйся, ты жив.
– А кто я? – ошеломлённо спросил лежачий. – Где и когда?
– Удивительно интересные вопросы ты задаешь, мой милый, именно те, которые собирался задать тебе я, – добродушно ответил его собеседник.
Парень с кряхтеньем и с явной затруднённостью в движениях начал приподниматься, а потом даже уселся, вглядываясь в лицо напротив.
– Э… простите, пожалуйста, а может быть, вы хотя бы знаете, кто вы?
– Ну, насколько мне известно, в последнее время я пребывал в лучшем из миров в качестве лорда Сварога, графа Гэйра…
– Лорд Сварог! Король Хельстада, Глана, Снольдера, и прочее, и прочее, правда? Вот здорово!
– Так ты меня где‑то уже видел? – удивился мужчина, доставая из воздуха сигарету и прикуривая ее от огонька, загоревшегося на кончике его пальца.
– Нет, но я о вас читал! Целых шесть книг! Мы в академии проходили…
– Ну вот, ты, кажется, стал вспоминать, кто ты. Студент, значит? – с удовлетворением отметил лорд и сделал ещё одну затяжку.
– Знаете, а я почему‑то не уверен. Вроде бы я Сонк из рода Хогбенов… мы жили в Пайпервиле. Но тогда у меня была бы крепче голова… по ней же как‑то целый день каменным топором били – и ничего. А вы кулаком – и пожалуйста… И вроде бы я – не Сонк, но тогда я вообще не знаю… А Железным Дровосеком я точно быть не могу, – вдруг с уверенностью произнес он, – у меня ж топора нет, – и с этими словами он начал озираться вокруг.
Сварог на всякий случай подвинул свой топор поближе и задумчиво произнес:
– Хм… значит, обо мне уже книги пишут! А вот скажи, что в прочитанном тобой было сказано о Древних дорогах?
– А почти ничего! Что вы их искали… По одной дороге вас в другой мир занесло, но как вы из него выбрались, это ещё не опубликовано… может, Бушков и не написал еще.
– Ага, значит, отсюда туман неопределенности и появился… Ну что ж, подведем итоги, парень. Как я здесь оказался – не знаю, просто оказался и всё. Потом ты вдруг возник… Кстати, а какого лешего ты в меня плюнул? Это что, форма приветствия у вас или, может, народная традиция такая?
Парень смущенно потупился и даже слегка покраснел.
– Ой, извините, я не хотел… то есть хотел, чтобы… ну, в общем, я хотел как лучше и ничего не успевал придумать и… так получилось!
– Ладно, с тобой всё ясно, – смилостивился король, – можешь больше ничего не объяснять. А как здесь очутился, помнишь?
Отрицательное движение лохматой головы не оставляло никаких сомнений.
– Так, и это ясно! Тогда слушай меня! Короче, мы находимся неизвестно где. Все, что здесь есть – земля под ногами… видишь, травой поросла, а ещё здесь имеется туман со всех сторон, а в нём окно, в котором мы, собственно, и сидим. Любая попытка двигаться приводит к тому, что граница тумана тоже сдвигается: перед тобой отступает, за тобой – наступает, сохраняя постоянную дистанцию. И во все стороны – одно и то же, куда ни пойдёшь. Такая вот диспозиция на сегодняшний день. Я здесь уже давно, правда, сколько – не знаю: часов нет, смены дня и ночи – тоже. Но, как мне кажется, не меньше недели. Какие будут предложения, пожелания, рекомендации?
– А чем вы здесь питаетесь?
– Ну, это раз плюнуть! Магия в этих местах, к счастью, работает, так что могу достать всё, что угодно! А ты что, есть хочешь?
– Главное – это вовремя подкрепиться, – пробормотал не то Сонк, не то не‑Сонк, но не Железный Дровосек точно. – И если я так говорю, то я… я – Винни‑Пух! – радостно заорал он и схватился за голову. – Хотя нет, в голове у меня явно не опилки, – грустно заметил он, – а скорее солома или даже мякина…
Но тогда я – Страшила! – Но и на этот раз радость была недолгой, потому что правая рука как раз в это время нащупала на лице нос. – Какой же я Страшила, если у меня лицо не нарисованное?
Кем же я еще могу быть или не быть? Ноги не волосатые – значит, не хоббит… Гном? Не подходит, бороды нет… Пятачок? А где мой пятачок?.. Машенька и Медведь? А где моя Машенька?.. – Дальнейшая его речь перешла в неясное бормотание, из которого выделялись отдельные выкрики с именами бессмертных литературных героев.
Лорд, граф и король сначала внимательно вслушивались в его бормотание, но потом король понимающе кивнул головой и зевнул, граф рассеянно посмотрел по сторонам, а лорд вдруг неожиданно вскочил с криком:
– Ты только посмотри туда! – Туман рассеивался, открывая взору пустошь с развалинами какого‑то замка. А рядом виднелся замшелый камень, с грубо высеченным на нем силуэтом всадника. – Родовой герб графов Гэйров!
Ну, парень, не ведаю, кто ты, но где мы, теперь знаю! В моём королевстве, в Глане! Не знаю как, но ты нас вытащил!
Пойдем! Интересную жизнь я тебе гарантирую! И мне почему‑то кажется, ты прекрасно впишешься в любую мою Странную компанию, кто бы ты ни был!
– Джексон оказался женщиной, – грустно сказал парень, – а я просто Санчес, – и произнеся эти загадочные слова, он медленно исчез с глаз короля, не оставив ему даже свою улыбку.

Суровая проза жизни

Протокол № 2
экстренного заседания Ученого совета МАМы
от 22.02.2002
ПРИСУТСТВОВАЛИ:
Ректор МАМы: Гермес Трисмегист (Трижды величайший)
Ученый секретарь совета: Альберт Великий
Проректор по учебной работе: Квазимодо Парижский
Главный хранитель мирового равновесия: Д. Янус
Председатель комиссии ЧТО (по Чрезвычайным Трагическим Обстоятельствам или иначе «ЧТО случилось?»): Кербер Трёхглавый
Начальник пожарной опасности: З. Горыныч
Деканы и завкафедрами
Завхоз академии: Василич
Гл. бухгалтер: Д. Безденежный
Доцент кафедры литературы Шерлок (присутствовал отсутствуя).
СЛУШАЛИ: о происшествии со студентами третьего курса во время пересдачи курсового экзамена по литературе в период текущей зимней сессии.
АМАДЕЙ ГОФМАНОВИЧ (завкафедрой литературы) кратко изложил суть происшествия.
В дискуссии приняли участие: Т. Танцев, О. Четвертаков, Ф. Любословов, А. Золотцев, Василич, З. Горыныч, Д. Янус, К. Парижский, Г. Трисмегист.

ПОСТАНОВИЛИ:
1. Признать обстоятельства чрезвычайными и трагическими.
2. Поставить на вид декану факультета Изящных искусств Т. Танцеву, разрешившему пересдачу экзамена по литературе в роковой для этого день (см. сегодняшнюю дату).
3. Поручить кафедрам нумерологии и астрологии разобраться с этой датой и представить Совету выводы о том, что данная дата предвещает в судьбе пропавших студентов.
4. Лишить кафедру литературы годовой премии.
5. Объявить строгий выговор с занесением в личное дело доценту Шерлоку за проведение эксперимента с неотработанной методикой на живых студентах, что послужило причиной трагической затерянности последних в литературной действительности.
6. Признать все спасательные меры безнадежными, но студентов пока не восстанавливать, поскольку неизвестно что еще может быть.
7. Отложить рассмотрение поставленного завхозом академии Василичем вопроса о списании академического имущества в виде Сфинкса Египетского, гранитного, говорящего, 1 шт., инвентарный номер С/Е‑2999 до н. э.

Ректор МАМы: Гермес Трисмегист (Трижды величайший)
Учёный секретарь: Альберт Великий
Неучёный секретарь: Попугай Невеликий

Полное изложение дискуссии (не для протокола)

АМАДЕЙ ГОФМАНОВИЧ (завкафедрой литературы): сообщил, что в силу халатности лаборантки, перепутавшей бутыли, в состав фантастических романов для студентов третьего курса был вылит неправильный раствор со смесью авторских и народных сказок, который, будь он правильным, предназначался бы для пятого курса. Вдобавок в фантастике были наведены воздушные мосты, соединяющие независимые литературные миры в Точке выхода. При этих словах завкафедрой теории литературы Данте Лотманович вопросительно приподнял бровь.  А оные сооружены доцентом кафедры Шерлоком в порядке углубления эксперимента: в порыве трудового энтузиазма, но по причине свойственного молодежи лихачества. В результате возникло соединение двенадцати фантастических и дюжины сказочных миров. И где теперь находятся студенты и чем все это кончится, известно только Ланделеме.
При этом имени все присутствующие уважительно склонили головы. 
ТИЧЕР ТАНЦЕВ (декан факультета Изящных искусств): указал на недостаточную воспитательную работу, которая ведется на кафедре с молодежью, в том числе лаборантским составом, а также на недостаток средств, которые отпускаются факультету согласно смете. Из‑за чего в танцевальном зале до сих пор только половина зеркал является волшебными, а балетные тапочки устаревшего фасона.
ОДИН ЧЕТВЕРТАКОВ (завкафедрой нумерологии): обратил внимание всех присутствующих на то, что дата экзамена – 22.2.2002 – является грустным предзнаменованием. При этом двойки дают еще надежду на то, что пятеро студентов хотя и не сдадут экзамен (ибо получат двойки), но могут быть при определенных условиях спасены, тогда как двое с нулями – это вообще безнадежно. А также на то, что эта дата может быть записана как «22.02.2002», и тогда не семь, а восемь студентов находятся в опасности, и трое при этом сгинули с концами. И неизвестно, что еще получится, если рассмотреть эту дату в двоичном исчислении. Кроме того, он отметил, что кафедра магической лингвистики во главе со своим заведующим опять филонит и до сих пор не выполнила своего обещания представить данные о поэтапной эволюции алфавита в критском линейном письме, из‑за чего каббалистический метод гематрия не может применяться для анализа судьбы этой цивилизации.
ПТОЛЕМЕЙ (завкафедрой астрологии): во время всей речи Одина утвердительно кивал головой. При сообщении о том, что возможно не семь, а восемь студентов находятся в опасности, многозначительно поднял кверху указательный палец. 
ФИЛОЛАЙ ЛЮБОСЛОВОВ (завкафедрой магической лингвистики): сообщил, что задержка с выполнением данного задания связана с объективными причинами – непрекращающимися землетрясениями на Крите в пятнадцатом веке до нашей эры. И что его сотрудники отказываются работать в таких условиях, а кафедра альтернативной истории запрещает изменять там реальность, ибо по ней защищены уже три кандидатские и одна докторская диссертация. И вообще, они сейчас обсуждают судьбу студентов на экзамене по литературе, а не по лингвистике, где еще ни один студент не сгинул окончательно.
АЛМАЗ ЗОЛОТЦЕВ (завкафедрой трансмутаций): отметил, что он давно предупреждал об опасности данного литературного эксперимента. И если студентов удастся извлечь оттуда, то надо внимательно проверить, что именно извлекли. Потому что не все, что выглядит студентом снаружи, студентом и является.
ВАСИЛИЧ (завхоз академии): заявил, что в эксперименте также задействовано бесценное академическое имущество в виде Сфинкса гранитного, Древнеегипетского, которого теперь надо списывать. И что он больше кафедре литературы не доверит ни одного музейного экспоната, а стоимость данного надо вычесть из зарплаты заведующего, который собственные промахи и недосмотры пытается свалить на необученную лаборантку. Кроме того, кафедра трансмутаций взяла на время со склада восемь килограммов легких металлов, а вернула десять килограммов золота, а еще тонну пыталась всучить в виде урана. Что есть непорядок и безобразие, которое он больше терпеть не намерен и не собирается.
ЗМЕЙ ГОРЫНЫЧ (начальник пожарной опасности): сказал, что не понимает, зачем его сюда звали, как на пожар, оторвав от важных дел. А пожара никому и не нужно.
ДВУЛИКИЙ ЯНУС (главный хранитель мирового равновесия): высказал озабоченность тем, что длительное пребывание живых студентов в литературе может оказаться фатальным для последней. Потому что от студентов неизвестно чего ждать, когда они оставлены там без всякого присмотра и контроля. И все это свидетельствует о недостатках в учебной работе, о чем он уже много раз говорил в прошлом.
КВАЗИМОДО ПАРИЖСКИЙ (проректор по учебной работе), взлетев над столом заседаний, закричал: 
– Опять помои льешь на учебную работу? Так я на тебя тоже кое‑что вылью!
И вылил. Из горшка. Жидкость желтого цвета. Состав неизвестен, поскольку анализ не проводился. 
Продолжающиеся прения были остановлены ректором, который призвал всех присутствующих к порядку и к решению обсуждаемого вопроса. 

Московских окон негасимый свет

На холодном ветру под яркими, но не греющими звездами стояла Белоснежка. Ветер развевал её длинные белокурые косы и трепал подол тоненького платья. К ногам её жалась маленькая белая собачонка.
Белоснежка поёжилась и обхватила себя руками, удерживая крохи тепла. Где‑то далеко оставался родной дом, из которого её выжила злая мачеха, в прошлом остались и семь гномов, ненадолго ставшие её семьей. А что впереди? Туман и неизвестность, да вновь найденный друг, такой же слабый и беззащитный, как и она сама.
Чем‑то родным и теплым веяло от дома напротив, и взор Белоснежки уже который час блуждал по зажженным окнам и провалам темноты. Она чувствовала, нет, она твёрдо знала, что уже бывала там когда‑то, и её с радостью принимали. Там живут её друзья, они накормят и согреют… А может, именно там живёт прекрасный принц, который её спасет и сделает своей принцессой… Надо только дождаться, когда в том окне загорится свет и покажется знакомый силуэт!
И она терпеливо ждала, стараясь не замечать ветер и холод, отгоняя от себя и от Тотошки страхи и периодически отмахиваясь от Карлсона, который пролетал мимо.
– Он обязательно придет, – шептала она, когда становилось особенно тоскливо и страшно… – Придёт! Придёт!
И он пришёл. В окне на восьмом этаже наконец‑то зажёгся свет – мягкий и желтый, как кусочек солнышка в ночи.
– Пойдём, Тотошка, – прошептала Белоснежка, направляясь к люку в крыше. Загадочная, движущаяся сверху вниз карета пугающе гудела, пронизывая этажи. В ней было тепло, но Белоснежка всё никак не могла согреться, напротив, ей стало ещё холоднее. Но этот холод шёл уже изнутри и заставил её зябко ёжиться и даже постукивать зубами. Ей вдруг стало очень страшно.
«А вдруг это не он? Или он меня не узнает? Или я ему больше не нужна? Но кто же тогда нас спасёт?»
– Что случилось? Неужели заперто? – жалобно проскулил Тотошка, видя безуспешные попытки Белоснежки открыть массивную металлическую дверь, окрашенную серой краской.
Девушка не ответила, пристально вглядываясь в маленькую коробочку, прикрученную слева от двери. В коробочке виднелись белые кружочки с разными цифрами.
– Подожди, Тотошка! Не отвлекай, – и она закрыла глаза, – я же знаю, знаю этот секрет… – Тоненькие пальчики еще мгновение помедлили, как будто впитывая неведомую магию, исходящую от коробочки, а затем начали уверенно нажимать кнопки: 1‑2‑7. После третьей за дверью что‑то лязгнуло. Белоснежка решительно потянула дверь, и та наконец открылась.
В подъезде было тепло и светло. Каменная лестница простиралась вверх, приглашая по ней подняться. А справа от нее стояла волшебная карета, гостеприимно открыв дверь.
– Поехали! – без всякого страха сказала Белоснежка, войдя в карету и нажимая еще одну кнопку с цифрой на стене. – Приехали, – сказала она, когда карета остановилась. – Это здесь, – и с этими словами она надавила на кнопку звонка, расположенную слева от входа в квартиру.
За дверью царила томительная тишина. Потом послышались шаги, и родной и до боли знакомый голос произнес:
– Кого ещё черти принесли?

Дело было вечером

В обычном московском доме на углу проспекта Мира и ул. Б. Галушкина, в квартире на восьмом этаже, непринуждённо расположившись в зеленом уютном кресле, сидела и ела пирожок, запивая его чаем «Ахмад с бергамотом», сказочная Белоснежка. В соседнем кресле разместилась на удивление молчаливая Виола, в которой не осталось ничего сказочного, кроме легкого заикания. Санчеса же взлёты и падения судьбы привели прямо на бордовый ковёр, расстеленный на полу. Единственный, кто оставался на ногах, был хозяин гостеприимной квартиры – Виктор по прозвищу Триада. Он беспокойно ходил по комнате, то сжимая, то разжимая кулаки, которые явно страдали, не находя себе объекта приложения.
– Ладно, давайте еще раз. – Он вдруг неожиданно остановился, глядя на своих гостей. – Виола! Ты абсолютно уверена, что с самого начала была Тотошкой?
– Д‑д‑да, уверена, я же уже сказала. И к‑какое это вообще имеет з‑з‑значение? – Она нервно передёрнула плечами.
– Большое! Чтобы выбраться отсюда, надо прежде всего понять, что произошло.
– Наш единственный шанс – с‑с‑спасатели! Мы явно в Черновике! – выкрикнула Виола и застыла, поднеся стиснутые руки к губам. Виктор и Санчес переглянулись и одновременно вздохнули, а Белоснежка на мгновение отвлеклась от выбора очередного пирожка и удивлённо посмотрела вокруг.
«И это Виола! Она же во всех опасных экспериментах всегда лезла вперед! А теперь надеется только на спасателей, – озабоченно размышлял Виктор, шагая по комнате. – Да еще заикание это…» – и обернувшись, он мягко и по возможности убедительно произнес:
– Если спасатели нас найдут – это будет просто замечательно. А если нет? Что ж нам тогда, так и пропадать здесь?.. Мы же все‑таки маги, хотя и недоучившиеся.
– Ладно, – сдалась Виола, глядя на встревоженное лицо Виктора. – Можете з‑з‑заниматься теоретизированием хоть до полного п‑п‑посинения!
Виктор облегченно вздохнул:
– Итак, уверена?
– На все сто! И что отсюда следует?
– Многое, – уронил он в ответ. – И прежде всего то, что исходная ошибка была допущена не нами! Вот смотрите! Я оказываюсь в «Ночном Дозоре», Санчес – в рассказах о Хогбенах. Это нормально. А ты – в авторской сказке, которой заведомо не было в списке экзаменационной литературы, а она, – Виктор с сочувствием посмотрел на Белоснежку, немедленно улыбнувшуюся ему в ответ, – вообще в народной сказке. Как это могло случиться?
Виола призадумалась, а потом торжествующе заявила:
– Эксперимент! Нас же п‑п‑предупреждали перед отправлением, что в экзамене будет что‑то необычное! А в современной фантастике часто используются сказочные персонажи. Вот и решили их объединить!
– Фигня это, – отмел ее возражения вдруг оживившийся Санчес и даже приподнялся на локте. – Да, предупреждали. Но не до такой же степени! Одно дело сказочный персонаж в фантастике, а другое – у себя в сказке. А сказки сдают на пятом курсе, я твёрдо знаю!
– Значит, – подытожил Виктор, – мы все согласны в том, что сказки к фантастике были подключены по ошибке.
– Допустим, – нехотя согласилась Виола. И Виктор, довольный, продолжил.
– Дальше: сбой имел место с самого начала. При этом одни из нас попали куда надо, а другие – куда не надо. Но у всех процесс протекал нормально – практически до самого конца.
– Угу, – отметился в разговоре Санчес и недоуменно посмотрел вокруг, поскольку непонятно откуда взявшийся порыв ветра вдруг прошёлся по нему и даже шевельнул нижний край занавески у окна.
– Ладно, с этим я с‑с‑спорить тоже не буду, – нехотя согласилась Виола. – И что дальше?
– А дальше, в конце экзамена у всех нас произошло смешение различных литературных реальностей, а в конце концов у всех, кроме неё, – Виктор бросил мимолётный взгляд на жующую Белоснежку, – стала доминировать реальная личность. Санчес! Что с тобой происходило перед тем, как ты оказался здесь?
– Ничего хорошего, я почти спятил, всё пытался понять, кто я: Винни‑Пух, Страшила, Железный Дровосек, Медведь и еще кто‑то. А потом до меня вдруг дошло, кто я на самом деле.
– И именно после этого туман рассеялся, и ты переместился сюда! Так, – довольно произнес, потирая руки, Виктор, так и не заметив ни того, что Санчес опять вздрогнул от ещё одного неожиданного порыва Ветра, ни самого Ветра. – Это полностью укладывается в определенную схему. А теперь ты, Виола.
– Ну, я уже сказала… Мы с Элли вернулись в Канзас. Я ж‑ж‑ждала Дверь и вдруг поняла, что «Волшебник Изумрудного города» – это что‑то не то, его не должно быть на экзамене. Я испугалась, и тут меня понесло… Всё мелькало быстро и тоже в тумане, сцена оттуда, сцена – отсюда. С‑с‑сначала я оказалась в «Золушке» – не знаю кем, но только не Золушкой, и танцевала на балу, потом я – Машенька, в корзине за плечами Медведя; потом – Сова, сижу на ветке дерева и смотрю на ослика Иа. И тут мне стало нехорошо, я стала думать: кто я? Вспомнила, что Т‑т‑тотошка, и оказалась в лесу, а рядом со мной сидит на пеньке Белоснежка. Я очень ей обрадовалась, потому что одной – с‑с‑страшно. Она сказала, что тоже потерялась, и мы решили быть вместе. Пошли искать еще кого‑нибудь знакомого. Шли, шли по лесу и пришли на крышу г‑г‑громадного дома. Тут Белоснежка и говорит: «А этот дом напротив я знаю! Здесь живёт очень хороший человек! Надо его дождаться».
И мы стали ж‑ж‑ждать. А потом увидели, как здесь загорелся свет, и п‑п‑пришли сюда, а когда вошли – я уже я. Вот и всё, – заключила Виола и вдруг поёжилась, тоже ощутив порыв холодного ветра. – Ой, откуда здесь дует?
– Так, пока всё сходится… Что ты придумываешь, откуда здесь может дуть?.. Смотрите, у меня процесс протекал совершенно аналогично. Я прошёл весь «Ночной Дозор», ждал выхода, а тут вдруг пошла деперсонификация и сильный туман. Я начал сомневаться, кто я? Причём, заметьте, наезжали только сказочные персонажи!.. Да, действительно дует! Но это не важно… И поскольку у меня здесь была заготовлена квартира, я в неё быстренько нырнул. И тут появился Санчес, а затем вы. – Он посмотрел в сторону девчонок.
Присев у ног Белоснежки, Виктор заглянул в её голубые глаза:
– Девочка, дорогая, вспомни, кто ты?
– Я – Белоснежка, – ответила та, вздрогнув и покрепче ухватив пирожок, как будто на него кто‑то покушался.
– Тебе только кажется, что ты – Белоснежка, – мягко и убедительно заговорил Виктор, ласково поглаживая ее свободную руку, – ты очень хорошо вошла в роль. Молодец! Но сейчас вспомни, кто ты на самом деле! Ты же студентка Московской Академии Магии. Ты учишься с нами на третьем курсе. Сдавала экзамен по литературе и трансформировалась в героиню сказки…
– Я – Белоснежка! Белоснежка! Белоснежка! А вовсе не медведь! Зачем вы меня мучаете! – закричала несчастная и зарыдала.
– Не приставай к ней! Видишь же, у неё полное замыкание на образе! – зашипела Виола, от злости забыв заикаться.
– Да, без истинного имени тут ничего не сделаешь, – прокомментировал Санчес, с видом знатока рассматривая разыгравшуюся сцену. Белоснежку было жалко, но в то же время она почему‑то была ужасно смешной. – «И пирожки лопает как… Куда только помещаются!» – и он ухмыльнулся.
– Лучше бы помог, чем забавляться, – перенесла на него своё негодование Виола.
– Хватит! – оборвал ее Виктор, с горечью думая про себя: «Ну, прям дети малые!»
Ох! В какой раз приходила ему в голову эта мысль. И основания для этого были. Обучение в Московской Академии Магии, при всей насыщенности и сложности программы, не способствовало взрослению студентов. Напротив, чаще всего в них пробуждалось, казалось бы, уснувшее детство.
Руководство академии давно уже пришло к выводу, что изучение магии требует безмятежного духа и детской свежести взгляда. И поэтому делалось все, чтобы студенты их обрели и сохраняли.
Именно поэтому все учащиеся проживали в академическом общежитии, отрезанные от Реала. С родными они виделись только на каникулах, да еще один выходной в месяц, если право на выход в Реал использовали таким образом. Поэтому новости приходили с большим опозданием и в смягченном виде, когда от эмоций уже не трясет, а слегка взбалтывает. За своих близких студенты были спокойны, поскольку над теми распростерся благодетельный магический покров: жизнь, здоровье, удача, средства, необходимые для нормальной жизни, – все это те получали, не ведая подлинного источника. Где учились их дети, внуки, братья или сестры, родные знали. Но на каждого осведомленного администрацией академии было наложено заклинание, не позволяющее рассказывать это посторонним.
Сложнее было с друзьями, оставшимися в прежней жизни. Им сообщалось, что, поступив в запланированный институт, он (она) неожиданно (в силу какого‑то правительственного соглашения) был переведен в иностранный вуз. Поэтому вне каникул связь была только телефонная или по е‑мейлу.
И прежние друзья медленно, но уверенно оставались у всех в прошлом. Слишком далеко расходились теперь их интересы. Так, у Санчеса там остался единственный друг – Васька, с которым он не только все одиннадцать лет просидел в школе за одной партой, но и пять лет ходил в детский компьютерный клуб, а потом и на вступительные экзамены в Бауманский. Оба были и оставались фанатами компов, но… Васька работал на «Пентиуме‑3» 2000 года выпуска, а Санчес модифицировал сейчас мультиядерный полифункционал 2032 года, Васька корпел над программами на С++, а у Санчеса они шли на одиннадцати естественных языках и частично действовало мыслеуправление, потому что его комп Садко был уже разумным (ИскИн) и почти одушевленным. И как прикажете общаться при таких условиях?
Нет, когда Ваське потребовалась помощь – фирма, где он подрабатывал, влипла в крупные неприятности, занявшись азартными играми в виртуалке, – Санчес его вытащил (разумеется, с разрешения деканата.) Точнее даже, вытащил их всех пятерых, истратив на это всю месячную стипендию, а еще одну заняв у друзей. Пришлось основательно чистить память большого количества людей и три недели держать над ними магический полог, пока не наступило окончательное забвение. И Санчес ничуть не жалел об этих затратах. Но… Тем для общения у них почти не осталось. Тем более что на втором курсе Васька влюбился, и в летние каникулы они почти не виделись: все свое свободное время тот проводил со своей девушкой, а быть третьим лишним… сами понимаете.
Вот так и исчезали в туманной дымке прошлого друзья и приятели, занимая все меньше места в душах начинающих магов: другие интересы, другие люди выходили на первый план. С каждыми каникулами предвкушаемые встречи приносили все больше разочарований. Рассказывать об академии и обсуждать магический план бытия было категорически запрещено (нарушителей беспощадно отчисляли), а мелкая суета по поводу житейских дел была совершенно не интересна молодым магам. Ну, что увлекательное может найти в обсуждении марок автомобилей парень, способный телепнуться в любое место планеты или, перекинувшись в птицу, резать воздух в полете? Или в сравнительной стоимости нарядов в бутике или на рынке, девушка, которой доступны любые эксклюзивные туалеты ведущих модельеров планеты, причем не только настоящего, но и прошлого?
Нельзя сказать, что студенческое бытие было совершенно беззаботным. Да, их жизни ничего не угрожало, но через испытание болью они все регулярно проходили – и на занятиях боевой магией, и при трансформациях, да и на других дисциплинах всякое случалось… Но… жизнь их была по преимуществу постоянной, нескончаемой игрой, а они сами – детьми, радостно забавляющимися яркими и разноцветными игрушками. Они жадно утоляли жажду познания, каждый день узнавая что‑то новое, но совершенно не задумывались о последствиях своих игр. На третьем курсе каждый из них, выйдя в Реал, уже способен был в один миг уничтожить целый город, устроить наводнение, вызвать цунами или извержение вулкана. Или, напротив, прекратить его, успокоив пыхтящее жерло. Именно поэтому их так редко из академии выпускали, и то на «поводке», ограничивающем выбросы силы.
Из ста двадцати студентов их курса к взрослым людям Виктор относил немногих и прежде всего себя самого. Но он как‑то честно признался себе, что это только из‑за пережитой трагедии: безвозвратного ухода в Бездну родителей и сестренки. А то и он бы скорее всего превратился в такого же жизнерадостного щенка, как и другие.
Что же касается остальных… Санчес – замечательный парень, надежный и верный друг, но настолько погруженный в компьютерный мир, что не замечает ничего остального. Мигель – трепло, в бою он будет сражаться рядом и не отступит, зато в обычной жизни запросто продаст друга за возможность пустить кому‑то (особенно девчонкам) пыль в глаза. Вовик – жизнерадостный и везучий охламон, и вряд ли повзрослеет даже к ста годам. Остальные ребята… все они были людьми неплохими, но… дети – они и есть дети. Что же касается девчонок, то отношение Виктора было к ним однозначным: их надо опекать и защищать. А если им это не нравится, надо делать это более тонко – так, чтобы не бросалось в глаза.
Сказать по правде, отношения с девушками были для Триады самым сложным. В замкнутой среде академии любовные страсти разгорались со страшной силой. И почему‑то большинство однокурсниц (и не только они) обязательно влюблялись в него. И что делать? Отошьешь – обидишь, пойдешь ей на встречу… Обидишь остальных, да со временем и ее тоже, и даже еще сильнее. Потому что, хотя многие ему нравились, он не был влюблен ни в одну. И это не было холодностью души, просто… После ухода родных что‑то в нем перегорело и ни к кому привязываться всерьез не хотелось.
И весь последний год раз в месяц он навещал хорошенькую мулатку Марту‑Марию‑Хосе‑Бланку‑Катарину, с которой как‑то познакомился на карнавале в Сан‑Пауло в Бразилии. Молодой красавец гринго ей нравился, и она с удовольствием кувыркалась с ним в постели. Нравились и подарки, которые он приносил, и то, что он не мешал ей в остальные дни месяца встречаться с другими мужчинами. Так что, все были довольны. Кроме однокурсниц, страдавших от его дружелюбной холодности. Но с этим он уже ничего не мог поделать.

«Неужели до них не дошло, в какой жуткой ситуации мы очутились? – перевел Виктор взгляд с ехидно улыбающейся Виолы на слегка задумчивое, но ничуть не встревоженное лицо Санчеса. – Ведь не в проваленном экзамене дело… А неизвестно, сможем ли мы вообще отсюда выбраться!»
Он вздохнул и устало предложил:
– Давайте всё‑таки попытаемся определить, кто она? Вспоминайте, у кого еще из девчонок оставался хвост по литературе?
– Из наших – только у Ланки и Люськи Нестервовой, – решительно ответила Виола. – Точно! Остальные девчонки все сдали! Я бы знала! Но Люська Белоснежкой бы ни в жизнь не стала! Значит…
И уверенно обратилась:
– Светка! Кончай дурить!
– Ланка! – с надеждой произнес Санчес.
– Это ты? – спросили все трое разом и в ожидании чуда уставились на Белоснежку. Но, увы! На мгновение заинтересовавшись было разговором, та схватила с блюда очередной пирожок. Чудом было только то, что пирожки продолжали в неё помещаться.
– Во, метёт! Прям сэр Макс или Винни‑Пух! – с искренним уважением заметил Санчес. – Ладно, Витёк, видишь, от неё всё равно ничего не добьёшься. Так что, давай выкладывай свою теорию.
– Это пока не теория, а только гипотеза, – скромно заметил Виктор, распрямляясь и переводя взор с Белоснежки на Санчеса. – Посмотрите, какая закономерность наблюдается. Как мы уже установили, каждый из нас прошёл нормальный путь своего героя до самого конца. Именно поэтому никто и не выпал в осадок. Такое случается, только когда напортачишь в своем романе. Это раз.
Сбой начался у самого выхода – за пределами экзаменационных историй. Значит, мы не в Черновиках. Это два. Да и чей это может Черновик, когда герои двух разных сказок – Белоснежка с Тотошкой – вместе идут по лесу и приходят в «Ночной Дозор» – на крышу дома в Москве? А встреча Сонка Хогбена с лордом Сварогом чего стоит? Бред, да и только! Так что это не Черновик. Боюсь, дело обстоит хуже, – и он замолчал, стиснув челюсти.
Санчес с Виолой внимательно смотрели на него, ожидая откровения, Санчес – чтобы его обдумать, а Виола – чтобы возразить. И Виктор глубоко вздохнул и произнес сквозь зубы:
– Межреальность! Единственный возможный вывод: мы находимся в литературной Межреальности!
Услышав это, Санчес недоуменно на него посмотрел, а Виола закрыла на мгновение глаза. Попасть в Черновик – этим они все пугали друг друга, а особенно охотно – первокурсников. Что же касается Межреальности… Один‑единственный раз им о ней сообщили на лекции по теории литературы… Так, мимоходом упомянули… Как о совершенно вздорной гипотезе, которую даже не стоит принимать во внимание. Мол, ее вообще не существует. Так вот, в Межреальности еще никто не бывал – ни студенты, ни преподаватели. И можно ли из нее выбраться, и каким образом, никому не известно.
С удовлетворением отметив, что друзья, наконец, прониклись серьезностью момента, Виктор продолжил:
– Теперь сам сбой… У всех он протекал как мелькание разных личностей и фрагментов литературной действительности, причём исключительно сказочных, а не фантастических. О чём это говорит?
– О том, что степень реализма, а значит, и магическая энергия сказок, особенно фольклорных, выше, чем у литературных произведений, – задумчиво произнесла Виола. Она наконец‑то заинтересовалась рассуждениями Виктора. Что‑то в этом было… Но… Межреальность? Из Черновика хотя бы могут вытащить спасатели, а отсюда?
– Таким образом, – уверенно продолжал Виктор, – раз энергетика сказок намного больше, то, оказавшись в одном котле с фантастикой, сказки будут постепенно брать вверх! Что мы и наблюдали на собственной шкуре!
– Хм… Пожалуй, годится, – подтвердил Санчес, сдвигаясь ближе к стене, точнее, к стеллажу с книгами вдоль стены, чтобы не сидеть на пути очередного воздушного потока.
– Да? А как они вместе оказались? Сказки же на пятом проходят? А если оказались, то почему сказки с самого начала не взяли вверх? – упорствовала Виола. – Ведь вы же двое начали с фантастики!
– Ну, ведь каждый роман – замкнутый мир! Сила притяжения, поверхностное натяжение и прочее… Нам же объясняли на лекции! Значит, потребовалось какое‑то время, чтобы сказки… ну… просочились, что ли, через границы фантастических миров, – настаивал Виктор. – И потом, во многих современных фантастических романах, особенно в фэнтези, действуют сказочные персонажи, ну, там, гномы, эльфы, гоблины…
– Драконы… – сквозь зубы добавил Санчес. На прошлом экзамене был сожран драконом и до сих пор не мог забыть жуткой вони в пасти огнедышащей рептилии.
– Драконы, – послушно повторил за ним Виктор и продолжил мысль: – Тем самым возникают как бы мостики или туннели перехода от одного жанра к другому…
– К Куролетам все их объяснения! – не выдержав, завопила Виола, зримо представившая себе картину, только что нарисованную Виктором: какая‑то паутина, прорастающая все дальше и дальше. – Нас уверяли, что смешение миров невозможно!
– Ага! А еще, – вдруг вступил в разговор Санчес, – что невозможен и контакт с твоим героем. А я вот с Сонком напрямую общался! В одной шкуре жил!
– И потом, – зло посмотрев на Санчеса – не перебивай! – продолжила Виола, – мы трое в этой квартире стали сами собой, и только Ланка осталась сказочным персонажем. Вот тебе и повышенная энергетика сказок! А против статистики никакая логика не поможет!
В это мгновение по комнате прошёл особенно сильный порыв ветра, донесся какой‑то стук, и чей‑то знакомый голос произнёс:
– Действительно, не поможет! – и в комнату вошли Мигель и… Ланка – слегка потрёпанные жизнью, основательно потрясенные испытаниями и немного побитые некоторыми встречными. Но живые, голодные и счастливые, нашедшие спасительный остров в сумасшедшем мире, а также – кроме себя – еще и друзей.

Былое и думы

Совсем недавно Сфинксу исполнилось пять тысяч лет. Родился он в Древнем Египте и там же спокойно жил, пока примерно тысячу лет назад ему не предложили перебраться в Москву, в Академию магии. И он недолго размышляя (не более ста лет) согласился. Четыре тысячи лет в пустыне – от этого может озвереть любое разумное существо. Ведь там скучно!
Но вот пришел и 2001 год. И Сфинксу исполнилось пять тысяч лет. Такой юбилей! Но никто об этом не помнил, кроме него самого. Ни у кого не нашлось времени и желания поздравить его пусть не с днём, а хотя бы с годом рождения. Пять тысяч лет! Это же такая круглая дата! Сфинкс хорошо помнил, как в 1993 году в академии пышно отмечалось всего лишь пятисотлетие со дня рождения профессора Парацельса. Сколько было торжественных речей, поздравлений, подарков, специальный адрес из Министерства образования, золотая медаль кудесника‑отличника, иностранная делегация из далёкого Таиланда! А вот его юбилей, в десять раз более значительный, никого не взволновал.
– Наверно, – горестно думал он уже второй год подряд, особенно оставаясь в полном одиночестве, – это потому, что у меня нет ученых степеней и научных публикаций. Всё, что я могу, это символизировать вечность да задавать загадки, и то те, которые мне заранее вложили в голову.
Это самоедство и самокопание сокрушительным образом действовало даже на гранитное содержание его головы, и любой психолог и специалист по сопротивлению материалов мог бы заранее сказать, что до добра оно не доведёт. Но никакого психолога или сопроматчика рядом не было. Не было вообще никого: ни одной живой души, с которой можно было бы поговорить или хотя бы загадать ей загадку. Сфинкса просто вывели со склада, привели сюда и бросили, приказав дожидаться студентов. И не пропускать ни одного, пока тот не отгадает положенную ему загадку.
– Меня просто используют, – в который раз говорил себе Сфинкс, поскольку больше сказать это было некому. И ни ясное небо с солнышком посередине, ни зелёная нежная трава не могли его утешить, хотя вполне соответствовали его эстетическим идеалам, а о траве в таком немереном количестве он вообще не мог и мечтать в своём египетском детстве в пустыне.
Вдруг подул сильный Ветер; он дул всё сильнее, и ревел, как будто его загнали в аэродинамическую трубу. Впрочем, это сравнение не приходило на ум Сфинксу, он просто гордо поднял навстречу Ветру свою мужественную голову и прислушался: не слышны ли какие‑нибудь шаги, заглушаемые шумом. Шагов не было, но появились странные и непривычные мысли, будоражившие его своей новизной и необычностью.
«А почему бы мне самому не придумать что‑нибудь новое? – подумал он. – И если получится нечто оригинальное, это можно будет опубликовать в „Академических трудах“. В конце‑то концов, интервью со Змеем Горынычем публиковалось в трёх номерах подряд. А чем я хуже? Я даже старше его и больше повидал. И я способен не просто рассказывать о пережитом, но и делиться своими мыслями. „Былое и думы“ – какое прекрасное и оригинальное название!»
Воодушевлённый этой идеей, он начал думать ещё интенсивнее.
– Что я могу сделать прямо сейчас, так это усовершенствовать загадки – пока их так много у меня в голове. – Эта мысль была подобна удару грома, от которого вздрагивают даже скалы. Поэтому Сфинкс тоже вздрогнул и потянулся, предоставляя новорожденной мысли больше места в своём организме. Возвращение в привычную позу привело к тому, что мысль стала более концентрированной и определённой.
– Скажем, для начала можно поменять местами начало и конец загадок, можно совместить в одной загадке части различных и украсить их яркими деталями из фольклора, – набирал обороты процесс творчества и созидания. – Возьмём, например, эту: «Сидит девица в темнице, а коса – на улице». Сколько же времени можно сидеть на одном месте? Лучше пусть будет наоборот, коса сидит в темнице, а девица – снаружи. Девице наверняка надоело в темнице, и она только спасибо скажет, что её выпустили. А коса… Ну, она, наверно, тоже будет довольна, она же меньше пачкается, когда находится в помещении.
Так, а сто одёжек и все без застёжек? Это получится: сто застёжек и все без одёжек… или лучше одёжек застёжек и все без сто?..
О творчество! Твоя могучая сила необорима. Любой, кто приобщился к тебе, знает сладость этого процесса, наслаждение от которого не сравнимо ни с какими иными удовольствиями! И Сфинкс увлечённо творил, воспаряя мыслями над обыденностью сказочно‑фантастической действительности, в которой лежал на брюхе…
– Или почему обязательно волка, козу и капусту должна перевозить лодка? Пусть лучше они её перевозят через реку! Или так:
Гром гремит, земля трясётся,
Кто на курице несётся?
А если так?..
Рождение поэтического шедевра в жанре загадки ввергло Сфинкса в состояние ступора: в силу своей врожденной скромности он все не мог поверить, что такое придумал он сам.
О чём мечтает создатель шедевра после того, как много раз с чувством прочитал свои стихи себе и убедился в их безупречности? Вы не знаете? Значит, вы сами никогда не сочиняли стихи. Разумеется, о слушателе, который сможет их оценить по достоинству.
И он пришёл.

Не все дороги ведут в Рим

В своем рассказе о перенесенных испытаниях Мигель не стал задерживаться на истории принца Амбера и начал с того момента, когда эта жизнь, полная битв и страданий, оказалась увенчанной королевской короной. Правда, оказавшейся на фиг ему не нужной, а вдобавок тяжёлой и неудобной в носке. Когда же у короля выросли рога, пришлось срочно уходить из Амбера, горестно повествовал он. Попытка же с королевским достоинством нести на голове рожки козлёночка Иванушки, а затем на спине – корзину с Машенькой, заставили его задуматься о тайнах мироздания и о своем месте среди них. Из чего плавно последовало воспоминание о том, что Вовик‑Малыш до сих пор не расплатился с ним – Мигелем – за последнюю игру в преферанс и что его – Михаила Герасимова – вообще‑то где‑то ждёт МАМа.
– Пришлось тайком, скрываясь и прячась ото всех, возвращаться в Амбер и опять проходить через Лабиринт, – рассказывал Мигель, доедая последний плавленый сырок из опустевшего холодильника и уводя из‑под носа Белоснежки последний пирожок. – Я как рассуждал? Из центра Лабиринта можно перенестись в любое место Амбера и его Отражений. Значит, если есть хоть какой‑то выход, то Лабиринт вынесет.
– И куда же тебя вынесло? – опередив остальных, спросила Виола, с интересом слушавшая красочное повествование, правда, сохраняя на лице совершенно равнодушное выражение.
Черные глаза Мигеля сверкнули.
– К Двери и вынесло. Но лучше б не выносило. – Он на минуту замолчал, подготавливая слушателей к новому драматическому повороту в своей судьбе, и затем продолжил: – Клянусь очками моего единственного папы с тремя диоптриями, – и он драматически понизил голос, – это правда и истинный верняк! У Двери сидел Сфинкс! И он, – возобновил Мигель рассказ после небольшой паузы, во время которой он от души наслаждался удивлением друзей, – увидев меня, очень обрадовался и как заревёт:

У попа была собака,
Он её любил…
Что она такое съела,
Что он её убил?

И только у Санчеса, и то после минуты обалденного молчания, нашлись силы оценить вопрос Сфинкса:
– Круто! – сказал он. – А ты?
– А что я? Ты бы на его пасть посмотрел! Говорю ему: «Тут посчитать надо… и лучше б на калькуляторе! Сейчас принесу». А сам тихонечко так делаю шаг назад и думаю: «Пойдет он за мной или нет?»
– А он?
– Шаг вперед. Я ещё. И он ещё! Тут я разворачиваюсь и ка‑ак дам дёру. Он за мной. Слышу – догоняет. Ну, думаю: хана! Так мне не спастись, надо взлетать. Включаю пропеллер, а он ещё сразу не включается, зажигание барахлит. Наконец завелся, я – вверх, сделал круг над Сфинксом. А он уселся на задние лапы и так грустно меня спрашивает: «Если поезд движется из точки А в точку В, козе это надо?»
Тут мне его даже жалко стало, но я окончательно понял, что он свихнулся и что‑то неладно в мире. Решил найти хотя бы домик Карлсона на крыше – всё какое‑то убежище. Пролетаю мимо одной крыши и вижу, стоит Белоснежка с собачонкой, и взгляд у неё больно знакомый. Ну, думаю, ясно: она такая же Белоснежка, как я – Карлсон. Делаю вираж за виражом, а она только отмахивается, явно не узнаёт. А потом они куда‑то убежали. А я полетал еще над городом, и вдруг до меня доходит: «МАМочки! Да это же Останкинская башня, значит, это Москва, причём современная! И здесь рядом Триада живёт. Дай, думаю, зайду, вдруг дома? Подлетел к подъезду, а у двери Ланка. Ну, я её подхватил и взлетел, а дальше все просто – окно‑то у вас на кухне не заперто.
«Бред! – констатировала Виола, правда, про себя. Но поскольку все молчали, решила тоже пока не выступать. – И ведь не врет, видно. Да что же это такое? – и стиснула переплетенные пальцы. – Неужели действительно Межреальность? И что с Ланкой?»
Та сидела на диване, одетая в какое‑то утратившее цвет платье. Замызганный золой фартук, на ногах – деревянные башмаки, на голове – чепчик. «Докатилась! – оценила ее вид Виола. – Не могла, что ли, трансформировать одежду во что‑нибудь приличное? Нельзя так опускаться!» Вид собственной футболки, облегавшей грудь, – эксклюзивная модель! кажется, совсем простенькая, а сколько шика! – заметно улучшил ей настроение. И она приготовилась слушать.
Рассказ Ланки был шедевром лаконичности. Отработав положенное в Малом тайном сыскном войске Ехо в качестве Мастера, преследующего скрывающихся и бегущих, леди Меламори вдруг обнаружила себя в виде Золушки. Но когда злая мачеха попыталась нагрузить её домашней работой, бедная сиротка, в совершенстве владеющая боевыми искусствами и имеющая богатый опыт Меламори по укрощению собственных родственников, быстро поставила приемную мать на место. После этого, даже не дожидаясь хрустальных башмачков, она немедленно свила гнездо буривуха в ближайших кустах. Остальное было делом техники: заснуть, взлететь на крыльях и проснуться в нужном месте, которое почему‑то оказалось не у Двери на выход, а у двери в какой‑то подъезд. Немного потоптавшись там босыми ногами, она встала на след сразу нескольких знакомых и поняла, что ей сюда. Прилёт же в меру упитанного мужчины (в самом расцвете лет) утвердил её в этом мнении и поднял на восьмой этаж. Конец истории.
– Все дороги ведут в Рим! – поторопился подвести итоги их рассказов Санчес, которому очень не понравилось упоминания Ланки и Мигеля о парне, плюнувшем им в глаза и сунувшем в руки полено. Тем более что при упоминании об этом и Виола, и Виктор, и даже Белоснежка встрепенулись. Ну да, плевался Сонк и в согласии с сюжетом, и, строго говоря, Санчес был тут вообще ни при чем. Но обсуждать этот вопрос, да еще оправдываться за Сонка, ему совсем не хотелось. Но тот факт, что Санчес видел их всех… когда был размноженным… «Это же информация о Межреальности. Если мы, конечно, в ней… Ладно, – решил Санчес про себя, – будет нужно – расскажу. А сейчас‑то зачем?» И вслух добавил:
– Так здесь скоро все наши соберутся.
– А кого у нас не хватает? – подняла Ланка голову, озираясь.
После некоторых раздумий и подсчётов народ пришел к единому выводу, что для полноты их хвостатой компании не хватает из ребят Малыша, Чина, Марека и Непейводы, а из девчонок – Нестервовой. Что же касается счастья, то для него не хватает Марлетты, которая бы точно знала, что и как сейчас делать. Но Марлетта с хвостом зрелище настолько невообразимое, что…
– А она тогда кто? – поинтересовалась Ланка, кивая на Белоснежку и решительно отказываясь от предложенной Виктором чашки кофе. Кофе ей хотелось. Но она боялась, что у нее дрожат руки. И если взять чашку, дрожь будет всем видна.
– Она‑то? Скорее всего с младших курсов затесалась, – задумчиво сообщил Виктор. – Мы всё‑таки все нашли себя, а её вон как заклинило.
А Мигель тут же обогатил его сухой вывод красочной иллюстрацией, размахивая для убедительности руками:
– Представляешь, вот ты первокурсница на первом своём экзамене. Твёрдым шагом идёшь в исторический роман, надеясь спокойно броситься под поезд Анной Карениной или мирно сгореть на костре Жанной д’Арк. И вдруг на тебе – Белоснежкой по голове и её семью гномами! Клянусь янтарной брошкой моей двоюродной бабушки! Тут заклинит!
Никаких возражений не последовало в силу отсутствия конкурирующих гипотез. Жалобный взгляд Белоснежки, брошенный ею исподтишка на Мигеля, на таковую явно не тянул.
– Да, интересная ситуация получается, – и Виктор, подойдя к столу, взял пару фломастеров и листок бумаги.
– Вот смотрите. – Он нарисовал на листе зеленый круг, а вокруг него – синий, изобразив в промежутке между ними синие же загогулины. Результат своих художеств он показал присутствующим. – Синий – это сказочно‑фантастический мир, в котором мы сдаем экзамен. А зеленый – как бы пузырь реальности – эта вот квартира, куда нас всех притянуло и где мы стали сами собой. А теперь дальше, – и зеленым фломастером он провел еще один круг, охватывающий синий, и нанес зеленую штриховку между синим и наружным зеленым кругом, а затем синюю – между синим и внутренним зеленым. – Литературный мир – вот эта синяя часть – сам находится внутри настоящей, полноценной реальности нашей МАМы… этой зеленой. Как шар в шаре… Итак, две настоящие реальности, разделенные литературой. И если мы теперь объединим свои силы в единый поток, – он провел зеленую черту, соединяющую два зеленых же круга, – и используем метод Пробоя или, может быть, Инверсии, то окажемся здесь, то есть дома! – и он торжествующе ткнул в наружную зеленую штриховку.
Все задумались. Но вдруг Ланка подскочила с дивана, выхватила из рук Виктора синий фломастер и торжествующе заявила, покачивая инструментом перед его носом:
– А это ты не забыл? – и нарисовала еще один кружок в самом центре схемы. А затем, немного помедлив, отобрала у Виктора зеленый фломастер и заштриховала им центр нового круга. После чего продемонстрировала рисунок всем остальным.
– Ага! – первым просек смысл ее действия Санчес. – Ты хочешь сказать, что внутри маленького шара реальности – этой квартиры – имеется еще сказочный персонаж, а в нем сидит личность, относящаяся к большой реальности…
При этих его словах все сначала уставились на Белоснежку, в который раз пытаясь понять, кто же в ней сидит, а затем на оратора. Но он взял и замолчал. И даже закрыл глаза, полностью отгораживаясь от мира. При этом он попытался вспомнить, видел ли он Белоснежку тогда, когда видел их всех. Дело было непростым, потому что слишком много лиц промелькнуло перед его глазами.
– Гм… – вступил в разговор Мигель, – при Инверсии ее просто вывернет наизнанку: снаружи она станет сама собой, а Белоснежка останется внутри, а с таким содержанием ее литературная действительность не выпустит.
– Пусть не Инверсия, а Пробой! Нас же пятеро! – настаивал Виктор. – Значит, можем образовать защитную пентаграмму. Встанем по углам, а ее – в центр. И вытащим!
Ланка посмотрела на него, прищурившись, и, немного поразмыслив, опять согнулась над столом, продолжая рисовать. Меняя фломастеры, она изобразила в центральном зеленом круге еще пять зеленых кружочков, заштриховав их частично синим, а частично зеленым.
– Это мы! – грустно поведала она, демонстрируя рисунок. – Я уверена, внутри меня присутствует и леди Меламори, и Золушка, и все остальные. Думаю, у вас также, – и она взмахнула руками, которые немедленно обросли перьями.
Мигель повернулся ко всем находящимся в комнате спиной и напряг мышцы:
– Ну как, есть? – спросил он.
– Есть, – мрачно пробормотал Виктор, глядя на вырастающие из спины друга лопасти пропеллера. Рост Мигеля при этом заметно уменьшился, а пузо начало выпирать над ремнем, плотно охватывающим талию. Но Мигель на всякий случай еще и сам заглянул к себе за плечо и тяжело вздохнул. Пропеллер и пузо опять исчезли, а рост вернулся к нормальному.
– М‑да, – медленно произнес он. – И если Пробой сработает, и мы выберемся, то с этим содержанием на целый месяц угодим в лечебницу. И это в лучшем случае! – горько вздохнул он. – А как там лечат, вы знаете…
Да, знали и потому внутренне содрогнулись. Каждому хоть раз, но пришлось пройти это так называемое лечение. Самый жуткий опыт был в этом смысле у Санчеса, во внутренней сущности которого однажды выжигали целого динозавра после неудачной трансформации. Поэтому Санчес при словах Мигеля, не открывая глаза, громко засопел.
– Но скорее всего… с таким‑то грузом, – продолжила свои рассуждения Ланка, – никакой Пробой не сработает. Придется тащиться через этот сказочно‑фантастический мир к Двери. Лучше всего применять поэтапную инверсию… по мере прохождения этой реальности…
– По Меж реальности… – с ударением на первом слоге произнесла Виола, из‑за чего Мигель заметно вздрогнул, а Ланка вдруг вся сжалась. – Вить! Расскажи им… к чему мы пришли раньше.
Виктор пожал плечами и коротко повторил свои прежние выводы.
Народ безмолвствовал.
– Э‑э… Ну, это… – вдруг неожиданно произнес Санчес и опять замолчал.
– И что? – наклонилась в его сторону Виола, а все остальные выжидающе на него уставились.
– Ну… – с явной натугой промычал бедный Санчес, начавший краснеть под этими пристальными взорами.
– Что мычишь? Давай телись! – хлопнул его по плечу сидевший рядом Мигель. От этого дружеского удара Санчес согнулся, почти достав лбом колено, и закашлял.
– Ну, с поленом… Это же я был. То есть не я, а Сонк, то есть мы с ним… Ну, он по сюжету должен был это сделать…
– Так‑так… – многозначительно произнес Мигель, щуря глаза и потирая рукой голову в том месте, по которому когда‑то пришелся удар гаечным ключом.
– Нет! Бил не я! Это же Енси! А я только по полену вам дал, чтобы могли отбиться! – поспешил объясниться Санчес, предчувствуя назревающую разборку, и умоляюще посмотрел на Виктора как самого авторитетного из присутствующих: – Триада! Объясни же им, я не нарочно!
– Ага! И не нарочно мне в глаза плюнул! – прорычал Виктор, сжимая кулаки.
– Так по сюжету же положено, – простонал Санчес, уже проклиная себя за то, что вообще вылез с этим.
– Стойте! – вдруг вскричала Виола, которой никто в глаза не плевал и по голове не бил, и потому она спокойнее других отнеслась к неприятному разоблачению. – Ты хочешь сказать, что видел всех нас… когда твой Сонк размножился… Да?
– Ну да, – торопливо ответил Санчес, с благодарностью глядя на неожиданную защитницу. – Именно это я и пытаюсь вам сказать. Сонк… он… ну… он по рассказу Каттнера видел всех людей, которые только были на Земле тогда. А я почему‑то видел литературных персонажей – Сварога, Макса Фрая, пиррян, Вини‑Пуха… ну и других.
– Так, – Виктор разжал кулаки, – это интересно. Значит, действительно возникла связь между разными литературными мирами. И это – увы! – подтверждает, что мы находимся именно в Межреальности…
– О Ланделема! – воскликнула вдруг Ланка. – Да откуда она может взяться? Ведь литературные произведения – самостоятельные миры!
– Ну, – ответил Виктор, потирая лоб, – я думаю, тут есть целый ряд возможностей. Во‑первых, должна быть связь между разными произведениями одного автора. Это ведь проекции одной и той же души…
– Вообще‑то так… – кивнула Ланка.
– Значит, – продолжил Виктор, – все романы одного автора… ну, это нечто вроде разных планет в одной звездной системе. А миры близких по духу писателей образуют нечто вроде галактики… А каждый жанр – метагалактику. И только они все вместе есть Вселенная литературы. Как вам эта модель? Согласны?
Никто не возразил. И только Мигель пробурчал:
– Мало было физики литературы, а теперь еще и астрономия…
Видя, что никто больше высказываться не собирается, Виктор продолжил:
– Еще важнее: иногда в одном романе есть упоминания о другом. Вот, например, помните, у Стругацких в «Понедельнике» в Изнакурнож живет кот Василий, который ходит по цепи на дубе и пытается рассказывать сказки и петь песни… Откуда он взялся?
– Из «Руслана и Людмилы» Пушкина… – пожала плечами Ланка. – Это же очевидно.
– Ага! Или у того же Лукьяненко в его «Геноме» есть такая сцена: герои ждут в приемной какого‑то бюрократического учреждения. И там с ними вместе сидят двое: горбатый карлик – в ошейнике с цепочкой – и высокий красивый мужчина, который держит конец этой цепочки. И карлик называет его «Айвен», а тот зовет карлика – «Майлз».
– Ну и? – мурлыкнула Виола.
– Ого! – вдруг влез Мигель. – Да это же Майлз Форкосиган и его кузен из романов Л. М. Буджолт. Надо же, а я, когда читал, и внимания не обратил! Только и заметил, что там есть п‑в‑туннели, как у Буджолт!
– Да! – подхватил мысль Санчес. – В «Фальшивых зеркалах» того же Лукьяненко упоминается сэр Макс из романов Макса Фрая!
– Угу! – задумчиво добавила Ланка. – А сам сэр Макс не только читал земную литературу, но и таскал ее из щели между миров для сэра Лонли‑Локли. Стивена Кинга, например… А еще они там смотрят фильмы по земным романам…
– Точно! – подвел итоги Виктор. – Именно это я и имею в виду! А значит, из звездной системы Лукьяненко есть проходы… что‑то типа п‑в‑туннелей… в другие звездные системы и галактики. И даже если прямых упоминаний нет… Ну, писатели… они же читают романы друг друга. И какие‑то сцены, характеры, ситуации откладываются в памяти и могут использоваться, иногда даже незаметно для самих писателей.
– Так‑так! – пробормотала Ланка. – А знаете, это неплохо! Пожалуй, потянет на курсовую по теории литературы, ее нам в следующем семестре делать надо. И если удастся еще какие‑нибудь законы этой самой Межреальности выявить…
– Курсовую? Бери выше! – перебил ее Мигель. – Ведь в Межреальности никто не бывал! Мы – Колумбы и Магелланы! Так что, если удастся какие‑то ее законы выявить, это готовая работа на бакалавра…
– Ты сначала их открой, Магеллан! – возразила Ланка, но сама с надеждой уставилась на Санчеса, который, судя по его виду, впал в состояние транса. Но он так ничего и не сказал.
Тут Виола, которая тоже за ним пристально следила, окончательно испортила всем настроение.
– Курсовая, бакалаврская… – скривив губы, прошипела она. – Размечтались! Сначала надо отсюда выбраться! И не в теории, а на практике. Санчес, – вдруг неожиданно повернула она разговор на более актуальную тему, – а кого ты, собственно, из нас видел? И как с остальными?
– А? – вздрогнул тот. Но тут же врубившись, о чем его спрашивают, глухо ответил: – Вот поэтому я и заговорил. Я тут сидел и все вспоминал: кого именно видел. Вас всех – точно. Даже тебя в виде собачонки… рядом с Элли, – посмотрел он на Виолу. – Я вас всех узнал, хотя вы не очень‑то на себя и похожи были.
– Так, – задумчиво произнесла Ланка, она уже успокоилась, но при этом напоминании опять машинально потерла глаза. – А остальных?
– Не видел!
– Может, они успели сдать? – встрепенулся Мигель.
– Это Вовик‑то? – иронически хмыкнула Виола. – Скорее уж успел в осадок выпасть!
– А эту? – поинтересовался Виктор, кивая на Белоснежку, сидевшую в кресле с невозмутимым видом.
– Видел!
– И?
– Именно такую. И не узнал в ней никого знакомого!
– Значит, точно, с младших курсов, – констатировал Виктор и попытался подвести итоги. – Итак, задача‑минимум – выбрать отсюда. Задача‑максимум – по дороге попытаться определить какие‑то законы Межреальности… Если мы, конечно, в ней, что пока еще остается гипотезой… хотя и весьма правдоподобной. – И, немного помолчав, добавил: – Будем дожидаться или начнем выбираться?
– А ты уже знаешь как? – умеренно язвительно поинтересовалась Виола. И немного подумав, она вылезла из кресла и уселась на диван рядом с Ланкой: что‑то ее вид ей не нравился. Санчес открыл глаза, вскочил и немедленно занял освободившееся кресло, ибо по полу периодически перемещались воздушные потоки непонятного происхождения и назначения. И ему надоело находиться на пути их следования.
На полу остался стоять Виктор и сидеть Мигель, который всегда считал: лучше сидеть, чем стоять, и лучше лежать, чем сидеть. А сквозняков он сроду не боялся. Поэтому он разлегся поудобнее на правом боку: чтобы пропеллер, если и вылезет опять, не помешал бы. Кроме того, из этой позиции можно было безнаказанно глазеть на всех трех девушек, сидевших как раз напротив: платиновую блондинку Белоснежку, золотую – Ланку и жгучую брюнетку – Виолу. Белоснежка – тоненькая и миниатюрная – была очень даже ничего и тоже в его вкусе. Но почему‑то никаких чувств в его мужском организме не пробуждала, и более того… А Ланка была в явно удрученном состоянии… И он предпочел смотреть на Виолу. Тем более что та уселась, облокотившись на спинку дивана и закинув ногу на ногу, и плавная линия, обрисовывавшая ее силуэт, красиво перетекала при этом от тонкой талии к бедру, затянутому в джинсу, и затем – к стройной ноге, которая от колена виднелась в разрезе брючины.
Виола ни на кого не собиралась производить впечатление, а уселась так по привычке. Не то чтобы они с Ланкой были задушевными подругами, скорее – хорошими приятельницами, но обе давно осознали, какую эффектную пару составляют. И поэтому, находясь рядом, обычно использовали данный эффект по максимуму. Правда, на этот раз Ланка не отреагировала: как сидела, плюхнувшись после своих художеств на диван, так и продолжала сидеть, даже чуть сгорбившись и сжимая руки. Видно, пришлось ей куда тяжелее, чем поведала она в своем бодром рассказе.
– Подождём, может, и Вовик скоро явится, – предложил Санчес, потягиваясь в уютном кресле и закидывая руки за голову. «Да, точно, – сказал он себе, – именно Белоснежку я тогда и видел. Она растерянно моргала глазками, но в полено вцепилась!»
– А Вовик больше никогда не явится, – вдруг неожиданно пролепетала Белоснежка, – его гномы съели.
Все ошеломлённо замерли, посмотрели друг на друга, а потом дружно уставились на неё – не в силах поверить в сказанное.
– Что ты несёшь? – возмутился Мигель, привстав от возмущения.
– Ты что, совсем свихнулась? – с негодованием рявкнул Санчес, достав руки из‑за головы и сжимая их в кулаки.
– Как съели? – с недоумением спросила Ланка.
– По кусочкам, – нежным голоском ответила Белоснежка и пригорюнилась, подпирая головку рукой.
– Подожди, а ты откуда знаешь? – вскричал Мигель.
– А я своими глазами видела…
Мёртвая тишина была ей ответом. Все замерли, не в состоянии проглотить, не то что переварить столь страшное известие. Не в состоянии двигаться, что‑то говорить и даже думать.

Воздушная кавалерия

Молчание в комнате всё длилось и длилось. Наконец Виктор взял себя в руки и почти спокойным, лишь едва вздрагивающим голосом спросил:
– Белоснежка, а как всё это происходило? Как они его съели?
– Ну, сначала гномы потребовали от него приготовить обед… это я хорошо помню. Потом… всё ели и ели, – задумчиво продолжала она, – ели и ели… по кусочкам. А он пел: «И никто не узнает, где могилка моя».
– Да, это на него похоже, – после длительной паузы сказал Санчес, с трудом выталкивая слова из горла, стянутого спазмом, – он эту песню любил.
– Хотя, может быть, это он гномов съел… – вдруг неожиданно внесла уточнение Белоснежка. – Я точно не помню, – и заплакала, потому что сил больше не было. Мачеха выжила из родного дома, гномы пропали, прекрасного принца нет и нет, эти незнакомцы чего‑то от нее хотят… И как жить дальше? Слезы из лазоревых глаз лились все сильней, грозя промочить не только платье, но и ковер на полу.
Санчес растерянно посмотрел на Мигеля, Мигель – на Виктора, тот с надеждою на Виолу, надменно поджавшую губы, а потом – на Ланку. Та вздохнула и, встав напротив Белоснежки, рявкнула:
– А ну, прекрати реветь! А то как врежу!
Белоснежка вздрогнула и замолчала, испуганно глядя. Ланка же продолжала наступать:
– Имя! Фамилия! Курс! Группа! ИНН и номер страхового полиса! Шнель!
Белоснежка шмыгнула носом и с надеждой уставилась на Виктора. Но на лице того застыло суровое выражение судьи, готовящегося вынести смертный приговор. Мигель смотрел ехидно, а Санчес – с простодушным интересом. Надеяться было не на кого. Бедная девочка тяжело задышала, задрожала и закрыла лицо руками.
– Я не знаю, – наконец пролепетала она. – Я – Белоснежка… Это я помню. Но в глубине души… вроде во мне есть кто‑то другой. Но кто?
– Ладно, сейчас это не важно, – закрыл тему Виктор, с сочувствием глядя на несчастную, сидевшую в кресле сжавшись и стараясь стать как можно меньше.
Ланка, кивнув, секунду постояла в раздумье и вернулась на своё место на диване, где, усевшись, впала в прежнюю задумчивость, на этот раз откинувшись на спинку, но даже не попытавшись принять мало‑мальски изящную позу. Виола это, разумеется, отметила про себя, но ничего не сказала.
– Ну что ж, в целом, это весьма своевременно, что ты взяла себя в руки, – обратился Виктор к Белоснежке. – Ибо, дорогие гости, – он обвел взором всех присутствующих, – хочу вас обрадовать: срок существования этой квартиры истекает или, точнее сказать, улетучивается… Посмотрите, например, на это, – показал он на ножку стола, находившуюся у всех на виду. Правда, Мигелю, который к этому времени опять улегся, пришлось слегка приподняться и повернуться, чтобы её увидеть, поэтому его недовольство столь заурядным зрелищем было вполне оправдано.
– И на что здесь надо смотреть? – ворчливо спросил он.
– Сейчас, подожди очередного порыва ветра и тогда смотри внимательно!
Ждать пришлось недолго. На кухне опять хлопнуло окно, Ветер ворвался в него и пролетел по всей квартире. Но заколыхались не только коричневые шторы на окне. Гораздо страшнее, что по той самой ножке стола, к которой Виктор привлёк всеобщее внимание, прямой и граненой, как и у большинства стандартной мебели массового производства, прошла почти незаметная рябь.
– Судя по начавшемуся размыванию, времени осталось совсем немного, и долго мне эту квартиру не удержать, – закончил Виктор обрисовку ситуации. – Поэтому предлагаю быстренько заняться поиском оптимального решения. Нас, как вы понимаете, интересуют прежде всего дороги, которые могут вывести к выходу, и транспортные средства, которые могут к нему доставить.
Все угрюмо молчали. После головокружительных приключений каждый из них так обрадовался обретению друзей и этого казавшегося таким надёжным убежища. Да надежда оказалась зыбкой…
– А сумасшедший Сфинкс у Двери? Что мы с ним будем делать? – наконец нарушил молчание Санчес, на которого рассказ Мигеля произвел неизгладимое впечатление.
– Разберёмся на месте, – отрезал Виктор. – В конце‑то концов он просто задаёт загадки, это его работа. Тебя мало на экзаменах спрашивали? Не сообразишь, что ответить? А потом, в крайнем случае кто‑то может его отвлечь, тогда хоть остальные проскочат!
– Да, в воздухе он не достанет, проверено уже, – задумчиво отметил Мигель, напрягая мышцы спины, из‑за чего там появился и начал медленно вращаться пропеллер.
– Пожалуй, во мне осталось достаточно от Сонка, и я смогу подняться в воздух, – высказался Санчес.
– А во мне от буривуха, – подключилась Ланка.
– Очень хорошо, значит, трое из нас могут летать, а поднять остальных вы можете?
– Ну, Ланку Карлсон поднимал, значит, и Виолу с Белоснежкой сможет, сейчас попробую, – и Мигель встал и подошёл к Виоле, которая с готовностью вскочила с дивана и шагнула ему на встречу. Обхватив за талию, он легко ее приподнял, сопроводив сие деяние короткой, но ёмкой репликой: – Без проблем!
Но вот поднять Белоснежку, самую миниатюрную из всех девчонок, ростом где‑то не более полутора метров и с талией, обхватываемой двумя мужскими пальцами, ко всеобщему удивлению ему оказалось не под силу: мотор Карлсона не тянул. К счастью, оказалось, что для её перемещения по вертикали хватает подъемной силы Санчеса‑Сонка, хотя и еле‑еле. Примечательно, что почти с таким же трудом Санчес поднял и Виктора, который был, как‑никак, атлетически сложенным парнем ростом метр девяносто пять.
От буривуха же обществу было мало проку: он был способен, махая крыльями, удерживать в воздухе только себя самого, разумеется, вместе с Ланкой.
– Ладно, разбор полётов окончен, – подытожил Виктор, – экипажи воздушной кавалерии в данном составе утверждены. Что насчёт дорог и транспорта?
– Хорошо бы портал открыть… как керторианцы, – начала размышлять вслух Ланка, – у меня на прошлом экзамене это хорошо получалось… И там роман как раз кончается тем, что открывают портал…
– Ага, портал на Керторию. И что ты на ней будешь делать? Царствовать? – разбила вдребезги её мечты Виола.
– Можно попробовать через Лабиринт, – предложил Мигель, – проверено, он вынесет!
– Он‑то вынесет, но, боюсь, только тебя, – скептически выступила Виола. – Ни в одном из нас нет ни капли королевской крови.
– А значит, – подхватил Виктор, – нас он уничтожит уже при попытке войти в него.
– Ну, вообще‑то детей у Оберона было много, может, вы сумеете в кого‑нибудь обернуться? – нерешительно предположил Мигель.
– Скорее мы превратимся в каких‑нибудь гномов или орков, – отрезала Виола. – Вспомните, каждый из вас побывал только одним фантастическим персонажем и несколькими сказочными, а я вообще начинала Тотошкой. Интересно, каким это образом собака может обзавестись королевской кровью?
– Укусив короля! – подал тривиальный, но вполне здравый совет Санчес. Мигеля от этой идеи перекосило, и перекос стал особенно силён, когда он сообразил, что и для всех остальных это может стать единственным путём к спасению. Но в этот момент по квартире прошёл особенно сильный порыв ветра, вызвавший рябь не только у мебели, но и у стен, потолка и пола.
– Кровушки вы моей жаждете, – пробормотал Мигель. – Ладно, – продолжил он скрепя сердце так, как будто кровь из него уже начали выкачивать, – но это в крайнем случае!
– И через Сумрак я вас тоже не проведу. Не уверен, что и сам смогу, – сообщил Виктор.
– Есть идея, – вдруг сказала Ланка и замолчала. – Тут мне пришло в голову… – слегка улыбнулась она. – Хотя я не очень‑то в ней уверена. Но шанс есть…
Но она опоздала. Следующий порыв Ветра был настолько силен, что не только распахнул настежь окно в комнате, но и вздыбил пол так, что Виола свалилась на Ланку, Белоснежка, вспорхнув в воздух, опустилась у ног Санчеса, рухнувшего на Мигеля. Стены угрожающе скривились, а потолок над дверью провис так низко, что в оставшийся проход не пролезла бы и Белоснежка. И Ветер продолжал дуть.
– Теоретики паршивые! – завопила Виола, сползая с Ланки на пол и становясь на четвереньки.
– Быстро, уходим! – заорал Виктор, всё ещё стоявший на ногах на единственном ровном куске пола.
– Как? – полузадушенно прохрипел Мигель, сталкивая со своего живота лежащего на нем друга.
– В окно! По воздуху! Карлсон берёт Виолу, Санчес – Белоснежку, буревух – Ланку! И вниз, на землю у подъезда, там место устойчивое! Быстрее!
– А как же ты? – хватая Белоснежку, прокричал Санчес.
– А я через Сумрак. Да летите же скорее! – и секунду поколебавшись, Виктор схватил со стола фломастеры и рисунок – единственную имевшуюся у них схему действительности. После чего поднял с пола свою тень и нырнул в Сумрак.
В это время пропеллер над спиной Карлсона уже набрал обороты и подъемную силу, а руки вцепились в ноги Виолы. Та, сжав зубы, молчала, болтаясь вниз головой над верхушками деревьев. Она прекрасно понимала, что её советы о том, как именно надо её держать, не улучшат аэродинамических характеристик полёта.
«Твоё счастье, – думала она, мысленно обращаясь к Мигелю, – что я в джинсах».
Приземление этой пары чуть было не окончилось драматически. Но Виктор вынырнул из Сумрака там, где надо, и именно тогда, когда надо: в тот миг, когда зажмуренные глаза Виолы (вместе с головой) опасно приблизились к асфальту. Схватить Виолу в охапку и перевернуть вверх головой было не трудно. Не составляло труда и поддерживать её, пока она обвисала в его руках в полуобморочном состоянии. Но удержать её от рукоприкладства к несколько, но не слишком смущенной физиономии Мигеля составило настоящий подвиг.
– А что такого? – с чувством абсолютной правоты заметил Мигель, правда, отступив на шаг и уставившись на свои кроссовки. – Ведь не врезалась же…
Виола судорожно вздохнула и, не сумев вырваться из рук Виктора, заговорила. Остановила ее, ко всеобщему удивлению, Белоснежка. Развернувшись, она решительно, хотя и срывающимся голосом, произнесла:
– Замолчи! Он же спас тебя. Чем ругаться, лучше бы спасибо сказала! – и повернув голову к Санчесу, продолжила: – Прекрасный сэр! От всей души благодарю вас за спасение моей жизни! – после чего она вздрогнула, потупилась, покраснела и обеими руками ухватилась за свою косу.
Прекрасный сэр хмыкнул и, галантно поклонившись, приложил правую руку к сердцу, а затем ею же совершил какие‑то плавные зигзаги, имитирующие размахивание шляпой.
Виола перевела пылающий взор с Белоснежки на Санчеса, а затем, прищурившись, опять посмотрела на Мигеля.
– Спасибо, – процедила она, но таким тоном, что вся предшествующая ругань показалась сладкой музыкой. Её спаситель вздрогнул и плавным движением переместился в сторону, за спину Санчеса, жалея только, что это не Виктор с его гораздо более массивной фигурой. Но тот стоял дальше и – слава тебе, Ланделема! – продолжал удерживать Виолу. На что она способна в гневе, все знали, видели в прошлом году собственными глазами ее месть за разбитое сердце. После чего бедного парня восстанавливали по матрице. На теле оригинала осталось менее 10 процентов несгоревшей кожи.
«Но не уронил же, – успокаивал себя Мигель. – В крайнем случае стукнулась бы башкой… А голова – не сердце». Когда же он решился выглянуть из‑за укрытия, Виола лишь сверкнула на него глазами. И Мигель с облегчением понял, что расплата откладывается.

В это время Ветер закрутил вокруг компании студентов столб пыли. Не хочу забегать вперед, но прошу заметить, что и это был не случайный поток воздуха, который можно проигнорировать. Этот Ветер был из тех, что навевал определенные мысли…
– Ну что, закручивать Отражения? Двигаем в Амбер? – не то спросил, не то предложил Мигель, осторожно выглядывая из‑за спины Санчеса.
– Подождите! – вмешалась Ланка, разгибаясь. Перед этим она что‑то вытряхивала из своего деревянного сабо с правой ноги. – У меня есть другая идея. Можно попробовать пробраться через «Золушку»… Дело в том, – медленно продолжала она, – что я еще не успела встретиться там с моей Крёстной. А значит, можно её дождаться и получить волшебную карету. Белоснежку я уж как‑нибудь протащу с собой как сказочную подругу, Виола вполне может стать кучером, а вам, парни, извините, но придётся побыть лошадьми. И будет у нас карета, запряжённая тройкой. По‑моему, прекрасное транспортное средство, способное довести к Двери!
– Что?! – взвыл Мигель. – Как это, мы и лошадьми?
– Да за кого ты нас принимаешь?! – поддержал его возмущенный Санчес.
– Не думала я, что вы такие слабаки! – сказала, как плюнула, Виола, уже освобожденная Виктором от сковывающих объятий. – Подумаешь, втроём одну карету не смогут свезти!
А Белоснежка молчала, тревожно переводя взор с одного собеседника на другого.
– Девочки! Вы неправильно нас поняли, – тут же начал объяснять Триада. – Мы не возражаем против того, чтобы запрячься в хомут. И мне лично эта идея представляется перспективной. Но мы категорически отказываемся быть лошадьми и согласны – только конями!
– Верно! – в один голос поддержали его Санчес с Мигелем, демонстрируя полную солидарность в этом щекотливом вопросе.
– Кони так кони, – немедленно согласилась Ланка, брови которой удивленно поднялись наверх, как только она осознала, что именно их возмутило. И, переглянувшись с подругой, слегка насмешливо улыбнулась. – Нам без разницы, лишь бы везли.
На лице Виолы, представившей себя с кнутом, занесенным над чьей‑то лошадиной (извините – конской) спиной, медленно расплылась довольная улыбка.
– Ну что, пошли? – поинтересовался Санчес.
– А, собственно, куда? – обратился Виктор к Ланке. Он уже успел прикинуть в уме, что карета из устойчивой народной сказки, существующей не меньше тысячи лет, действительно может довести до Двери – даже по Межреальности. Шанс был…
Мигель же молчал, с неприятным предчувствием поглядывая искоса на похорошевшее от счастья лицо Виолы.
– Ну, я откуда‑то прилетела, – нерешительно начала Ланка, – а вот с какой стороны, извините, не помню, это же во сне было.
– Да? Ну, тогда пошли за мной, – и Виктор повел их двором вдоль дома. В спину их мягко, но настойчиво подталкивал Ветер.

Ближе к концу дома, немного не доходя до почтового отделения, студенческая компания резко повернула направо в узкую и длинную подворотню. От схватки с вампирами никаких следов там уже не осталось, и все быстро её миновали, выйдя на проспект Мира. Ланка лишь презрительно сморщила нос при виде валявшегося там мусора и постаралась задержать дыхание – пахло просто мерзко.
Посмотрев по сторонам, Виктор повёл рукой:
– Вот такие у нас перспективы, – сообщил он. – Если законы магического языкознания здесь работают, а они должны работать… ведь это литературный мир, созданный с помощью языка… то отсюда мы можем идти в любую сторону. Благодаря названию этого проспекта перед нами – весь мир. А еще, это – место стабилизации, оно подробно описано в «Ночном Дозоре». Вопрос только: куда? Посмотрите в сторону Медведково! Видите, метров через сто уже туман. Поворачиваем налево. Везде то же самое. Из‑за сквера не очень‑то видно, но, по‑моему, на ВДНХ туман начинается где‑то сразу за главным входом. А слева он еще дальше – за башней. Вон, видите ее верхушку? Как на ладони.
– И что это значит? – Мигель, мазнув взором по башне, уставился на Триаду.
– Ох! – вдруг вырвалось у Виолы, до нее что‑то начало доходить.
– О, Ланделема! – ахнул Санчес. – Туман‑то непроходим! То есть ходить в нем можно, но бесполезно – никуда не придешь.
– Да, – кивнул Виктор, – вот именно! И боюсь, все наше передвижение может быть только в границах туманной стены. И башня – единственный шанс вырваться за ее пределы.
Никто ему не возразил, даже Виола.

Впереди шел Виктор, справа и слева от него, но чуть отставая, пристроились Санчес с Мигелем. Следом двигалась Белоснежка с Ланкой, державшиеся за руки как первоклассницы. Виола, поглядев на их сцепленные руки, усмехнулась и пошла рядом, но сама по себе, звонко цокая по асфальту каблуками босоножек – немного не в такт глухим ударам деревянных сабо. Триада внимательно смотрел то под ноги, то по сторонам, ожидая очередной пакости от судьбы. Основания для опасений были: по поверхности асфальта расползались трещины, причем чем дальше, тем их было больше. И это еще не все: они становились шире и глубже. На подходе к углу дома через одну трещину пришлось даже перепрыгивать, а в это время левее, из ямки выпорхнул клочок тумана и завис в полуметре от земли.
Пришлось дернуть за руку Санчеса, взор которого был направлен куда‑то вверх, из‑за чего нога чуть не вляпалась в это странное образование.
– Лучше не рисковать! – пояснил Виктор другу, с недоумением уставившегося на него, и повел подбородком влево.
Санчес моргнул, всмотрелся в непонятный феномен, кивнул и обошел подозрительное место.
– А как ты думаешь… – начал он.
– Никак! – отрезал Виктор и отвернулся, устремив взор направо, на мостовую. Там было пустынно, и лишь изредка проскакивали автомобили с зажженными фарами.
На душе у лидера было муторно и с каждым мгновением становилось все противнее. Этот дурацкий, пошедший наперекосяк экзамен, загадочная Белоснежка, беззаботные друзья рядом и несколько пропавших… Все это липкой тяжестью повисало на душе, не давая спокойно вздохнуть.
«Случайность? Злой умысел? Судьба? – в который уже раз пытался он решить, не забывая отслеживать изменения в обстановке. – Ну вот, это что‑то новенькое!»
Ситуация на дороге существенно изменилась. Движение стало интенсивнее. По ближней полосе двигались в основном кареты, запряженные парами и тройками лошадей. Изредка между ними место занимали телеги и совсем редкие велосипедисты. По второй полосе ехали автомобили – разных марок и годов выпуска. Встречались среди них и антикварные драндулеты, беспощадно дымившие. По третьей полосе мчались фантастические автокары – один даже под парусом. Но все ехали совершенно бесшумно. А еще – никто из управляющих ими людей не обращал внимания на наших героев. Виктор поморщился: «Еще непонятки! Ладно, не мешают – и фиг с ними!»
В этот миг на дороге показалась русская печь, которая, дымя трубой как паровоз, быстрыми зигзагами промчалась по проспекту в сторону центра, оглушительно крича при этом:
– Дорогу! Дорогу!
И все ей эту дорогу торопились уступить, особенно когда она вылетела на встречные полосы: автомобили – спешно тормозя или рискованно поворачивая, а кони – вставая на дыбы. Впрочем, она и сама при этом лихо лавировала, никого не задевая. Молодой парень в костюмной тройке и лаковых штиблетах, лежавший на печи на боку, в это время равнодушно зевал, ни на кого и ни на что не обращая внимания. А двое бритоголовых бодигардов, сидевших, свесив ноги, по краям, увлеченно прицеливались в окружающих из автоматов.
– Ну, Емеля и катит! – восхищенно покрутил головой Мигель, а Санчес присвистнул.
Виктор нахмурился, в голове метались тревожные мысли: «Просачивание идет со страшной силой. Нельзя здесь задерживаться!» – и он ускорил шаг, а за ним и все другие.

Школа жизни

Ну что ж! Пришло время рассказать, как безобидный ранее экзамен по литературе стал смертельно опасным. Начать надо с того, что в руководстве нашей академии сидят замшелые старые пни, которые за тысячи лет жизни если чему и научились, так это бояться нового.
Но иногда Учёный совет просыпается, вспоминает, что время‑то идет, и начинает чудить. Вот и пару лет назад достопочтенный доктор Парацельс, один из самых молодых (ему чуть более пятисот) профессоров, не вовремя проснувшись во время традиционной речи ректора по случаю начала нового учебного года, услышал спросонья слова «активные формы обучения» и взвился к потолку. Зацепившись там ногами за плети дикого винограда, разросшегося так, что и звезд не видно, он свесился вниз и принялся орать, что он еще когда ввел активные формы обучения для своих студентов, сжёг учебники и первым привел студентов‑медиков к постелям больных. Ну и никто с этим не спорит. Было это, исторический факт, даже в книгах написано. Честь ему и хвала за это. «А литература‑то тут при чём?» – спросите вы.
А вот при чём. Не выдержав этого ора, Ученый совет дрогнул и принял решение распространить опыт Парацельса на другие дисциплины. Но все заведующие кафедрами, присутствовавшие на совете, отбились от эксперимента и мудро постановили о его проведении по литературе, поскольку заведующий этой кафедрой, во‑первых, еще пятьдесят лет назад в своём отчёте заявил о введении «игровых элементов» в процедуру экзамена, а во‑вторых, отсутствовал на заседании.
– И нечего прогуливать, – заметил профессор Алмаз Золотцев, – а то, видите ли, у него конгресс на Гавайях! Не мог, что ли, продублироваться! – И все с ним дружно согласились.

С тех пор литература стала смертельно опасной. Давным‑давно её сдавали, сидя перед преподавателем, мирно вздымая волны красноречия и вспенивая бури в стакане воды. Во второй половине двадцатого века во время экзамена студенту приходилось порхать над мелким водоёмом, встроенным в пол: не сдал – сел в лужу! Ха! В этом и состоял «игровой элемент», вполне удовлетворяющий незатейливое чувство юмора экзаменаторов. Но в третьем тысячелетии экзамен начинается с того, что на кафедре торжественно сжигается несколько романов, рассказов, повестей, поэм, баллад и прочих литературных сокровищ.
Рождение самой процедуры достойно особой песни. Все началось с того, что на пресловутом заседании отсутствовал ещё и постоянный секретарь‑Попугай, удалившийся в отпуск по случаю очередной линьки. И поэтому решение совета записали с помощью фонографа. Это был настоящий раритет, музейный экспонат, откуда его, собственно, и извлекли по такому случаю. Нельзя сказать, что наша профессура ведать не ведает о существовании современной техники. Знать‑то они об этом знают, но не нашлось никого, уверенного в своей способности правильно нажать нужные кнопки. А магическими средствами на заседании последние лет двести из принципа не пользуются. В результате с воскового валика фонографа удалось извлечь только: «сжигать книги», «активные формы обучения», «литература». И кафедра литературы, во главе со своим заведующим Амадеем Гофмановичем, долго и уныло заседала, размышляя и раздумывая.
Кто‑то из молодых кандидатов изящно‑магических наук, еще преисполненных задора и боевитости, предложил вызвать дух Михаила Булгакова, чтобы тот заявил на совете: «Рукописи не горят!»
– Так то рукописи, – проницательно заметил Гомер Гесиодович, плотнее заворачиваясь в свою хламиду, ибо вечно мерз, – а книги очень даже горят. Вспомните пожар Александрийской библиотеки, да и эту – как ее? – инквизицию.
Вспомнили и запечалились еще больше. Тишина воцарилась на кафедре. Одни печально смотрели в пол потухшими взорами, другие – безнадежно в потолок. Вильям Шекспирович вообще закрыл глаза, и только доцент Шерлок пристально, немигающим взором впился в старшего преподавателя Бетрисс Козлову. Она была кокетливо завернута в пеструю шелковую шаль, золотая бахрома которой свешивалась до самого пола. Просвечивая сквозь тонкую ткань, горели волшебные рубины на ее полуобнаженной груди, а полупрозрачные шальвары в «гаремном» стиле туманным облаком клубились вокруг мускулистых и волосатых ног.
Пока они в тоске и печали думали, на всякий случай объясню, почему у них такие странные имена. Хотя, возможно, вы уже и сами догадались. Это была особая искусствоведческая традиция. Когда кто‑то из сотрудников кафедры защищал магистерскую диссертацию по какому‑то автору, то отныне этот сотрудник именовался соответствующим именем. Защитив докторскую, он получал отчество по тому же принципу. Например, старейшего преподавателя кафедры Гомера Гесиодовича на самом деле звали Евграфием Подзаборовым, но магистерская у него была по Гомеру, а докторская – по Гесиоду. Вот и заведующий кафедрой Амадей Гофманович был урожденным Елистратом Марфушкиным, о чем ни один из молодых сотрудников кафедры не знал, а старые давно забыли. Но вернемся на заседание.
– «О времена, о нравы», – с горечью процитировал Горация Гораций Вергильевич, на что Вильям Шекспирович немедленно откликнулся не менее заезженной цитатой из Шекспира:
– «Весь мир театр. И люди в нём актёры…»
– Ну и что вы конкретно предлагаете, – вдруг заинтересовался заместитель заведующего, ведущий специалист академии по теории литературы, Данте Лотманович, – заставить их спектакли по сюжетам книг разыгрывать, что ли?
– Зачем же спектакли, – отозвался Кришна Ашвагхокович, доселе молча левитировавший в позе лежачего йога под потолком кафедры, – уже давным‑давно Кришна сказал Арджуне:

Как в этом теле сменяется детство на юность,
зрелось и старость,
Так воплощённый сменяет тела; мудрец не
смущается этим…
Эти тела преходящи; именуется вечным
носитель тела…

– Конгениально! – после длительного молчания дружно отреагировала преподавательская масса. – Заставить их проживать жизнь литературных героев!
– В этом что‑то есть! – медленно произнес Данте Лотманович. – Если использовать семиотический треугольник и поменять местами знак и его денотат, а сам треугольник поместить в герменевтический круг… Тогда с теоретической точки зрения… – и он замолчал, выжидающе уставившись на заведующего. Не то чтобы он ждал, что Амадей поймет, о чем он говорил, и оценит идею, но… Привычки, приобретенные в молодости, так просто не изживаются. И дисциплина в крови заставила бывшего гардемарина и бывшего боевого мага, а ныне – литературоведа, ждать, что скажет начальник.
И в этот момент Амадей Гофманович вдруг разверз уста и с непривычной для него решительностью произнес:
– Да! И волшебная сила искусства сделает литературу действительно школой жизни!
Остальное было делом техники, правда, есть еще технология процесса, а она была отработана не сразу.

Итак, книги, отобранные для экзамена, сжигают в специальном котле, точнее котлах. В каждом котле книги только одного жанра. Смешение жанров – это дурной вкус, дружно и с самого начала заявили все литературоведы.
Но чистота жанра – это еще не все! Рассмотрим следующую стадию процесса. Пепел, полученный от сожжения книги, необходимо в чем‑то развести. Чай, кофе, компот и аналогичные напитки не годятся, так как от них в тексте остаются пятна и даже инородные вкрапления. И вообще, Амадей Гофманович с самого начала заявил, что не потерпит ничего, загрязняющего чистоту классики.
Предложенное младшими преподавателями (по инициативе студентов) решение – разводить пепел в спирте – было отвергнуто из педагогических соображений, потому что вело бы к спаиванию студентов. А им спиваться еще рано. Пробовали разводить в живой, мертвой и бутылочной воде «Шишкин лес», но пепел там плохо растворялся. В конце концов, остановились на царской водке. Она, несмотря на свое сакраментальное название, ничего спиртного не содержит, это всего лишь убийственная смесь азотной (три части) и соляной (одна часть) кислоты, в которой растворяется не только любой пепел, но и все металлы, кроме золота. Поэтому и котлы для раствора пришлось использовать золотые.
Итак, роман сожгли, а пепел развели в жидкости. Теперь полученный состав необходимо немного поварить (не доводя до кипения), чтобы пепел окончательно растворился, и остудить. Кипятить ни в коем случае нельзя! При первых попытках книговарения состав как‑то довели до кипения, и в результате из книги «Тайфуны с ласковыми именами» Б. Райнова, взятой наугад с полки для проведения эксперимента, вырвался целый ураган, он же тайфун. Его потом по всей академии ловили студенты с сачками и спасатели с сетями, и все равно не поймали, а лишь загнали в угол, что вынудило его пойти на переговоры. Но даже самому ректору не удалось уговорить его вернуться на место.
Тайфун‑Ураган выдвинул неопровержимый довод, заявив, что на самом деле он из реальной жизни и мужского пола. Писатель же Богомил Райнов, мало того, что обманом его заманил и поместил в свой роман, еще и обозвал женским именем. И вообще без него в книге обойдутся: на всех собранных там женщин вполне хватает одного главного героя. Помимо этого Ураган что‑то еще шепнул ректору на ухо, на что ректор понимающе кивнул головой.
Приведенные доводы сочли убедительными, но поскольку выпустить Ураган на волю было бы преступлением против человечества, то пришлось беглеца зачислить в штат академии. Правда, со значительным понижением, то есть на должность Ветра, и за счет ставки с кафедры литературы. (Амадей Гофманович этому не обрадовался, но два года безмолвно терпел бездельника и наконец не выдержал: объявил конкурс на лучшее использование Ветра в учебном процессе.) С тех пор все тщательно следят, чтобы состав не закипал. Тем более что при нагревании царской водки из котла начинает валить столб ядовитого желто‑рыжего дыма, называемый «лисий хвост», как грустно сообщил доцент с кафедры алхимии, присутствующий при очередном опыте. И чтобы до этого дело не доходило, назначаются специальные дежурные.
Однако после случая с Ураганом завкафедрой трансмутаций Алмаз Золотцев на заседании Ученого совета выразил серьезные сомнения в допустимости такого эксперимента в целом. Потому как если из литературы в жизнь будет что‑то периодически прорываться, то и литература может стать беднее, а главное, еще неизвестно, что однажды вырвется.
– Вспомните, сколько жутких монстров водится в литературе, – с пафосом провозгласил он, – чудовище Франкенштейна, Серый Волк, вампиры и оборотни, Чужие и Колобки всякие!
Однако на эксперимент к этому времени было потрачено уже столько средств и времени, что прерывать его было жалко. А потом, всем было любопытно, что в результате получится. Поэтому Ученый совет большинством голосов инициативу кафедры литературы поддержал.
Количество совместно сжигаемых книг почему‑то не может превышать дюжины. Если их больше, то происходят странные вещи: коварные графы и виконты в пышных париках и со шпагами на боку соблазняют невинных девиц, витающих в облаках, прямо на креслах самолетов, а сыщики гоняются за преступниками, удирающими на «мерседесах», верхом на диких мустангах, и то с автоматом Калашникова, то с сюрикенами в зубах.
Но почему же двенадцать книг не перемешиваются? На эту тему срочно готовятся две кандидатские и одна докторская диссертации, каждая из которых предлагает свое объяснение по поводу открытого «закона дюжины». Но в чем они все сходятся, так это в том, что каждое литературное произведение – это самостоятельный мир. А классика на то и классика, чтобы сохранять свою самобытность в любых условиях и даже в одном котле с другими. Поэтому если варятся классические произведения только одного жанра, и их не больше двенадцати, и если не доводить до кипения, то, согласно расчетам, перемешиваться они никак не должны. И действительно, до сих пор не перемешивались.

Уж полночь близится

Студенческая компания, состоящая из трёх коней, кучера и двух блондинок, платиновой и золотой, отправилась в путь, рванув с места и постепенно увеличивая скорость. Виола, облаченная в ливрею, получила от Щуки умение лихо щелкать в воздухе кнутом, угрожающие звуки которого заставляли коней налегать на постромки – в тщетном усилии убраться подальше от столь опасного соседства.
Золушка выглянула в окно и, поглядев назад, еще раз помахала рукой на прощание Щуке, голова которой высунулась из пруда, чтобы проконтролировать процесс торжественного отбытия. Затем девушка перевела взор вдаль – по ходу движения – и тяжело вздохнула: впереди маячило спасение. Точнее, полная тьма с надеждой на оное. «Но если верить Щуке… А, собственно, почему ей нельзя верить? После всего, что она для нас сделала? И мы  для нее сделали?»
Откинувшись на мягкую спинку кареты, обитую бархатом, Золушка‑Ланка расправила складки своего пышного бального платья, чтобы они ровнее ниспадали вниз к стеклянным резным туфелькам. Затем она покрутила ножкой, любуясь на фантастический узор, покрывающий стеклянную поверхность, и пожалела, что на него сейчас не падает свет, а то бы он заиграл, отбрасывая разноцветные лучи. «И ничем они не хуже хрустальных!» – решила она, пряча ножку под юбку и искоса поглядывая на свою соседку. Белоснежка сидела, повесив голову, сгорбившись и даже закрыв глаза – запредельно грустная и печальная. Убедившись, что пока ее вмешательство не требуется, Ланка вздохнула, уставилась прямо перед собой и слегка прикрыла глаза, припоминая события прошедшего дня и пытаясь навести порядок в своих мыслях, которые скакали сейчас в голове как обезумевшие зайцы.

«И все‑таки правильно мы поступили или нет? – опять, уже в который раз, спросила себя Ланка, кусая губы. – Наши, может быть, остаются здесь, в литературе, а мы едем к Двери на выход…»
– Их тут нет и вытаскивать не надо. А он и так спасется! – загадочно, но совершенно категорично заявила Щука, ударив хвостом по воде, так что круги по ней стремительно побежали в разные стороны. Достигнув ближайшего берега, волна докатилась до босых ног Триады, слегка замочив их. Впрочем, они и без того были мокрыми. – А задержитесь – сами пропадете! Так что, езжайте с Богом! – и в ответ на мрачный, насупленный взор Виктора добавила, судорожно глотнув воздух: – Чем смогу, помогу! Вы же меня спасли, а я добро не забываю! Хотя мне еще моего дурака Емелю вытаскивать надобно! Нашел же с кем связаться! – судорожно вздохнула она.
Трудно не верить тому, кто с жаром уверяет: ты его спас. Но как это происходило, для каждого из студентов оставалось загадкой. Поэтому, когда Щука, в первый раз появившись на поверхности пруда, прошамкала: «Спасители мои!» – все недоуменно переглянулись, Виола удивленно задрала хвост и гавкнула, а Ланка взмахнула крыльями, Мигель наклонил голову с рогами, а Санчес почесал в затылке задней правой рукой.
– Забыли! Беда‑то какая! – огорченно всплеснула плавниками Щука и глубоко нырнула. Вынырнув, она продолжила: – Ну, точно! Пыльным мешком стукнутые! – замолчав, она стремительно нарезала несколько кругов по воде и, наконец, остановилась:
– Вы, вот что. Сядайте в кружок и вспоминайте. Надобно, чтобы сами вспомнили. А я вам помогать стану.
Недоумевая, студенты переглянулись. После мгновенных раздумий Виктор процедил сквозь зубы: «Пожалуй, стоит!» – и начал усаживаться на землю. Но Щука его остановила:
– В воде садитесь! Я на берег не полезу!
Ланка искоса глянула на Санчеса, а Виола в упор на Мигеля. После чего все, кроме Белоснежки, продолжавшей смотреть себе под ноги, дружно уставились на Триаду. Тот кивнул и начал раздеваться, хотя и непонятно зачем, поскольку был насквозь мокрый.
– Заодно и помоемся! – бодро сообщил Мигель, расстегивая пуговицу на рубашке. Белоснежка категорически отказалась раздеваться и, глядя под ноги, тихим бесцветным голосом заявила:
– Я не буду! Я в воду так зайду!
Виктор пожал плечами и, шагнув воду, обрадовал народ:
– Вода теплая!
Такое совещание они проводили впервые в жизни: усевшись в круг – парни подальше, на глубине, девушки – на более мелком месте, но так, что из воды торчали только их головы.
– Сидите смирно! – предупредила Щука и пошла кружить вокруг них, время от времени шлепая то одного, то другого студента хвостом по спине, а то и по голове. При каждом шлепке облик сидящего слегка расплывался и менялся. И наконец они все увидели настоящих друг друга: у Мигеля исчезли с головы рога, у Виолы – собачьи лапы и хвост, у Ланки – крылья, а у Санчеса вторая пара рук.
– Вот! Все, что могла – сделала, – устало произнесла Щука, проскочив в центр круга и озабоченно уставившись на Белоснежку, так ничуть и не изменившуюся: какой была, такой и осталась. – Теперь давайте припоминайте!
И они начали. Как выяснилось, у каждого в голове остался только какой‑то фрагмент событий. Санчес помнил, как на трамвае № 11 они доехали до конечной остановки у Шереметьевского дворца и шли мимо пруда к Останкинской башне. А в воде бултыхались с сетью в руках подозрительные мужики, похожие не то на пиратов, не то на современных бандитов. Виола уверяла, что помнит Щуку, метавшуюся между загонщиками.
Мигель, одной рукой потирая лоб, а другой – почесав под водой колено, припомнил, как Виктор, использовав магическую удочку, вытащил Щуку из воды, после чего взял ее под мышку. И как с другой стороны пруда какой‑то тип на деревянной ноге махал в воздухе костылем и кричал: «Пиастры! Пиастры!».
– Это я тоже помню! – радостно завопил Санчес, подскочив на месте и тут же ухнув под воду с головой. Вылез он, отфыркиваясь и отплевываясь, поскольку нырнул, не успев закрыть рот.
– Не перебивай! – сердито заметил Виктор.
И Мигель продолжил:
– И тут они как полезут к нам! А мы – дёру, к Останкинской башне. А они – за нами. А мы в лифт и вверх. А больше ничего… – растерянно закончил он. И все уставились на Ланку, кажется, наступила ее очередь.
– Рыцарь в черных доспехах и… пожар, – доложила она. – Больше ничего. Вить, а ты?
– А я – вообще ничего! – с досадой ответил тот и выжидающе уставился на Белоснежку.
– Нет! – отчаянно замотала та головой. – Я тоже ничего такого не помню!
Пристально на нее глядевшая Щука непонятно хмыкнула и вылетела из круга, по пути шлепнув хвостом по бледной физиономии Белоснежки.
– Ой! – воскликнула та и закрыла лицо руками. Когда же она их опустила, все увидели, что ее лицо порозовело. Больше никаких изменений, по крайней мере видимых, не было. Тут Белоснежка как‑то странно дернулась и опустила руки в воду, проделав ими какое‑то движение, что‑то нашаривая внизу перед собой. И окаменела. Но тут всем стало не до нее: разом закрылись все глаза, и Мигель первым заорал:
– Я все вспомнил!
– И я! И я! И я! – наперебой завопили остальные.
Но, разумеется, они вспомнили только то, чему сами были свидетелями и участниками, поэтому тут требуются некоторые дополнения, позволяющие восстановить всю картину случившегося.

Полтора десятка здоровенных – полуодетых, почти раздетых и совсем голых – мужиков с автоматами в руках, а некоторые – с увесистыми золотыми цепями на бычьих шеях, набились в лифт. Только один из них был с пистолем в руках и абордажной саблей в зубах, правда, саблю ему из зубов выбили, поскольку в лифте было довольно тесно, а сабля острая – можно порезаться. Лысый Педро угрожающе засопел, но ничего не сказал, поскольку в этот момент двери лифта захлопнулись, и кабина стремительно пошла вверх. Сказать по правде, пирату стало страшно. Никогда, ни в одной самой кровавй схватке он ничего не боялся и с криком «Каррамба!» или «Тысяча чертей!» лез в самую гущу. Не боялся он и в бурю подниматься на самую высокую мачту, когда корабль кренился так, что мачта то наклонялась до самой воды, то возносилась к небу. Но в этой маленькой движущейся комнате ему стало не по себе и даже слегка замутило.
Уроженец острова Ямайка, пятый представитель славной и известной пиратско‑флибустьерской династии, Лысый Педро всю свою предыдущую жизнь провел в романах о семнадцатом веке. С кем он только не бороздил волны Карибского моря! Плавал с самыми знаменитыми капитанами: с Морганом, Билли Бонсом… Бладом, доном Альваресом и другими. У доном Альвареса он даже дослужился до боцмана. Но за всю его бурную и насыщенную драматическим событиями жизнь такого с ним еще не случалось. Однако, видя, что его новые компаньоны сохраняют полное спокойствие, он лишь крякнул и промолчал, удобнее перехватывая пистоль. Ни наклониться за саблей, ни поправить красную косынку, неудобно сползшую сейчас на левое ухо, он в этой тесноте так и не решился.
– Ну, мы их ща! – нетерпеливо пробормотал хриплым голосом его сосед, переминаясь с ноги на ногу.
– Чур, блондинистая девка моя! – донеслось из угла.
– Главное – Щука! – строгим голосом произнес командир и угрожающе засопел. – А остальное все – потом!
– А мне для этого самого Щука и не нужна! – важно заявил тот же голос из угла. И все дружно, хотя несколько нервно, заржали.
– Не, вы все‑таки повнимательней, братва! – опять выступил командир, перебивая хохот. – Видели, как они дерутся? Звери!
– Это точно! – поддержал его бандит, стоящий у самой двери. – Коляну брунетка в штанах по яйцам заехала, когда он пытался ее схватить… И увернуться не успел…
– Ништяк! – решительно заявил его сосед и погладил свой автомат. – Мужиков перестреляем, а с бабами разберемся!
И опять раздалось дружное, но теперь более спокойное ржание. У Лысого Педро от этого разговора несколько отлегло от сердца: если никто о движущейся комнате даже не упоминает, значит, в этих местах данное дело обычное и ничуть не опасное. Но все‑таки он несколько пожалел, что оторвался от своих и решил больше вперед не лезть.
– И со стрельбой осторожней! – после некоторых размышлений распорядился командир. – Чтобы, значит, в Щуку не попасть и короткое замыкание не сделать!
– В Щуке? – серьезно спросил кто‑то. – Она что, на чипах?
– …твой на чипах, а задница на транзисторах! – заорал выведенный из себя командир. – Тут на башне вокруг аппаратура разная! Понял, козел? Замкнет и электричество вырубится. Тогда топай вниз с самого верха пешедралом!

Лифт с бандитами только начинал свое движение, когда наши герои уже достигли смотровой площадки. К счастью, она была совершенно пустой. Они бросились бежать, поглядывая в громадные окна. Ланка, зациклившаяся на своей идее, пыталась найти дом Золушки и потому время от времени останавливалась и всматривалась в раскинувший внизу район Москвы в границах туманных стен. Увы, ничего сказочного ее глаза не отмечали, а сердце молчало. Виола бежала рядом с ней, но чаще посматривала на подругу, чем вниз и в стороны. Она просто не знала, что искать. Следом за ней мчался Санчес, тащивший за руку Белоснежку. Та временами всхлипывала, но мчалась шустро, энергично размахивая свободной рукой. И уже за ними – в арьергарде – двигались Мигель и Виктор с Щукой под мышкой.
Щука тяжело дышала и молчала. Виктор часто останавливался, чтобы вглядеться в окружающий мир, и все больше мрачнел, не находя там ничего хорошего. Стена густого тумана ограничивала небольшую территорию. Единственное счастливое обстоятельство: вверху было чистое небо. И он все чаще задирал голову и все внимательнее вглядывался в радиоволны, исходящие от передатчика на вершине башни.
– Есть! – вдруг воскликнул он, резко остановившись. – Поймал картинку! Какая‑то трансляция идет!
Услышав крик, опередившие его друзья затормозили и развернулись.
– Открывай! Воплощай! Пробивай ход! – разноголосо, но дружно завопили они.
– Подождите, разобраться же надо – что это! В такую рань обычно новости гонят. Под бомбежку попадем или на стол к президенту свалимся…
– Хоть на голову! – гаркнул Мигель. – Бандиты сейчас подъедут! Открывай и сматываемся отсюда!
И Виктор послушался. Но не того, кого надо. Лучше бы он прислушался к внутреннему голосу, который многозначительно молчал в это время.
Проход открылся легко. Голубой овал проступил сначала как едва заметный контур, а затем воздух внутри него заколебался и образовал тонкую, слегка блестящую и колышущуюся пленку. Наконец ее колебания упокоились, и она застыла, как натянутый шелк. Чтобы войти внутрь, пленку следовало разорвать, а при форсированном открытии прохода она отличалась особой прочностью. «Если сразу не поддастся, надо будет…» – подумал Виктор, делая к ней рывок, но додумать не успел, потому что опоздал: что‑то узкое и острое ударило пленку изнутри, и она с негромким хлопком лопнула. Все усилия оказались напрасными: проход такого рода всегда односторонний, и если из него кто‑то выйдет, то никто уже не войдет. Из овала высунулась сначала палка с железным наконечником («Копье!» – первым сообразил Санчес), а затем лошадиная голова.
Рыцарь в черных доспехах и на вороном коне был невелик размерами – не больше настоящего. Но почему‑то места на площадке он занял очень много. Особенно когда его конь встал на дыбы, и копыта нависли над смотровым окном.
– Пробьет стекло! – охнула Виола.
Но конь окно не пробил, во всяком случае – не до конца, хотя его копыта слегка увязли в стеклянном крошеве. Рыцарь умело осадил коня и внимательно огляделся вокруг, оценивая ситуацию. Развернув коня, он опустил копье и ринулся на Виктора – как самого большого среди присутствующих. Места для разгона было маловато, но ему хватило. Видно, это был очень опытный и умелый воин. Но места хватило и Виктору, чтобы увернуться. Но тут же к рыцарю подскочила Виола и, зачем‑то размахивая руками, закричала:
– Прекрасный сэр! Здесь все хорошие! Но за нами гонятся террористы! Помогите нам! Спасите!
Джинсы, плотно облегающие Виолу ниже талии, сделали то, что не удалось бы целой армии врагов и даже полукилометровой высоте. Рыцарь замер. Взор его, не отрываясь, несколько раз прошел от тонкой талии к плавно расширяющимся бедрам, а потом по их сужению к ногам и еще ниже – по самим ножкам, сверху плотно облегаемым джинсами, а начиная с колен, видимыми в натуре, благодаря разрезу в штанинах. Обозрев изящные щиколотки, глаза его начали медленное скольжение в обратном направлении: вверх до талии, сморгнув на сакраментальном месте. В третий раз он поднялся выше – до уровня груди, где и застыл. А грудь у Виолы была небольшая, но весьма красивой формы. Естественно, что вырез в майке был не маленьким, открывая смугло‑золотистые плечи и верхнюю часть груди. Лифчика она, как и многие современные девушки, не носила, и сквозь тонкую трикотажную ткань много чего просвечивало… убийственного для средневековой души.
И пока эта душа пребывала в растерянности, тело начало наливаться кровью. Я имею в виду, что лицо рыцаря, не закрытое забралом шлема, стало неудержимо краснеть. Все остальное было закрыто доспехами, и о нем я ничего сказать не могу.
К счастью, Ланка быстро сообразила, что происходит. Схватив Белоснежку за руку, она бросилась к Виоле, загородив ее. Платье Белоснежки доходило почти до земли, а платье самой Ланки – до щиколоток. Именно на них задержался теперь взор рыцаря прежде, чем подняться выше. Вполне консервативный, наглухо закрывающий все тело наряд Золушки на Ланке позволил ему прийти в себя настолько, чтобы глухим, запинающимся голосом прошептать:
– Леди?
– Да, да! – заявила Ланка. – Мы действительно нуждаемся в вашей помощи, благородный сэр! За нами гонятся бандиты и наемные убийцы! А мы от них спасаемся. Моя же подруга вынуждена была переодеться в мужскую одежду, чтобы… э‑э‑э… ее не узнали враги!
Наверно, в песнях менестрелей и трубадуров такие истории встречались – с переодеванием героинь в мужской наряд. Поэтому рыцарь немного пришел в себя, хотя и не совсем. А то сумел бы сообразить, что такая  одежда никакой женщине не позволит скрыть от мужчин свою истинную природу.
В этот миг очень вовремя подъехал лифт, и толпа мужиков, вывалившихся из него и размахивающих палками, была так похожа на бандитов, что рыцарю стало не до раздумий. Он бросился в бой, защищая прекрасных дам и невинных девиц, ибо все три были, несомненно, прекрасны, а остальное не так уж и важно в данный момент.
Не сплоховал и Виктор, который мгновенным движением рук ликвидировал пули в бандитских автоматах, низведя их до уровня дубинок.
Но до чего же хорош был рыцарь! Он и один бы справился с этими разбойниками с большой дороги, которых прекрасная леди в мужских штанах… О‑о‑о!.. почему‑то назвала непонятным, но опасно звучащим словом «террористы».
Естественно, и наши герои внесли свою лепту в битву над облаками. Вскоре половина врагов уже упаднически стонала или безмолвно валялась на полу. Еще трое в это время с громкими криками летели вниз – вдоль башни, выброшенные туда сквозь стены смотровой площадки. И никто не виноват, что стены оказались такими проницаемыми. В конце‑то концов, это была литературная действительность, а ни в одном романе они не описаны, а потому и не стабилизированы до настоящей крепости. Разобраться с оставшимися труда не составляло. И только один бандит, а точнее – пират, оставался еще на ногах. Но его никто не видел, поскольку с самого начала драки он, отведя себе роль стратегического резерва, спрятался за дверь, откуда время от времени незаметно выглядывал.

Рыцарь соскочил с коня и бросился поднимать с пола лежащую Ланку, которой в конце битвы досталась пара тумаков, сваливших её с ног. При этом он очень старался оторвать взор от Виолы, как раз в это время нагнувшейся к Санчесу, лежавшему на спине с ногами, переплетенными в какой‑то странной позе. Виола при этом так нагнулась, что вырез ее майки открыл еще больше, чем ранее… О‑о‑о!
– Да нет, я ничего, – тяжело дыша, сообщил Санчес, расплел ноги и немного ими подрыгал, проверяя, как с ними обстоят дела.
Мигель кончил потирать ребра справа, куда пришелся болезненный удар прикладом автомата, и включил мотор, проверяя его исправность. Его волновало, не погнулись ли лопасти пропеллера при падении на спину. Белоснежка с удивлением смотрела на свою изящную правую ручку, неожиданный (для бандита и нее самой) хук которой отправил одного из здоровенных обидчиков сквозь стену в дальний полет. Щука лежала у стены, слабо шевеля плавниками, и судорожно вздыхала. Виктор сгибал и разгибал левую руку ссадинами на костяшках и настороженно озирался вокруг, выглядывая очередные неприятности. Но их пока не было.
Значит, наступила передышка, которую можно использовать для раздумий о путях отхода. Бредовая мысль, которая еще со времен пребывания в собственной квартире регулярно его навещала, заявилась опять. Какие‑то краем уха услышанные сведения о природе магической реальности мешались в голове с квантовой теорией литературы и отрывочными сведениями по электродинамике александрийского стиха. Настойчиво лез в голову Принцип неопределенности, по которому точная фиксация координат вела к полной неясности чего‑то еще, и наоборот. «А значит, если не отличать ямба от хорея, то тогда… И что это нам дает? А вот что: определенность в одном порождает неопределенность в другом…» – мелькали в голове сумбурные мысли. Это была жуткая мешанина с непонятными последствиями, но она сулила хоть какой‑то выход, а поскольку другого не было…

Оставшись в одиночестве, наследственный пират и флибустьер благоразумно решил отступить, поскольку силы были явно не равны. Для отхода он выбрал лестницу, которую, к счастью, удалось отыскать. «Но не уходить же просто так? Даже не вступив в бой? Матушка – Большая Берта – на дне моря перевернется! Уж она‑то никогда так просто не отступала!» – и он взвел курок своего кремниевого пистоля, тщательно прицелился в Виктора и… Ба‑бах!!!
Помещение мгновенно заволокло дымом, в следующее же мгновение из стены, в которую попала пуля, посыпался сноп искр, затем что‑то зашипело, заскрежетало и заполыхал желто‑оранжевый огонь.
Башня содрогнулась от тяжелого удара – это Ветер, как раз завершивший очередной виток, всей своей массой обрушился на нее. Два окна смотровой площадки не выдержали и лопнули, засыпая осколками все внутри.
– Ой! – взвизгнула Белоснежка, которой один из осколков разрезал платье и слегка оцарапал колено.
– Батюшки мои! – прошамкала Щука. – Кровь все‑таки пролилась. Ох, Емеля, обормот, что же ты наделал!
Проносящийся по помещению Ветер радостно раздувал огонь. Оранжевые языки пламени принялись стремительно расти, а дым, сначала белый, стремительно почернел и стал заполнять все кругом.

– Бежим! – закричал Виктор, нагибаясь и поднимая с пола Щуку.
– Куда? – хриплым голосом кто‑то спросил и тут же закашлялся.
– Туда! – указал Виктор свободной рукой, а другой плотнее обхватил Щуку.
Бронзовый зал, в который рванули наши герои, спасаясь от огня и дыма, был девственно пустым.
– Рассредоточиться, – скомандовал Виктор, последним пересекая порог и закрывая за собой дверь, чтобы в зал не проникал дым. И тут же метнулся за Санчесом, ловя его за руку. – Ты куда?
– Рассредоточиваться… Ты же сам велел?
– Да не так! В образе своем, в своих персонажах! Прокручивай свои роли, чередуй их! Как тогда со Сварогом!
– Ах, так, – с умным выражением морды ответил Медведь с корзиной на спине и небольшими рожками на голове, стоявший напротив.
– Именно, – подтвердила Золушка и, смахнув крыльями буревуха клочок тумана со стола, вскочила на него и выглянула в окно. Там, прямо по воздуху, удаляясь от башни, скакал печальный рыцарь в черных доспехах и на черном коне. «Слава тебе, Ланделема! Он спасся!» – подумала она и обернулась. Рядом с ней непонятное создание с туловищем и лапами собаки, но с головой Виолы, вцепилось зубами в ногу Белоснежки, порывавшейся бежать дальше.
Зрелище было ужасным и завораживающим. Каждое мгновение кто‑то менялся. Странно и жутко было видеть, как через один облик проступал другой, чтобы смениться третьим. И даже у Виктора, который всё время оставался человеком, изменения были пугающими: откуда‑то из глубины выплывало совершенно незнакомое лицо, а фигура то вырастала, расправляя плечи, то сжималась, уменьшаясь в росте и объеме.
И лишь одна Белоснежка, окаменев, оставалась сама собой, то есть, конечно, не настоящей собой, а именно что Белоснежкой. И то – только внешне. В организме ее происходило одно‑единственное, но ужасное изменение, к счастью, совершенно незаметное для других. У нее то появлялась, то исчезала определенная деталь организма. И бедная девочка все никак не могла понять: эта деталь лишняя или, напротив, недостающая.
Туман, с трех сторон окружавший башню, куда‑то исчез, а дым настойчиво отбрасывался Ветром в противоположную от студентов сторону. При желании, которого ни у кого не было, можно было уже любоваться золотыми куполами кремлёвских соборов, а на западе, но чуть подальше, маячил шпиль Эйфелевой башни в паре с верхушкой парижского Нотр Дам, несколько южнее виднелся купол собора св. Петра, обычно находящего в Риме, а за ним, совсем уже на краю земли – клубящаяся дымом вершина Везувия или какого‑то другого вулкана, может быть, даже Фудзи.
В следующее мгновение пейзаж под башней радикально изменился. Исчезли здания телецентра, многоэтажные дома и асфальтовые улицы. Вместо них по земле раскинулась средневековая Москва с редкими домами в окружении зеленых садов и с сиянием куполов сорока сороков церквей. Однако самое неожиданное изменение состояло в том, что исчезла и сама Останкинская башня – не только с огнём и дымом пожара, но и со всеми опорами, позволяющими ей стоять на грешной земле. «Бронзовый зал» на несколько мгновений завис в воздухе, но потом исчез и он. Кроме студентов и Щуки в воздухе ничего и никого не осталось. Исчез даже Ветер, перед этим ворвавшийся в башню и сгинувший вместе с ней.

Буривух во всю махал крыльями, уцепившись клювом за край платья Белоснежки, стремительно падавшей вниз, и если и тормозя её падение, то совсем немного. Виола летела как заправский парашютист, лицом вниз, раскинув в воздухе руки и ноги и плавно вращаясь, но только зажмурив при этом глаза. Впрочем, её уже догонял Карлсон, безуспешно пытаясь схватить её то за пояс джинсов, то за руку. После очередной неудачи он всё‑таки сумел её поймать – за что удалось. Разглядев, что это нога, он одновременно хихикнул и горестно скривился, предчувствуя наземный разбор полётов, и поймал свободной рукой её вторую ногу.
Виктора, рухнувшего ниже всех и летевшего практически вертикально с Щукой под мышкой, умудрился за футболку ухватить Санчес, стремительно зашедший в пике.
– Бросай нас, хватай Белоснежку! – завопил ему Виктор, судорожно обнимая Щуку, раздувавшуюся прямо на глазах.
– А ты как? Через Сумрак сможешь?
– Нет, но меня Щука держит!
– Не волнуйся, милок, – присоединила к их диалогу свой вдруг удивительно помолодевший голос Щука, – я и его удержу, и сама не упаду. На это моего веления хватит! А куда вам, собственно, надо? – При этом она шевельнула хвостом, изменив строго вертикальное направление полета на более пологое.
– В сказку о Золушке! – слегка задыхаясь, сообщил Виктор.
– А, знаю! – спокойно ответила Щука и еще раз шевельнула хвостом, меняя направление.
Санчес, убедившись, что они действительно обойдутся без него, выполнил мёртвую петлю, оглядывая горизонт, и ринулся вверх и вправо, чтобы подхватить Белоснежку. Крепко прижав её к груди, как потерянное и обретенное сокровище, он начал полого спускаться, следуя по пути, проложенному Щукой. За ними и Карлсон с Виолой тоже изменил направление полёта. Буревух, освободившись от своей ноши, сделал круг и вдруг радостно завопил:
– Вижу! Вижу! Все за мной! – и ринулся вниз.
Поляна, на которую попали наши герои, на самом деле оказалась огородом. В этом Санчес убедился, укладывая сомлевшую Белоснежку на грядку с тыквами и обессиленно падая рядом. Одна средних размеров тыква удачно сыграла при этом для его головы роль подушки, правда, несколько жестковатой. Пропеллер Карлсона, совершивший по инерции ещё пяток оборотов перед тем, как остановиться, намотал на себя несколько длинных гороховых плетей, которые живописно раскидало поверх лежащей ничком Виолы и рухнувшего на нее Мигеля. Виктор с Щукой в руках канул прямо в пруд, из которого вылез уже в полном одиночестве, отплёвываясь и мотая головой, как собака, вытряхивающая воду из ушей.
Конечно, подготовка, которую дает своим студентам МАМа, многое значит. Но все‑таки первой пришла в себя Щука. Жизненный опыт никакие тренировки не заменят!
– Спасибо, милые! Отсюдова я уж и сама до дому доплыву, места знакомые, – прошамкала она, высовывая голову из воды. – Только вот не знаю, как вас отблагодарить‑то!
– Ну что вы, бабушка! – вежливо ответил Санчес, приподнимая голову и оглядываясь по сторонам. – Вы нам уже помогли, без вашей помощи мы бы сюда не добрались. Нам бы, собственно, Фею повидать надо. Надеемся, она поможет нам с каретой и конями.
– Знаю‑знаю я эту Фею! Да вот только вы ее, боюсь, пока не увидите, она по каким‑то важным делам путешествует. Так что здесь ее долго ждать придется, – и увидев, как разом омрачились лица ее спасителей, она быстро добавила: – Да вы не горюйте! Я и сама вам помогу. Тыкв здесь в огороде навалом – выбирайте любую, а только крыс и мышей сами наловите, мне за ними не угнаться – старая я стала…
Виола, сперва приунывшая от известия об отъезде Феи, снова воспарила духом и, улыбаясь, произнесла:
– Да мы, собственно, надеялись, что Фея наших парней в коней превратит, а меня – в кучера…
– А что, я еще и не такое могу! Помню, в молодости я как‑то поспорила с Золотой рыбкой на скатерть‑самобранку, что из Гадкого утенка настоящего лебедя сделаю… И сделала! – и вдруг, воодушевившись от воспоминания о былых подвигах, предложила Мигелю: – А хочешь, и тебя превращу?
– Нет, – дружно взревели Мигель и Санчес одновременно, – только не это!
А Виктор вежливо добавил:
– Спасибо, почему‑то не хочется!
– Ну, не хотите как хотите… Могу и конями. Только, понимаете, милые, хрустальная обувка мне не по силам – сроду хрусталя не делала. Могу только стеклянные изготовить.
– А мне это все равно, – вступила в разговор пришедшая в себя Ланка, уютно расположившаяся между двух громадных кочанов капусты и изучавшая подошву уцелевшей босоножки. – Хоть жидкокристалические, я на все согласна.
– Вот оно, молодо‑зелено! – с укоризной ответила Щука. – Нешто такие сгодятся? Жидкие‑то они с ног стекут, а кристаллические – твои ножки белые порежут. Нет, сделаю я их стеклянные, изнутри гладенькие, а сверху – резные!.. Только вишь, в чем дело‑то… Будь они настоящие, хрустальные, они бы и после полуночи такими же оставались. А так – не знаю… Из оптического стекла, что ли, сделать?
Ланка ничего не ответила. Она пристально смотрела вверх на падающую оттуда черную тучу.
– Это что? – каким‑то осипшим голосом вдруг спросила она.
– Бежим! – закричал Виктор. Но было поздно. Туча, состоящая из пепла и дыма, рухнула на них. И все исчезло.

– И в следующее мгновение, которое я помню, я уже был здесь, и вы все тоже, – подвел итоги своих воспоминаний Виктор.
– Угу, – поддержал его Санчес.
Остальные молча кивнули, подтверждая, что с ними произошло примерно то же.
Ничего не сказала и Белоснежка. Более того, она крепко сжала губы, показывая, что ничего объяснять и не собирается. Несколько мгновений пристально на нее посмотрев, Виктор решил не настаивать. Он уже давно усомнился в том, что Белоснежка – просто студентка, «проросшая» на экзамене. С ней явно что‑то было нечисто. Но разбираться с этим некогда, да и условий подходящих нет. Поэтому, осторожно за ней наблюдая, он уже давно решил ни в коем случае на нее не давить и по возможности ни на чем не настаивать. Главное – чтобы не мешала. А там… выберемся – разберемся!
И потому он предложил перейти к следующему вопросу повестки дня: что делать?
Ланка немедленно вспомнила, что в «Золушку» они стремились для того, чтобы оттуда ехать к Двери в волшебной карете. И Щука им обещала превратить их в кого надо. Виола, которая к этому моменту успела умыться, и, бросив вопросительный взгляд на Ланку, по ее утвердительному кивку поняла, что вся грязь с лица смыта, нашла взором Щуку и вежливо поинтересовалась:
– А теперь нам можно на берег?
– А нешто ж нельзя? – удивилась та.
И Виола поднялась из воды, как Афродита из пены морской.
Надев на себя сухую одежду, все почувствовали себя лучше. Кроме Белоснежки. Та, отойдя в сторону, лишь немного отжала подол платья и сейчас дрожала на холодном ветру.
Но тут Щука, плавающая у бережка, непонятно кому сказала:
– Еще чего! – и шлепнула по воде хвостом. Платье сразу стало сухим и чистым.
– Спасибо! – пролепетала девушка, с благодарностью глядя на Щуку и зачем‑то засовывая руку в карман платья.
И тут же вскричала:
– Ой! Я что‑то нашла! – и, вытащив руку, медленно разжала ладонь. В самом ее центре лежало тыквенное семечко.
– Ура! Есть карета! Мы поедем, мы помчимся! – завопил Мигель. – Сейчас прорастим ее – и вперед.
Виктор, прищурившись, перевел взгляд с Мигеля на семечко на ладони Белоснежки.
– И откуда оно взялось?
Та задумалась и вдруг радостно затараторила:
– С огорода Золушки! Я там на тыкву упала и ее разбила. Наверно, оно к руке прилипло!
Виктор ничего не сказал, но опустил глаза к земле, боясь взглядом выдать свою растерянность. Происходящее все больше и больше ему не нравилось. Мешанина между литературными мирами все усиливалась. Ланка в это время уже встала на колени и копала в земле ямку, готовя место для посадки. А Виола приплясывала рядом и давала указания:
– Глубже копай! Землю разрыхляй!

Пока росла и поспевала тыква, а это заняло значительную часть дня, в маленьком, но тесно сплоченном коллективе шла бурная дискуссия: уходить и спасаться самим или все же попытаться поискать остальных. Вот тогда‑то Щука, все время плескавшаяся неподалеку, и заявила:
– Их тут нет и вытаскивать не надо. А он и так спасется! – и разъяснять свои слова категорически отказалась, глубоко нырнув.
«А Триада сурово хмурился, – продолжала вспоминать Ланка, сидя в карете, – и не отходил от Белоснежки. Ну, после всего случившегося это‑то понятно, но почему он все время мрачный? И нерешительный… Совсем на себя не похож. И все время молчал, пока мы обсуждали – уходить или оставаться? Настоял на уходе, но даже никаких своих аргументов не привел… Ну, конечно, Санчес прав. У Спасателей больше возможностей и найти их, и вытащить. Но и Мигель прав, как‑никак, но если их извлекут Спасатели, экзамен точно не засчитают. С другой стороны, Виола тоже дело говорила: эта путаница – явно не наша вина…»
Конца раздумьям не предвиделся. Золушка‑Ланка потянулась и попыталась поудобнее устроиться на сиденье. Слегка повернув голову влево, златовласая красавица с сапфировыми глазами стала вглядываться в окрестности. Впрочем, из‑за темноты там ничего особо не было видно: лишь размытые тени деревьев проносились на ходу, да изредка, почти у самого горизонта, мелькали огоньки далеких деревень. Одно их скопление было таким большим, что походило уже на город. В свете луны хорошо была видна остроугольная крыша стоящего рядом дворца с тремя башенками: две по краям, а одна – в центре. Во всех их окнах горел свет. В какой‑то миг Ланке даже показалось, что она услышала звуки далекой музыки, но столь мимолетные, что никакой уверенности у нее в этом не было. «Праздник у них там, что ли?» – лениво мелькнула мысль, но быстро исчезла: думать о чем‑то постороннем не хотелось, да и сил не было.
Карета ехала довольно быстро, и трясло в ней неимоверно. На выбоинах зубы Ланки и Белоснежки то дружно клацали, то начинали выбивать дробь. Но затем карета выехала на более ровную, мощеную дорогу. И здесь Виола взяла реванш за все свои прошлые обиды. Кнут так и вился над конскими спинами, подгоняя и без того рванувших со всех сил коней. Правда, к чести кучера, надо сказать, что пугать‑то она пугала, но бить пока всё‑таки не била. Тройка почти летела, стелясь над дорогой, казалось, еще немного, и она превратится в птицу и взлетит в облака. И лучше бы она это сделала. Потому что дальше пошли такие ухабы и рытвины, что ездить на полной скорости по ним могли только самоубийцы.
Поэтому в особо опасных местах над спиной левого пристяжного возникали лопасти пропеллера, рассекающие воздух и позволяющие не приземляться в яму, а взлетать над ней. Правый же, не мудрствуя лукаво, время от времени подпрыгивал в воздух, выполняя не то большой батман, не то ещё какую‑то премудрость классического балета. А бедный коренник при виде всего этого безобразия под ногами лишь давил в себе желание нырнуть в Сумрак, при этом он не мог даже стиснуть зубы, потому что для этого пришлось бы закусить удила.
Завидев впереди по своей стороне дороги очередную жуткую яму, правый конь, бывший когда‑то Санчесом, взвился в воздух, в одном могучем прыжке преодолевая опасное место и помогая тем самым перебраться через него Виктору. Но что дозволено Юпитеру, не позволяется быку. Поэтому тяжёлая карета, обладающая плавучестью и летучестью топора, с разгона ухнула обоими правыми колесами в глубокую рытвину, и весь экипаж опасно накренился, ложась почти на бок. Виола завизжала и, выронив кнут, схватилась обеими руками за облучок. Ланка, сидевшая в карете слева, свалилась на Белоснежку. Но та, упав на стенку кареты, не растерялась, а успела схватить подругу за талию, спасая её от весьма вероятных травм и ушибов.
Луна вовсю светила, ничего не скрывая – в том числе многочисленные ухабы и рытвины на дороге. Но девушки уже не обращали на них внимания, привычно придерживаясь за края окон при взлетах и падениях.
– Успеем ли до полуночи? – тревожно спросила Белоснежка. На что вторая (в бальном платье) резонно ответила:
– Откуда мне знать, у меня часов нет!
Действительно, во времена Золушки ни карманных, ни наручных часов еще не существовало, поэтому ее наряд их не предусматривал. Часики же, которые когда‑то были на руке у Ланки, теперь представляли собой изящный платиновый браслет со скромными вставками из бриллиантов и сапфиров – под цвет ее глаз. По стилю он хорошо сочетался с каблуками резных стеклянных туфелек, торчавших у Золушки из карманов.
– Виола! – завопила Ланка, опасно высовываясь из окна. – Виола! Сколько времени?
Но у кучера часов тоже не оказалось. Они каким‑то чудом сохранились только у Виктора – в качестве нароста на левом переднем копыте. Однако на полном ходу он не мог так наклонить голову, чтобы разглядеть циферблат. Тем более что луна опять спряталась за облако и стало совсем темно.
Но сколько бы ни было времени, кони скакать быстрее уже не могли – и так мчались на пределе. Дорога начала плавно поворачивать направо, на что кучер сразу и умело отреагировал. Впрочем, кони это и сами видели, и в указаниях не нуждались. Вскоре их окружная дорога должна была слиться с основной. Об этом свидетельствовал светящийся указатель дорожного движения «Пересечение с главной дорогой», подвешенный на придорожной сосне. К сожалению, на светофоре, стоящем на перекрестке, горел красный свет. Точнее, это были даже два красных огня, расположенных параллельно на одной высоте на расстоянии полуметра друг от друга.
Виола не стала тормозить, поскольку на главной дороге не было видно и слышно никакого транспорта. Кони ее в этом поддержали. Конечно, со своей точки зрения они были правы. Но светофор так не считал.
– Стойте! – закричал он и большими прыжками кинулся за ними. – Стойте, подождите! Сидит девица в темнице, и все без одежек… разгадать надо!
Мигель первым понял, чего от них хочет светофор.
– Жмем! – из последних сил прохрипел он. – Это Сфинкс!
И они поднажали… Так, будто у них было не три лошадиные силы, а шесть. Ну по крайней мере пять. Виола без колебаний обожгла кнутом конский круп слева, затем в центре, справа и опять слева… Поднажали так, что даже оторвались от Сфинкса, оставившего далеко позади. Из‑под копыт летели искры, комья земли и камни. Одни камень с размaxу стукнул о нарост на левом копыте центрового. Ух! Это был роковой удар. И часы начали отбивать полночь.
С двенадцатым ударом произошло то, что и должно было случиться. Кони мгновенно уменьшились до размеров мышей, но в следующий же момент обрели человеческий вид и габариты. По инерции они пробежали еще несколько метров на четырех конечностях. Но тут Мигель и Санчес автоматически взвились в воздух, а Виктор, несколько раз перекувырнувшись, покатился по земле. Виола, успевшая соскочить со стремительно уменьшавшегося облучка, удачно приземлилась на дорогу на четвереньки.
– Помогите! – раздался вопль на два голоса из тыквы странной формы, валявшейся на земле. А земля при этом ритмично сотрясалась от прыжков гранитной туши Сфинкса.
Тыква наконец поддалась дружным усилиям изнутри и снаружи и развалилась на куски, выпустив Белоснежку и Ланку с налипшими на них тыквенными семечками.
Дальше все действовали автоматически. Санчес обнял Белоснежку и, тяжело дыша, поднялся с ней в воздух. Рядом с ними парил буревух, судорожно ухвативший правой лапой стеклянный башмачок, а левой – кусок тыквы. Мигель, лопасти мотора которого бешено вращались, уже поднимался ввысь, крепко прижимая к груди ноги Виолы и подметая дорогу ее волосами. Руки она сложила на груди.
Дверь уже была видна, она гостеприимно светилась и звала. И они помчались к ней.
А Сфинкс был совсем близко.

Finita la comedia

Два года назад, когда только начинались экзамены с погружением в литературную действительность, студенты возвращались прямо туда, откуда уходили: в кресло на кафедре. Но после первой же сессии координаты выхода были изменены. Теперь вернувшийся оказывался в особой Камере перехода – с мягкими, обитыми войлоком стенами и жёсткими медицинскими кушетками, металлические ножки которых были надежно привинчены к полу. Дверь из этой комнаты ведёт сразу в коридор. Единственное исключение делается для возвращения со Спасателями, присутствие которых гарантирует безопасность всех присутствующих от спасенных.
Поэтому никто из студентов не удивился, когда, открыв глаза, обнаружил себя лежащим на низкой кушетке в пустой комнате, единственным элементом декора которой была знакомая массивная дверь да голая лампочка на потолке.
– Ох, почему здесь такое жёсткое ложе, – недовольно кряхтя, произнес Санчес, усаживаясь и опуская ноги на пол. Его русый хвост улегся на кушетке за его спиной.
– Чтобы не залёживались особо, – поведал Мигель, продолжая лежать, но для пробы шевеля сначала левой, а потом правой ногой. Обе они функционировали нормально.
А Вовик просто потянулся, но ничего не сказал.
Виола, взмахнув в воздухе всеми четырьмя лапами, перевернулась и, усаживаясь, со слабым удивлением (на сильное не хватило бы сил) заметила:
– Странно, раньше, когда я возвращалась, здесь всегда была только одна кушетка, а сейчас их пять!
Ланка, пышный кринолин которой закрывал ей половину комнаты, повернула голову, чтобы лучше видеть, и подтвердила:
– Действительно пять, по одной на каждого, и сама комната много больше.
– Ничего странного, – философски заметил Санчес, растирая шею. – Просто раньше мы всегда возвращались поодиночке, поэтому здесь существовала только одна кушетка и комната была маленькая, а сейчас нас много – и их столько же. А комната большая, чтобы поместились.
– А ты что, предпочла бы, чтобы мы все оказались на одной? Например, поверх тебя? – ядовито вопросил Мигель, организм которого быстро восстанавливал не только физиологические, но и интеллектуальные функции, в том числе память о ряде поступков Виолы во времена её недавней кучерской карьеры. Но это не помешало ему искоса заглянуть под кринолин и хмыкнуть по поводу открывшегося зрелища: стройных ножек в белых ажурных чулках, закрепленных чуть выше колен голубыми атласными подвязками с серебряной вышивкой. Дальше все закрывали белые панталоны с оборочками.
– Не пори чушь, – фыркнула Виола, к которой её язвительность вернулась сразу, как только кто‑то начал ей возражать. – Я просто фиксирую изменение обстановки. – Взгляд Мигеля она, конечно, заметила, и это не улучшило ее настроения.
В этот миг затуманенный взор Ланки, блуждающий по комнате, вдруг зацепился за что‑то необычное. На одной из кушеток ярко выделялась рыжая шевелюра и белая тога с красной полосой внизу, в которую было завернуто чье‑то длинное туловище.
– Вовик! – закричала она. – И ты здесь! Спасся!
В следующее мгновение и она, и Виола сорвались с места и набросились на Вовика, как опоздавшие гости на последний кусок пирога. Чтобы было удобнее целовать, обнимать и тормошить, они заставили Вовика сесть прямо и приникли к нему с двух сторон. Виола встала на задние лапы, одну переднюю положив ему на грудь, а другую – на плечо. И она то откидывала голову назад, чтобы полюбоваться на обретенное сокровище, то, приблизившись, лизала его в щеку. Ее куцый хвостик при этом бешено крутился. Ланка левой рукой обняла Малыша за талию. В правой у нее был зажат стеклянный башмачок, которым она периодически гладила Вовика по лицу: по лбу, носу, щекам… Огненный цвет его шевелюры разноцветными искрами отражался в резных гранях.
– Действительно, Вовик! – удивился Мигель и уселся на кушетке, чтобы лучше видеть найденного друга, на лице которого боролись счастье и смущение, попеременно побеждая друг друга. – Как же так? Не было Вовика, а теперь есть…
– Подождите, – недоумевая и потирая висок, произнёс Санчес. – Вовик – это, конечно, хорошо. А где эта?
– Кто?
– Ну, та самая, которую я тащил? – и в этот миг, глядя на красную полосу внизу тоги, он вдруг прозрел: – У, зараза! А я тебя еще на руках носил! – простонал он и изо всех сил ударил кулаком по стене. В этот миг радость полностью покинула физиономию Вовика, а всю освободившуюся площадь заняло глубокое уныние. Разноцветные глаза опустились долу, лицо побледнело, а руки, до того обнимавшие девушек, бессильно упали.
– Значит, вот оно как, – сдержанно отметил Мигель, отводя взор.
– Значит, так, – подтвердил Санчес, вздохнул и уставился на носок левой ноги, которым зачем‑то стал шевелить.
– Чушь какая! – пылко вскричала Виола и запрыгнула на колени Вовика, чтобы еще теснее прижаться к нему, и передними лапами обняла его за шею. – Ты ни в чём не виноват! И вообще, это не экзамен был, а сплошная белиберда! И мы тебя всё равно любим!
– Ладно! Пошли отсюда! Надоела мне эта литература до чёртиков! – не поднимая взора, пробормотал Санчес. – И зачем только человечество изобрело письменность? – и подергал при этом за свой пушистый хвост. – И как подумаешь, что придётся еще раз сдавать…
– Еще раз? Это почему? Ведь мы же выбрались! И даже не обгорели! – возмутилась Виола.
– А ты что, полагаешь, мы с этими приключениями его сдали? Знаменитый Тотошка в роли кучера триумфально возвращается домой, пролетев через Дверь на крыльях Карлсона! Нет, вы как хотите, можете сидеть здесь дальше, а я забираю свой «неуд» и пошел. – С этими словами он подошёл к Двери и взялся за ручку. Как всегда реакция последовала незамедлительно. Но почему‑то вместо завывания пожарной машины, спешащей к месту возгорания, раздался возносящий душу к небесам хорал Баха, а вместо крупной, цвета раскаленного железа двойки, на Двери появилась маленькая, округлая, сияющая золотом пятерка. Пока все на неё удивлённо пялились, она самодовольно переливалась различными оттенками золота. Но стоило Санчесу протянуть к ней руку, она послушно оторвалась от Двери и скользнула в его ладонь.
– Пятёрочка, – шепотом произнёс он, ласково проводя пальцем по её округлому боку, но затем голос его и настроение стали стремительно повышаться: – Братва! Пятёрка! Ура‑а‑а!!!
– Ну да, – немедленно опустила его на грешную землю Виола, – а может быть, она одна на всех и каждому – по единице?
– А ну, пошёл вон! – завопил Мигель, вскакивая со своего ложа, и едва не упал, запутавшись в хвостах, аккуратно перекрещенных перед этим на коленях. – Мы тоже хотим узнать, что у нас! – и с этими словами дружелюбным, но решительным движением колена под зад он вытолкнул Санчеса в открывшуюся Дверь. Та резко захлопнулась, под корень отсекая хвост.
Один за другим они вываливались в коридор, оставляя в комнате срезанные дверью хвосты и кто сжимая в кулаке, кто пряча в кармане, золотую пятёрку.

Последним в Камере оставался Вовик. Глубокое уныние, царящее в его душе, не помешало ему уставиться на Ланку, покидающую комнату. Разноцветные глаза с интересом впились в голубую юбку. Чтобы Дверь смогла отсечь хвост под корень, Ланке придется задрать вверх кринолин. Вот тебе и преимущества женской одежды, которым он завидовал накануне экзамена! И Вовик, предвкушая пикантное зрелище, вытянул вперед шею и про себя хихикнул. Но, как оказалось, зря. Ланка, будто чувствуя его взгляд, передернула плечами, и, взявшись одной рукой за ручку Двери, другую завела назад и плотно прижала юбку к телу, выпуская хвост через юбку. Правда, при этом кринолин основательно задрался впереди, но ведь там было не видно!
Проводив взором погружающийся в пол золотистый хвост, Малыш оглянулся. Но комната была пуста. И тогда он наконец решился и положил дрожащую руку на низ живота. Лицо его просветлело, он вскочил и быстро двинулся к Двери.

Но не тут‑то было! Откуда‑то взявшийся Ветер подхватил его и с размаху шарахнул о противоположную стену.
– Ты чего? – возмущенный вопль Вовика заставил задрожать стены.
Ветер, подхватив его, крутанул по комнате и еще раз приложил к тому же месту.
– Чего? – прохрипел студент, задыхаясь.
– И не смей больше к Леночке клеиться! – прошипел Ветер и вышвырнул его в Дверь.

Виктор Ночкин
Конь рыжий

Звук серебряных труб плыл над миром. Взлетал к небесам, затянутым сплошной пеленой седых облаков, растекался над лесами и океанами, бродил в ущельях, многократно отражаясь от скал, и снова взлетая к небесам… Трубы взывали, стонали, ревели. Исполнилось давнее пророчество, слова безумного проповедника обернулись явью – серебряные трубы возвещали приход неминуемого. Люди замирали, заслышав звук, и боялись поверить собственным догадкам. Вслушивались дровосеки, размахнувшись топором, вслушивались едоки, не донеся ложку до рта, охотники забывали спустить натянутую тетиву, маляр не замечал, как течет краска с замершей кисти. Вслушивался осужденный на эшафоте, приподняв голову от шершавой поверхности плахи, – и палач с занесенной секирой. Вслушивался воришка, стоящий на коленях перед судьей, – и судья, так и не успевший произнести приговор. Вслушивался карманник, нащупавший чужой кошель, и вслушивался купец, не замечающий руку ловкача на своем поясе. Вслушивалась кормилица над колыбелью – и дитя вдруг переставало орать, выпрашивая молока…
Кредиторы поспешно высчитывали, сколько они пожертвуют храмам, едва удастся получить долги, несостоятельные должники прикидывали, что если серебряные трубы впрямь предвещают конец света, расплачиваться по счетам не придется…
Болтуны бросались рассказывать только что придуманные истории о знамениях и предвестиях: о солнце, севшем вчера в кровавую тучу, о злобном оскале, который можно было разглядеть на лунном диске, о двухголовых телятах и говорящих петухах, об оживших горгульях и зловещих кометах. Еще говорили об ангелах с серебряными трубами и о бесах, дующих в угольно‑черные рога… Россказням верили те, кто хотел верить, и не верили – те, кто не хотел…
А звонкий трубный глас гудел и пел в низких серых небесах, кто находил его прекрасным, кто – ужасался. Звук не подчинялся канонам красоты, он был слишком далеко от людских представлений о прекрасном и отвратительном. Он – был. Он, несомненно, был. Звук казался куда более вещественным и осязаемым, нежели бренный мир, слыша этот гул скорее следовало усомниться в собственном существовании, нежели в пении серебряных труб.
Под гулкие звуки младенцы заходились плачем в колыбелях, старухи втягивали головы в плечи, воины крепче сжимали оружие, сумасшедшие пророчествовали, а кладбищенские смотрители с ужасом глядели, как шевелится земля на могилах…

Человек пришел в себя. Он ехал на крупном рыжем коне по тропе, петляющей между осыпей и зарослей цепкого горного кустарника в мрачном ущелье. Над головой перетекали отголоски пения трубы – бродили из долины в долину, многократно отражались от скал, сталкивались в каньонах и снова разбредались по расселинам… Человек с удивлением поглядел на серебряную трубу в собственной руке. Рука медленно опустилась, пальцы разжались, труба, удерживаемая ремнем, повисла на груди. Красивый инструмент и, похоже, из чистого серебра. Ни чеканки, ни гравированных надписей, как подобало бы изделию из благородного металла… простые и вместе с тем изящные пропорции. Красивый инструмент.
Человек не помнил, трубил ли он, но эхо, по‑прежнему бродящее в расселинах между скал, убеждало: да. Он только что дул в трубу. Наверное. Странно, что его грудь исторгла такие мощные звуки.
Некая сила заставляла человека ехать среди гор и дуть в серебряную трубу, а затем… затем его отпустили. Он исполнил то, для чего был предназначен? И теперь свободен? Человек не помнил, куда он едет и как его зовут… Несколько мгновений назад он не осознавал себя, а теперь… Рыжий конь ступал ровно и неутомимо. Интересно, как долго они в пути? Всадник оглядел себя. На нем был длинный плащ бурого цвета, куртка толстой кожи, брюки и сапоги. Широкий пояс. Он не помнил, когда надел свой наряд. Да и надевал ли? Одежда выглядела новой и чистой.
У седла был приторочен длинный меч с простой крестообразной рукоятью. Человек не сомневался – он великолепно владеет оружием, но при этом не мог сказать, брал ли меч в руки хоть единожды… Он сознавал себя взрослым мужчиной. Всадником. Вооруженным всадником. Ничего более он о себе припомнить не мог.
Ущелье вывело путника к неширокой долине, по дну которой тянулась дорога. Свежие следы, много… Похоже, прошло войско – ни караван, ни процессия паломников не оставит такого количества отпечатков. Долина была вытоптана полностью – и дорога, и обочины. Жесткая трава, пробившаяся сквозь здешнюю неплодородную почву, исчезла, стертая, сбитая в прах до самых скал, обрамляющих полоску ровного пространства.
Странно, что нет навоза… Войско, которое обходится без верховых и обозных животных? Путник решил последовать за войском, так скорей он отыщет себя в этом мире… По крайней мере ему казалось, что скорей. Он был уверен, что неким образом связан с армиями и оружием.
Справа из расселины вытекал ручеек – почти незаметная струйка воды, с легким звоном низвергается с уступа и тут же скрывается в камнях у дороги. Те, кто прошел накануне, растоптали лужу, образованную ручьем. Здесь путник придержал коня и склонился в седле, чтобы разглядеть следы. Отпечатки были странно узкие, оканчивающиеся когтями. Впрочем, толком разглядеть было невозможно, слишком много ног топтало эту грязь.
Мужчина тронул коленями бока рыжего, конь снова зашагал по камням.
Впереди скалы сходились почти вплотную, пространство между ними перегораживала стена, сложенная из серых камней. Выход из ущелья. Здесь местные брали пошлину с купеческих караванов, приходящих по древней дороге, здесь же встречали врагов. На этот раз остановить нашествие не удалось – сквозь выломанные ворота было видно серое небо. Должно быть, почва за стеной шла под уклон, спускаясь в долину. Сперва всаднику показалось, что под стеной, несмотря на теплую погоду, лежат сугробы. Когда подъехал поближе, понял – это не снег. Широкими насыпями у подножия оборонительных сооружений лежали кости. Много, очень много человеческих костей. И целые скелеты, почти не поврежденные, и разрозненные фрагменты. Слепо скалились черепа. Между костей попадалось оружие – в основном старое, заржавленное.
У разрушенных ворот валялось бревно, которым штурмующие высадили створки. Сучья обрубили не под основание – их оставили, чтобы сподручней было держать таран. На одной из таких рукоятей сохранились кости руки. Голые кости, неведомо как не рассыпавшиеся – ни мягких тканей, ни сухожилий. На запястье – позеленевший от времени медный браслет.
Путник с минуту оглядывал побоище, потом направил рыжего жеребца в выломанные ворота. Внутри также были изуродованные скелеты, но намного меньше, чем перед стеной. Вперемешку с ними валялись покойники. Этих людей прикончили совсем недавно. Тела, похоже, только начали коченеть. Пришелец оглядел постройки – будку мытаря, длинный приземистый сарай, служивший, видимо, казармой. Склады, курятник, хлев… Солдаты, охраняющие выход из ущелья, неплохо здесь устроились. Скалы за стеной сразу расходились широким клином, из ворот открывался вид на обширную холмистую равнину. В нескольких сотнях шагов от скал зеленели огороды, наверняка принадлежавшие охране. Нигде не было видно ни малейшего движения, а единственным звуком оказалось мощное гудение сотен мух, слетевшихся на мертвечину. Судя по тому, какие тучи насекомых клубятся в воротах хлева, скотину пришельцы также перебили. У всадника не было ни малейшего желания заглядывать в здания, он понимал, что бойня, начавшаяся на стенах, завершилась там. В нескольких местах, где кровь обильно смочила почву, сохранились хорошие отпечатки. Путнику даже не пришлось наклоняться, чтобы разглядеть их. Он из седла прекрасно видел – эти следы оставлены костями стопы.
Всадник двинулся по тракту, он решил по‑прежнему следовать за армией. Наверняка скоро настигнет ее. Что случится потом, мужчина не задумывался.
По сравнению с горами равнина выглядела более живой. Там – холодные серые камни, здесь – волнами колышутся под ветром травы. Пестрые цветы, зелень. Но живности не видать, будто даже зверье и птицы покинули край с приходом армии мертвых. У развилки всадник натянул поводья и заставил рыжего коня остановиться. Широкая полоса, вытоптанная тысячами ног, уходила направо, а дорога, ведущая влево, осталась почти нетронутой. Похоже, туда ушел небольшой отряд. Под тонкими следами, которые оставили костлявые ступни мертвых солдат, угадывались свежие колеи. Возможно, кое‑кто из людей, обитавших у стены в предгорье, сбежал? И их преследуют мертвецы? Всадник решил отправиться за ними, налево. Быть может, эти люди, уже сталкивавшиеся с неупокоенными воинами, знают о нашествии больше?
Странник погладил серебряную трубу. Он не испытывал ни малейшего желания трубить, но ощущал музыкальный инструмент частью себя… такой же неотъемлемой и привычной, как рука или нога. Ему ни за что не удастся расстаться с трубой.
Рыжий конь, подчиняясь наезднику, зашагал от развилки влево. Дорога петляла среди невысоких холмов, округа была все так же тиха и безжизненна. Всадник не встретил никаких признаков того, что край обитаем, за исключением брошенной повозки. Небольшой фургон, крытый линялой материей, был запряжен парой. Одна лошадь пала, должно быть, ее погоняли, не давая отдыха, пока она не свалилась – как шла, в упряжи. Осела в пыль, завалилась набок и не смогла подняться. Беглецы даже не задержались, чтобы выпрячь вторую лошадь – упряжь обрубили и спешно покинули повозку.
Всадник не стал мешкать у брошенного фургона – он увидел, что совсем неподалеку, за холмами, поднимается дым – густой, черный.

За холмами была деревня, десятка два домишек, сгрудившихся вокруг постоялого двора и церкви. Должно быть, здесь обычно ночевали караванщики после перехода по ущелью.
Мертвые тела стали попадаться сразу за околицей. Убивали всех без разбору – мужчин, женщин, детей. Белыми мягкими бугорками улицу усеивали дохлые куры, ветерок, налетая из холмов, тихонько шевелил пух. Не было слышно ни мычания, ни блеянья. В стороне от дороги догорала небольшая постройка. Вероятно, пожар возник случайно – кто‑нибудь уронил огонь, застигнутый врасплох нападением на поселок. Или что‑то в этом роде. Если бы мертвые солдаты собирались сжечь деревню, все бы давно пылало.
На площади у постоялого двора расхаживали скелеты. Немного, меньше десятка. Страха наездник не испытывал, мертвые воины вызывали скорее любопытство – тем более что у коновязи спокойно стоял вороной жеребец. Крупный, той же породы, что и рыжий скакун пришельца. У седла были приторочены весы. Солнце играло на начищенных медных чашках.
Когда всадник въехал на площадь, скелеты не обратили на него внимания, продолжали ковылять, прихрамывая – заходили в дома, в хозяйственные постройки, возвращались… Возможно, в перемещении были ритм и упорядоченность, но уловить их всадник не мог.
Путник сообразил: здесь остались поврежденные скелеты, те, кто не смог преследовать беглецов, бросивших фургон в холмах. Остальные мертвецы ушли. Всадник остановил рыжего у коновязи и спешился. Солдаты армии мертвых по‑прежнему не интересовались вновь прибывшим, равно как и конями, вороным и рыжим. Выждал несколько минут. Убедившись, что опасности нет, вошел в здание.
Внутри оказался мужчина – первый живой человек, которого повстречал путник. Высокий, крепкого сложения, полный, румяный, с аккуратно подстриженными черными усами. Мужчина ел. Перед ним выстроились миски – полные снеди и уже опустевшие. Похоже, толстяк собрал все, что нашлось на столах. Рядом с ним на скамье сидел, согнувшись, покойник – этого убили мертвые не больше часа назад. Видимо, при необходимости скелеты могли передвигаться достаточно быстро – бедняга не успел даже встать из‑за стола, когда в трапезную ворвалась смерть.
Едока не смущали ни мертвые тела, ни мухи, в огромном количестве слетевшиеся в трапезную. Он жевал, хватал один кусок за другим, еще не проглотив, уже тянулся за следующим… Одет он был просто, но добротно – во все новое. Шею обвивал шнурок, удерживающий серебряную трубу.
Когда пришелец появился в дверях, обжора поднял голову. Потом встал навстречу гостю. Каждый разглядывали серебряную трубу на груди другого. То, что происходило в сознании обоих, нельзя назвать «воспоминанием». Они не вспоминали – они осознавали друг друга и собственное родство. В трапезную вошел скелет. Ребра с левой стороны были переломаны, кости бедра треснули, а в глазнице покачивалась рукоять ножа. Расхлябанной походкой, припадая на поврежденную ногу, мертвый воин побрел между столов. Мужчин он будто не замечал. Обойдя помещение, мертвый удалился.
– Они пришли сюда вслед за беглецами? – спросил вновь прибывший. Просто, чтобы с чего‑то начать.
– Ага. – Усатый опустился на скамью, издавшую треск под немалым весом. Покойник, навалившийся на стол рядом с ним, покачнулся, но удержался в сидячем положении. – Эти, с фургонами, появились около часа назад, вскоре после меня. Кричали, что всем надо бежать, что надвигается армия мертвых… Ну кто ж им поверил?
– Никто, конечно.
– Конечно. Не будь эти, которые пришли по дороге, идиотами, оставили бы свой скарб и скрылись в холмах. Мертвые не стали бы их искать… А так – привели смерть сюда. Все из‑за жалкого барахла, которое не пожелали бросить.
– А нас мертвые солдаты не трогают, – это прозвучало скорее утвердительно.
Толстяк пожал плечами.
– Мы и они – как бы вместе. Пророчество сбылось. И серебряные трубы, и войско мертвых. Все, как написано в книге.
– В книге?
– Ну да. Священник кричал об этом, когда появились мертвые, потом убежал в церковь. Должно быть, его там убили. Больше не кричит.
– А что он кричал?
– Ну, что серебряные трубы возвестили конец света… – усатый погладил свою трубу, запихивая другой рукой в рот кусок хлеба, – и что вот…
Прожевал и закончил:
– …Вот, мертвые восстали на живых, и теперь всем конец. Ну, в общем, он был прав, этот священник… во многом…
В трапезную вошли два скелета: давешний, с ножом в глазнице, и другой, менее поврежденный. Механически вращая черепами вправо и влево, странные существа побрели по залу. Усатый невозмутимо жевал, а когда один из мертвых воинов оказался рядом, проворно повернулся на скамье и ткнул сапогом кости таза – словно по ягодицам пинка дал. Скелет рывком развернулся, занося меч. Пустые глазницы уставились на обжору, а тот замер и морщил лицо, сдерживая смех. Он забавлялся. Скелет опустил оружие и заковылял дальше, будто ничего не случилось. Вновь прибывший не видел в происходящем ничего смешного. Когда мертвый воин поравнялся с ним, он схватил табурет и обрушил на высохший гладкий череп. С треском разлетелись кости, мертвый воин с сухим шорохом осыпался на пол. Другой бросился, дробно топоча мослами по полу, на противника. Человек перехватил сухое тонкое запястье, рванул вверх. Другой рукой ухватил за ребра, поднял над головой и отшвырнул. Скелет ударился о стену и развалился.
Не глядя на толстяка, странник вышел из трапезной. Около полудюжины скелетов, торопливо переставляя костлявые конечности, спешили к нему. Наездник шагнул к коновязи, вытащил меч и занес клинок над левым плечом. Солнце на миг выглянуло из‑за серой пелены облаков, на длинном лезвии заиграл свет…

Мужчина опустил клинок и носком сапога отпихнул череп. Понаблюдал, как полая кость перекатывается в пыли, и направился через площадь к церкви. Мертвые вовсе не были плохими бойцами, однако их тактика оказалась чересчур прямолинейной, к тому же длинный меч давал определенные преимущества.
Внутри было тихо и прохладно. Священника убили у самого алтаря, он сполз на пол, цепляясь окровавленными руками за подставку, на которой лежала огромная книга. Должно быть, до последнего мига читал. Пришелец опустил меч, приблизился и склонился над страницами. Читать он умел, хотя не помнил, чтобы когда‑либо учился этому искусству. Странник принялся разбирать текст, написанный от руки затейливым почерком – ту страницу, на которой книга была распахнута. Этот отрывок читал перед смертью священник – единственный, кто поверил беженцам. Возможно, здесь таился некий смысл.
Книга повествовала о мистических откровениях, и, кажется, рассказчик был излишне склонен к аллегориям. «…И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее?..»  Дальше недоставало нескольких страниц. Пришелец поглядел под ноги, на полу лежали обрывки. Поднял один и прочел: «…Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей. И слышал я голос…»  Недостаточно для объяснения.
Странник возвратился на постоялый двор. Ничего не изменилось, кони по‑прежнему спокойно стояли у коновязи, а толстяк все так же делил скамью с мертвецом. Ел он теперь медленнее, потому что лучшие куски уже прикончил, и теперь выбирал те, что поаппетитней из оставшихся. Выбирал не брезгливо, а аккуратно. Над ними вились мухи, изредка ненасытный едок взмахивал рукой, отгоняя докучливый рой.
Когда воин вошел, обжора окинул его взглядом и буркнул:
– Зря ты их.
Вооруженный пожал плечами. Он не знал, что ответить. Толстяк дожевал, оглядел миски и со вздохом пояснил:
– Я говорю, зря ты их. Они меня не трогали, будто и не замечали вовсе. В сущности, они такие же, как мы.
– Ты имеешь в виду это? – Воин дотронулся до серебряной трубы.
– Именно. Разве ты мог не трубить? Так и эти кости. Делают то, что должны делать. У них нет выбора.
– Зато у меня теперь есть. А почему вообще это происходит? Мы, трубы, армия мертвых?
Теперь плечами пожал обжора.
– Так решил Создатель. Пришел срок.
– Похоже, ты был прав насчет книги. В церкви в самом деле лежит книга, в ней записано пророчество. Правда, страницы вырваны.
– Это не я. Мне ни к чему… – потом вдруг доверительно добавил: – А знаешь, когда я гляжу на жратву, я вдруг откуда‑то знаю, сколько она стоит. В местной монете. А если приеду в другие края, буду знать, что почем там. Странно, да? Зачем меня Создатель наделил этим умением? Если мертвые уничтожат живых, деньги станут ни к чему.
– Думаешь, уничтожат?
– Ну, пока что у них неплохо получалось… А вообще не знаю. Я же не читал эту книгу с пророчеством. Но думаю, что все сбудет так, как там написано. – Толстяк наморщил лоб и с видимым трудом припомнил: – «Воздастся каждому по вере его». Вот. Верили в неизбежный конец и армию мертвых – получайте. Написали в своей книге – вот вам! Славная шутка, правда? Наш Создатель – парень не промах.
– А мы? Хотя… да, я понял. Мы созданы такими, как нас описали в этой книге…
Толстяк был настолько легкомыслен, что, похоже, не мог говорить на одну тему больше пяти минут. Разглядывая оставшиеся объедки, он печально молвил:
– Здесь не умеют готовить. Разве это кушанья? Эх‑х‑х… Наверное, двину в город. Уж там‑то наверняка сыщутся яства поприличней…
Тут он приметил жареную куриную ногу, зажатую в руке покойника, который завалился на стол рядом с ним. Бедняга успел откусить лишь раз. Не брезгуя, обжора выдернул кусок из мертвой руки и впился зубами, его не смущали капли крови, запятнавшие курятину. От рывка труп сполз со стола и с глухим стуком свалился на пол. Мухи, возмущенно жужжа, взвились с насиженных местечек.
Воин, не прощаясь, направился к выходу. Толстяк стал ему противен, к тому же он ничего не знал толком. Пусть делит трапезу с мухами. Он и сам похож на муху – с бессмысленным жужжанием следует за армией мертвых, подбирая объедки. И, будто муха, не интересуется ничем, кроме жратвы.
Возможно, кое‑какие ответы найдутся у людей, которых преследовали неупокоенные. Должна же существовать причина, ради которой группа мертвых солдат отделилась от армии и направилась за беглецами? Что, если пророчество в книге из храма – всего лишь случайное совпадение? Что, если среди беглецов – некий некромант, неосторожно поднявший мертвецов из могил? Или, напротив, среди беглецов – враг этого некроманта, за которым бездушные создания гонятся по приказу повелителя? Всадник приторочил меч и вскочил в седло. Рыжий конь тронулся с места, тяжелые копыта мерно топтали пыль, жеребец аккуратно переступал рассыпавшиеся кости мертвых воинов и куриные тушки…

Дорога то петляла между холмов, то взбиралась по пологому склону, чтобы снова спуститься в долину. На перевале всадник всякий раз привставал в стременах и вглядывался, не покажутся ли на тракте, серой лентой уходящем к горизонту, фургоны беглецов и неутомимые мертвецы, преследующие их.
По пути он размышлял над словами толстяка. Как ни обидно, пришлось признать, что обжора был неприятен еще и потому, что сказал верно: в сущности, костлявые воины армии мертвых должны были казаться всаднику ближе, чем люди. Версия с некромантом – не более, чем соломинка, за которую хватается разум, утопающий в невероятном. Сам всадник, серебряная труба, рыжий конь, меч – все это создано во исполнение пророчества, записанного в церковной книге, наверняка. Равно как и армия мертвых. Они пришли вместе.
Вместе с тем всадник ощущал странную привязанность к живым. Они были интересны.
Наконец с очередного переката всадник заметил два облачка пыли – одно погуще, поднятое копытами измученных коней, впряженных в фургоны. Другое – продолговатое, пожиже, отмечающее путь колонны мертвых воинов. Не знающие устали солдаты догоняли. Два пылевых облака вот‑вот должны были соединиться. Обжора был прав и здесь – мертвые преследовали фургоны, и если бы часть беглецов скрылась в холмах, в стороне от дороги – они бы наверняка спаслись…
Странник пришпорил рыжего, тот, разгоняясь под уклон, перешел на галоп… Когда всадник догнал фургоны, вокруг них уже кипела схватка. Несколько мужчин отбивались от наседающих мертвецов. Среди беглецов выделялся толстый рыжий бородач, вооруженный топором на длинной рукояти, он – единственный – имел представление о том, как следует наносить и парировать удары. Остальные бестолково потрясали палками и топорами, отмахиваясь от мертвых воинов. Те неспешно, но достаточно сноровисто сжимали кольцо. Вытаскивая меч, всадник успел разглядеть, что и скелеты вооружены не слишком хорошо, некоторые дрались ржавыми клинками да копьями на трухлявых древках, остальные, должно быть, вооружились чем попало в разоренной деревне. Визгливо орали женщины, в фургоне, невидимый за пологом, надрывно плакал ребенок… Бородач сипло хэкал при каждом ударе – видимо, ему давно не приходилось упражняться с оружием. Спутники жались позади него, они трусили.
Рыжий конь ворвался в схватку, когда скелет достал копьем рыжего. Тот заревел и разнес череп обидчика в крошки, но тут же пошатнулся, едва копье мертвеца вышло из раны, хлынула кровь. Мужчины подались назад, готовые броситься наутек… Копыта рыжего жеребца опустились на головы мертвецов – два черепа развалились под тяжким ударом. И тут же всадник, рубя наискось, смахнул еще двоих противников. Обломки костей разлетелись веером над дорогой, дробно застучали по черепам и ржавым латам, а мертвые обернулись против нового противника. Рыжий без чувств свалился на руки соратников. Впрочем, им больше не пришлось сражаться.
Мертвые двинулись на всадника сомкнутыми рядами, он снова поднял жеребца на дыбы, конь ударил передними копытами и развернулся, предоставляя хозяину снова нанести удар длинным клинком. На место оседающих, рассыпающихся скелетов шагнули новые. Мертвые дрались упорно, они не ведали страха, но этого противника им было не одолеть. Рыжий конь опрокидывал и крушил, топтал в щепу поверженных, а меч взлетал, опускался, взлетал, опускался – мерно и неотвратимо. Всадник ощутил себя в привычной стихии, он не просто бился – он сам был битвой. Удары меча были его душой, нервами, мыслями. Он чувствовал каждое движение противника, не только происходящее, но и то, что случится через минуту. Он был собой, был рыжим жеребцом, был солдатами армии мертвых, был ржавыми клинками в их судорожно сжатых костяшках – он был Войной. И ощутил укол грусти, когда рухнул последний враг. Всаднику хотелось продолжать бой.
Едва закончилась схватка, женщины бросились с повозок, окружили странника, они тянулись, чтобы погладить бок рыжего жеребца, поцеловать руку спасителя или хотя бы край его плаща… Они благодарили и благословляли его… Они смеялись и плакали. Мужчины глядели на него с немым восхищением, они боялись его и восторгались им… Всадник чувствовал себя странно.
Молоденькая рыжая девушка с матово‑белым лицом, старшая дочь мытаря, не решилась выбраться из фургона, только распахнула полог и уставилась на воина огромными серыми глазищами. Во взгляде было обещание. Конопатый мальчик, ее брат, протолкался к всаднику и, преданно глядя снизу вверх, погладил ножны…
Когда первый порыв утих, он спешился и заговорил с беглецами. Расспросил. Рассказывал в основном бородатый здоровяк, остальные изредка поддакивали. Говорил раненый с трудом, сопя и отхаркиваясь – то ли все не мог отдышаться после драки, то ли ему было трудно сдерживать боль. Во время разговора женщины промывали чем‑то едким рану, нанесенную ржавым копьем.
В истории, поведанной путнику, не было ничего, заслуживающего внимания. В ней не оказалось ни некромантии, ни тайной вражды чародеев. Ничего. Они услышали пение серебряных труб, потом появились перепуганные путники на взмыленных лошадях. Рассказанное ими было слишком невероятно, чтобы поверить… но солдаты приготовились защищать стену. Они поступали так всегда, если в ущелье объявлялся враг. Когда армия мертвых пошла на приступ, мытарь решил спасти принадлежащие его величеству ценности (а заодно и собственный скарб, разумеется). В фургонах везут воротный налог за последний месяц. Люди, следующие с мытарем, – его семья и прислуга. Всадник снова и снова расспрашивал беглецов, они на разные лады повторяли свою незамысловатую историю. Наконец он догадался, почему мертвые с таким упрямством преследовали именно этих людей. Ответ был прост – и вместе с тем он звучал еще более страшно, чем если бы здесь была замешана магия. Мертвые попросту не умели отказаться от единожды попавшейся жертвы. Армия продолжила путь, но этими несколькими десятками неупокоенных, небольшой частью, армия продолжала тянуться к обреченным. Без мыслей, без осознания, что творят, мертвые продолжали преследовать тех, кто хотя бы ненадолго оказался на их пути. В этом цель и смысл существования войска скелетов – уничтожать все, что встретится.
– Почему же вы не бросили повозки? Ведь можно было разделиться, разойтись в разные стороны? – наконец поинтересовался воин.
Беглецы не сумели ответить. Эта мысль попросту не пришла никому в голову. Мытарь должен был сохранить доверенную ему казну, это ясно… хотя кто бы спросил с него, когда пришел конец света? Но нет, эти люди по‑прежнему верили в спасение, а в мире, пережившем нашествие, – кому они будут нужны без собственности? Они надеялись, что удастся уцелеть, начать сначала… тогда пригодится спасенный скарб и будет зачтена преданность его величеству. Да и как не верить в добрую судьбу, если она только что послала нежданное спасение – невесть откуда взявшегося всадника с огромным мечом? Это ли не знак свыше?
Трогательная вера этих людей смутила странника. И он по‑прежнему чувствовал, что смертные ему ближе, чем неупокоенные солдаты. На прощание он рассказал беглецам, что армия мертвых свернула у развилки вправо. Здоровяк (ему как раз закончили бинтовать плечо) для пробы пошевелил рукой и сморщился. Больно. Выслушав известие о том, куда идут мертвецы, мытарь помрачнел еще больше. Войско движется к столице королевства и наверняка опередило беженцев. Они хотели сделать крюк, собирались пройти в обход… Теперь им не пробиться к королю, разве что сесть на корабль в Сентино… Сентино? Портовый город, этот тракт ведет как раз к нему.

Сентино праздновал. В городе уже знали, что армия мертвых свернула на восток, и, стало быть, беда миновала. Смерть и ужасы нашествия прошли стороной, к тому же к востоку находилась столица королевства. Граждане Сентино были далеко не самыми преданными вассалами короны. Если столица падет, если сгинет его величество, Сентино получит свободу. Эти чаяния добавляли толику надежды к радости избавления – чудесное сочетание! Всегда отрадно сознавать, что несчастье, как будто предназначавшееся тебе, досталось соседу. Тем более – его королевскому величеству.
Итак, Сентино праздновал. Улицы заполнила нарядно одетая толпа. Мужчины были навеселе, девушки щеголяли в лучших нарядах. Многие надели ярко размалеванные маски, дети сновали в толпе со сладостями в руках, визжали и пели. На площадях играла музыка, молодежь пускалась в пляс, а трактирщики благословляли не только избавление от беды, но и саму беду – не будь армии мертвых, кто бы заставил земляков так отчаянно заливать вином недавний страх! Там и сям торговцы выволокли бочки на улицы и наливали веселым горожанам – те платили, не скупясь. Праздник!
Рыжий конь двигался по улице, точно не замечая бурлящей толпы. Прохожие, спохватившись, уступали дорогу, отскакивали в стороны. Иногда выкрикивали вслед что‑то с притворной обидой – скорей шутили, чем бранились. Нынче всем было весело и никому не хотелось затевать ссору. Всадник с любопытством вертел головой, разглядывая пестрые наряды горожан и гирлянды ярких флажков, которыми украсили серые стены домов. Такие же гирлянды были натянуты поперек улиц, и ему несколько раз пришлось склониться, чтобы не задеть клочок тонкой дешевой материи. В окнах горели фонарики в форме черепов – так легкомысленные сентинцы бросали вызов собственным страхам. Здешние люди удивляли путника, они вовсе не походили на тех, что он встретил на дороге, на мытаря и других. В Сентино жили не его  люди. И все же приехать в город у моря было необходимо, едва прозвучало слово «Сентино», всадник понял, что должен непременно оказаться там. В Сентино состоится встреча, пропускать которую не следует.
Девушка с лихорадочным весельем в глазах закричала, указывая на всадника:
– Эй, поглядите! Поглядите, он явился на праздник с мечом! Прохожий, мы нынче не готовимся к походу, мы празднуем избавление от нашествия, зачем тебе этот меч? Если ты собрался на войну, ступай к южным воротам, там люди короля зовут под его знамя!
Странник видел посланных монархом вербовщиков, о которых кричала девушка. Сержант и четверо солдат в потускневших кирасах и линялых камзолах. Солдаты били в барабаны и дудели в рожки, а сержант выкрикивал: «Кто желает послужить нашему доброму королю? Кому охота стать героем? Подходи, записывайся в королевскую пехоту! Шесть грошей в день при полном содержании!» Бедняга охрип, его призывам не внял никто. В торговом городе Сентино не находилось желающих становиться героем столь рискованным способом, здесь предпочитали совершать подвиги, сидя за столом – со счетами, долговыми расписками и столбиками монет… Иногда охрипшего сержанта подменял священник. Пока вояка переводил дух, клирик принимался нараспев читать из толстой книги страшное пророчество: «…иди и смотри. Я взглянул, и вот, конь белый, и на нем всадник, имеющий лук, и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить…»  Солдаты устали дудеть и бить в барабаны, им прискучил гнусавый голос проповедника. Они ненавидели местных и завидовали им.
Всадник миновал помост, с которого сипел сержант, ему было неловко. Он очень остро ощущал, насколько чужие они в Сентино – и сержант с его людьми, и сам он, всадник с длинным мечом. И толстый обжора, деливший трапезу с мухами, тоже был бы неуместен в счастливом и сытом Сентино.
– Да, да! – не унималась юная горожанка. – Ступай к ним! Тогда найдется хоть один растяпа, других не сыскать! Нам нет дела до короля и его войска!
Воин натянул поводья и поглядел на девушку. Хорошенькая, довольная. Раскраснелась, аккуратно уложенные к празднику черные волосы успели растрепаться, девушке весело. Путник только пожал плечами, не зная, что ответить красавице. Той не требовалось слов – она уже мчалась дальше, примеривая шаг к музыке, звучащей поблизости. Она бежала вприпрыжку, совершенно счастливая. Всадник посмотрел вокруг – прохожие глядели вслед веселой девушке, многие одобрительно кивали. Если королевская власть падет, в Сентино будут только рады. Да здравствуют веселые девушки! Да здравствует праздник! А суровые незнакомцы с мечами пусть проваливают…
Путник двинулся дальше по улице. Он и сам понимал, что неважно смотрится посреди веселящейся нарядной толпы гуляк – со своим громоздким оружием, пропыленным плащом и мрачным лицом. Вскоре он снова услышал знакомый веселый голосок:
– Ой, глядите, вот еще один вояка на коне! У этого лук и стрелы! Зачем тебе стрелы, красавчик?
Горожанка обращалась к симпатичному блондину в нарядном бирюзовом кафтане и вышитом коротком плаще, восседающему на снежно‑белом тонконогом коне. Белокурые локоны обрамляли узкое лицо, с которого не сходила лукавая ухмылка, на макушке красовался венок из голубых цветов, надетый набекрень… К седлу белого жеребца в самом деле были приторочены лук и стрелы, а на груди поверх голубого шелка висела серебряная труба…
Блондин спрыгнул на мостовую и проворно ухватил разбитную девицу, обнял, прижал к груди. Она пискнула, с изумлением воззрившись на весельчака снизу вверх. В широко распахнутых глазах было изумление, граничащее с восторгом.
– Дурашка, это не для войны. В моем колчане – стрелы Амура! Знаешь, для чего они предназначены? – Блондин ухмыльнулся и приник к губам горожаночки в поцелуе.
Все это красавец проделал весьма непринужденно. Похоже, он обладал огромным опытом. Девица довольно ловко вывернулась из объятий – должно быть, и у нее была немалая практика в подобных упражнениях, – но скрыться не удалось, блондин успел поймать ее за рукав и снова притянул к себе.
– Вот пристал! – с притворным возмущением выкрикнула девица. – Чума!
– Да! – с восторгом подхватил кавалер. – Чума! Зови меня так! А хочешь, Чума свалит тебя в постель?
Девушка задергалась в объятиях, как будто отбивалась, но лишь для вида. На самом деле приключение пришлось ей по вкусу, она даже привстала на цыпочки, чтобы удобней было целоваться с рослым ухажером. Обнимая красотку, Чума перехватил взгляд всадника и подмигнул. Блондин не прерывал поцелуя, его руки скользили по шелку платья, со стороны казалось, будто он милуется самозабвенно, но взгляд, скользивший по пропыленному плащу воина, был цепким и внимательным. Чума заметил серебряную трубу воина, однако притворялся и разыгрывал роль – как притворялись и лицедействовали все граждане Сентино…
Получасом позже они сидели в уютном кабачке вдали от шума праздничной толпы. Двадцать минут ушло, чтобы добраться сюда, десять потребовалось блондину на беседу с веселой девушкой. Они расстались, когда щеголь узнал адрес красотки и заручился обещанием не запирать на ночь ставни… Потом заговорил с воином, был доброжелательным и дружелюбным. Предложил следовать за ним туда, где они смогут побеседовать без помех.
Начало темнеть, но праздник продолжался. Кони, белый и рыжий, осторожно ступая, пробирались в толпе, вокруг кипел праздник, горели фонарики и звучала музыка. Жители Сентино плясали, пели, водили хороводы. Пили вино из бочек, покупали свежие хрустящие пирожки у лоточников. Хвастались нарядами. Щеголяли драгоценностями и дорогим мехом воротников. Выставляли напоказ красивых жен.
Блондина узнавали. Толстый богато одетый горожанин, с толстенной цепью на груди поверх вышитого камзола, заорал, издали завидев всадников, возвышающихся над толпой:
– Эй, ты! Убирайся прочь! Прочь из нашего города, прочь с нашего праздника! Смутьян! Бездельник! Напасть! Чума! Соблазнитель чужих жен!
Блондин с улыбкой отвесил толстяку шутливый поклон и, перекрикивая шум веселящейся толпы, проорал спутнику:
– Этим бюргерам есть за что бранить меня – они завидуют моему успеху! Вот этот крепыш, к примеру, если и способен соблазнить жену, так только собственную! Да и то нечасто!
Конец отповеди утонул в дружном смехе. Жители Сентино собрались, чтобы веселиться, они были готовы радоваться любой шутке. Праздничная толпа безжалостна. Толстяк, наливаясь злобным румянцем, затряс малиновыми щеками. Другой бюргер, коротышка с огромным носом, одетый попроще, вступился за земляка:
– Смейся, злодей! Смейся, пока можешь! Возмездие близко!
– Смотри‑ка, а этот держит нос по ветру, – отозвался Чума, оборачиваясь в седле, – хвала всевышнему, есть что держать. Беда его в том, что не только нос, а и то, что пониже, он может удержать лишь при сильном ветре! Да, этим приходится попотеть, соблазняя своих женушек.
Смех стал еще сильней. Носатому желали попутного ветра, а у толстяка спрашивали адрес, чтобы познакомиться с его женой.
– В твоем колчане острые стрелы, Чума, – заметил воин.
– Еще меня называют Язвой, – с ухмылкой признался блондин.
Трактир, в который Чума привел гостя, тому не понравился. Располагалось заведение в довольно грязном квартале, где не плясали и не веселились. Здесь не было легкомысленных фонариков и разноцветных гирлянд. Мрачные обитатели кривых улочек провожали всадников долгими притворно равнодушными взглядами. Если местные и веселились, то делали это на свой собственный манер. Впрочем, здесь оказалось тихо, к тому же блондин пояснил, что сюда не заглядывают хорошенькие девушки, и потому только здесь он способен говорить по‑настоящему спокойно и рассудительно. Не отвлекаясь. Что ж, решил воин, объяснение ничем не хуже любого другого. В сущности, ему было безразлично, где разговаривать. В Сентино странник чувствовал себя неуютно. Он был здесь неуместен.

Выслушав рассказ воина, блондин кивнул:
– Именно так. Очнувшись и обдумав свое положение, я тоже решил, что исполнил партию на этом инструменте… а затем получил свободу – и вот, смог наконец заняться настоящим делом!
– Ты знаешь о пророчестве, записанном в книге? Видел армию мертвых?
Беседу прервал шум за окном – глухой удар, крики, стон…
– Интересно, твой или мой? – задумчиво произнес блондин, склонив набок голову и прислушиваясь к хриплым завываниям.
– Что?
– Я говорю, чьего коня пытались увести на этот раз? Наверное, все же твоего. С моим они пробовали, и не раз. Даже такие олухи, как здешние горожане, могли сообразить, что с жеребцом им не справиться…
Приезжий пожал плечами, он был уверен, что и рыжий сумеет за себя постоять. Удивляло лишь, как много успел блондин узнать и натворить в Сентино за недолгий срок. Чума быстро проникает повсюду.
– Да, армия мертвых… – шум снаружи стих, и блондин возвратился к теме разговора, – я видел их издалека. Меня это не интересует. Скучно, скучно… Я подался сюда, в Сентино. Отличный городок! Подходящее местечко для развлечений!
– Но что ты думаешь по поводу пророчества? Обжора считает, что в этом проявляется юмор Создателя – воздать по вере. Кто, дескать, верил в приход войска скелетов, тот его дождется.
– Что‑то здесь есть… – протянул Чума. – В Сентино, к примеру, не верят в пророчества… и армия мертвых свернула, не доходя…
Потом щеголь оживился.
– А знаешь, ведь никакого Создателя может и не быть!
– Как же так? А…
– Погоди, послушай! – Чума, похоже, был в полном восторге от собственной мысли. – Сам посуди! Вникни, как действует система, по твоим словам. Сперва люди верят, потом их коллективная вера становится известна Создателю, потом его ход – он сотворяет материальное воплощение коллективной веры.
– Ты слишком сложно излагаешь.
– Да, я нарочно, – признался красавчик, – когда говоришь заумными словами, любая чушь приобретает вес и значение… вот вчера я пил здесь с семинаристами… не важно! Так вот, у нас имеется последовательность: вера – Создатель – результат. Персонифицированный Создатель здесь лишнее звено. Если коллективная вера настолько сильна, что может действовать на всемогущего Создателя – то почему она не может создавать осязаемые… э‑э… объекты? Или, лучше сказать, субъектов? Нас с этими трубами, войско кровожадных скелетов и тому подобное? Что скажешь?
– Эти семинаристы, с которыми ты вел диспут, наверняка должны были признать тебя еретиком.
– Так оно и было, – ухмыльнулся Чума. – Я люблю всякую заумь. Но не бойся за меня, я всегда выхожу сухим из воды. Студентики напились и, конечно, позабыли все. К тому же здесь каждый вечер заканчивается дракой, если что и вспоминают наутро – так только драку. Собственно, за этим они сюда и ходят, семинарские крысы.
За стеной снова раздался удар и затем – стоны.
– Второй, – сосчитал блондин, – но что ты скажешь? Люди сами, собственными страхами и сомнениями, зовут конец света. Суеверия губят мир. Разве случайно армия мертвых направилась к столице королевства, минуя славный городок Сентино, где верят только в звон монет? По‑моему, складывается достаточно элегантно.
Элегантность – вот что влекло Чуму. Пришелец не мог не согласиться с тем, что логические построения щеголя выглядят достаточно красиво, однако ответов на мучившие его вопросы он не получил. Где его место в гибнущем мире? Для чего им, вестникам с серебряными трубами, была дана свобода воли? Блондина, напротив, не волновали подобные вопросы, Чума наслаждался софистикой. Как и Голод, он пользовался свободой лишь для того, чтобы брать. Разве что интересы блондина были пошире, да манеры поизысканней. Деньги у него наверняка водились, но он находил некое своеобразное удовольствие, проводя время в дрянном кабаке среди отребья. Красавец смаковал здешнее скверное вино, грыз яблоки и озирался, вызывающе рассматривая в упор мрачных оборванцев. Те отводили взгляды.
После четвертой попытки похитить лошадей воин ощутил чужое дыхание за спиной. Некий ловкач прокрался в тени вдоль стены, чтобы покуситься на тощий кошелек странника. Не оборачиваясь, воин ткнул локтем. Хруст, сдавленный вскрик – незадачливый вор снова канул в тень. Минутой позже он пришел в себя и скуля поплелся прочь, старясь унять кровь из разбитого носа. Никто не оглянулся, не заинтересовался. Должно быть, все, что произошло, считалось здесь в порядке вещей. А может быть, собравшимся просто было не до того – все словно чего‑то ждали. Странник ощутил напряжение, возникшее в зале…
– Занятно, – заметил он, – вор хотел подобраться ко мне, хотя твой наряд сулит куда более интересные трофеи. Неужели я выгляжу, как легкая добыча?
– Нет, что ты! Просто меня здесь уже знают, – ухмыльнулся красавец. – Очень хорошо знают. Но погоди, самое интересное вот‑вот начнется!
Гость не успел спросить, что именно Чума считает интересным – в самом деле, началось. Драка завязалась удивительным образом сразу по всему залу. Дружно заорав, оборванцы кинулись друг на друга, в ход пошли кувшины, стулья, кто‑то вытащил нож. Чума, визжа от восторга, взгромоздился на стол – он в самом деле получал удовольствие. Воин сдвинулся к стене, ему зрелище казалось мерзким. В кабацкой драке чудились кривляние, издевка – будто его самого показали в кривом зеркале. Не возникало ни малейшего желания принять участие в потасовке. Да и зачем? Война всегда средство, она – способ достижения цели. Драка – нет. Местным нравилось проводить время именно так, но и по‑настоящему весело им не было. Они дрались, чтобы драться. Они не знали иного способа развлекаться. Их отцы и деды поступали так же…
Теперь приезжий понял, из‑за чего возникло это натянутое ожидание. Местные были готовы к драке и ждали лишь, чтоб кто‑то начал потасовку. Воину стало тоскливо.
Зато Чума был в восторге. В глазах красавчика возник лихорадочный блеск, он вертел головой, стараясь не упустить ничего – ни разбиваемых в щепу стульев, ни летящих кружек, ни взмахов потных слипшихся волос, когда голова дергалась от удара в челюсть… Когда кто‑то оказывался поблизости, блондин наотмашь бил сапогом. Этого ему оказалось недостаточно, выбрав момент, когда два кряжистых драчуна сцепились поблизости, Чума, издав боевой клич, обрушился на них, будто коршун. Рухнули трое, поднялся только блондин. Затем ринулся в свалку, раздавая удары, вертясь среди мелькающих дубинок и ножей.
Приезжему показалось, что Чума попал в беду, он поднялся, подхватил табурет и двинулся выручать спутника. Тех, кто попадался на пути, он расшвыривал прямыми ударами в лицо, отыскал в копошащемся месиве голубой, шитый серебром, камзол, ухватил и выдернул. К удивлению странника, Чума был в полном порядке и даже умудрился сохранить венок из голубых цветов. Блондин улыбался, демонстрируя великолепные зубы.
В дверях раздался новый взрыв воплей, плотная масса дерущихся мужчин качнулась. Чума схватил гостя за рукав и потащил обратно – к столу у окна.
– Стража! – пояснил он на ходу. – Сейчас начнут хватать всех подряд. Бежим!
Странник не понимал, зачем нужно бежать, они не совершили ничего предосудительного, да и в случае нужды могли, наверное, легко отбиться… хотя бы и от стражи… Тем не менее он позволил спутнику увлечь себя к окну. Чума привычно распахнул ставни и ловко выпрыгнул наружу. Воин последовал за ним, у него вышло несколько менее изящно. Кони спокойно дожидались хозяев. Рядом валялся человек. Вокруг головы растеклось темное, лежащий не двигался и не издавал звуков. Скудный свет из окон кабака не позволял разглядеть, жив ли он – впрочем, это всадников не слишком волновало.
Они пустили коней шагом… когда нищие кварталы остались позади, и под копытами коней зашуршала оставшаяся после праздничных гуляний мишура, Чума сладко потянулся.
– Это мой город! – провозгласил щеголь, широко разводя руки, как будто хотел обнять спящий Сентино. Белый жеребец переступил копытами, звонко цокнули подковы по булыжнику. – Пришло мое время, и мой пир!
Воин пожал плечами. Пир во время Чумы его не привлекал… На площади, под свечами, догорающими в фонариках, выполненных в виде черепов, они расстались. Чуму ждала давешняя девушка, Война собрался покинуть Сентино. Здесь ему было не место.
– Прощай, – улыбнулся напоследок блондин, – а если хочешь, оставайся. Я помогу устроиться, а? Нет? Я так и думал. Тебе здесь скучно…
– Прощай, – коротко отозвался воин, разворачивая коня.
Голубые цветы в венке Чумы, несмотря на выпавшие нынче испытания, не увяли и не рассыпались. В тусклом свете фонариков‑черепов они показались страннику ядовито‑зелеными. «…и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить…» 

С рассветом, едва стража раскрыла ворота, всадник покинул Сентино. Его путь лежал на восток – туда ушла армия мертвых, там должна была состояться новая встреча. Там, среди смертей и потерь, воин собирался отыскать свое место в мире. А этот город он оставляет Чуме…
Сперва дорога шла по сырым низменностям. Здешние земли человек отвоевал у моря, шаг за шагом, клочок за клочком. Трудолюбивые строители и землепашцы возводили дамбы, засыпали выгороженные участки камнями и песком, удобряли илом, который привозили с северных отмелей в лодках, и навозом, который привозили с южных ферм в телегах. И море отступало, а в смраде и грязи рождалась новая земля. Обильно унавоженные поля приносили неплохой урожай, на холмах, которые некогда были островками, размеренно и чинно вращались серые крылья мельниц. То тут, то там к серому небу поднимались серые дымы. Ветер расплетал их, растаскивал волокна, уносил к серым облакам… С тех пор над миром прогремели серебряные трубы, тучи затянули небосвод, будто солнце не желало видеть того, что творится в дольнем мире. Серые тучи как нельзя лучше подходили к здешним серым пейзажам, будто небеса обратились в зеркало, отражающее бедную красками землю.
И по сей день на здешние поля возили ил и навоз. Всадника не смущала вонь, на полях недавних сражений пахнет не лучше, а все, что касалось войны, ему было привычно.
О нашествии местные жители, конечно, знали, да и трубы здесь были слышны не хуже, чем где бы то ни было. Когда армия мертвых свернула к востоку, жители новой земли посчитали, что их край не пострадает, ибо эта твердь создана не Всевышним, а человеческим трудом – и, стало быть, ее не коснется общая участь. Подобные рассуждения путник слышал не раз, пока миновал низины, отторгнутые у моря – при всякой встрече люди снова и снова твердили об этом друг другу, повторяя нехитрые доводы. На узких перекрестках, где собиралось иногда по несколько повозок в ожидании возможности пересечь оживленный тракт, на паромных переправах, перед мостами, в тавернах и корчмах… Здешние жители верили в собственный тяжкий труд и полагали, что многовековые усилия сберегут от новой напасти. Их равнодушие выглядело удивительным, но воин счел его неким родом отваги.
Всадник испытывал уважение к рассудительным и не трусливым людям, но постарался преодолеть их страну как можно скорей – здесь он был чужим. Таким же чужим, как и среди торговцев Сентино. Здесь не желали его и не нуждались в нем. Здесь его даже не боялись. Война шла в этом краю непрерывно – с наводнением, неурожаем и серой тоской… но для такой войны не нужен был меч.
Потом потянулась другая земля – песчаные ланды, сопки, поросшие кривыми соснами, вымытые талой водой овраги. Изредка в дюнах попадались клочки возделанной земли. Убогие бесплодные земли – их без сожаления оставили предки тружеников, живущих ныне в приморских долинах за дамбами.
Этот край, сотворенный в дни Создания, был полон ужаса. Навстречу всаднику потянулся нескончаемый поток беженцев. Кто верхом, кто в повозке, а кто и пешком, взвалив на спину все, что успел прихватить – люди бежали от армии мертвых. Многие повторяли тот же слух, что низины, отгороженные дамбами, не будут затронуты нашествием. Некоторые, кто имел средства, собирались нанять в Сентино корабль и плыть за море. Огромная масса бежала просто потому, что оставаться было невозможно, потому что бежали все – в путь двинулись соседи, друзья и родня. Люди шли и шли навстречу путнику, переставляя ноги будто по привычке. Брели по дороге – просто так, без планов, без мыслей, даже без надежды на спасение. Обреченность читалась на всех лицах и делала беглецов похожими друг на друга, лишала возраста, стирала личности.
Поначалу всадник пробирался по краю дороги, у обочины. Вооруженному мужчине на крупном коне уступали дорогу. Замечали его в последний миг, до тех пор уныло плелись, опустив головы. Завидев перед собой огромного рыжего коня, торопливо шарахались в сторону, натыкались на таких же печальных, не замечающих ничего перед собой соседей…
Наконец перед ним и вовсе не расступились – на дороге возникла свалка, били сумасшедшего. Оборванный мужчина с всклокоченными седыми волосами вдруг принялся орать, что армии мертвых нельзя противиться, и бежать от нее тоже не следует – божью кару надлежит принимать со смирением, склонив голову… Беженцы повалили крикуна в пыль и с остервенением топтали – больше из страха перед надвигающейся бедой, нежели со зла…
Воин решил съехать на обочину – дорога была полностью запружена беженцами, быстрей было двигаться в стороне от потока.
На второй день беженцев стало меньше, и всадник возвратился на тракт. Пески закончились, потянулись холмы и лужайки, перемежающиеся полосками леса. В стороне от дороги стали попадаться обгоревшие остовы домов. Хутора, мимо которых проезжал воин, выглядели разоренными. За грядой поросших соснами холмов, совсем неподалеку, то и дело поднимались столбы дыма, гораздо более плотные и черные, чем обычно над печной трубой.
Беженцы, по наблюдениям путника, не останавливались не только для грабежа убогих построек, но и для отдыха. Армия мертвых должна быть еще довольно далеко. Кто же разоряет и жжет округу? Он пытался расспросить бредущих по дороге. Те, втягивая головы в плечи, норовили поскорей проскользнуть мимо. Нет, добрый господин, они не знают… Нет, им ничего не ведомо. Простите, добрый господин, им нужно спешить… Путник прекратил расспросы. Он хорошо понимал этих людей.
В деревне, через которую шел тракт, готовился обоз. Должно быть, старостой здесь был человек обстоятельный и рассудительный. Во всяком случае, местные жители повели себя не так, как иные беженцы. Эти собрались отправляться в путь всей общиной и теперь готовили караван. Вдоль дороги выстроились телеги, уже груженые. Мужчины и женщины без спешки копошились вокруг, подгоняя и увязывая груз. Дети носились по обочине, взбирались на повозки, спрыгивали. Визжали от восторга, наконец‑то в их однообразной размеренной жизни – большие перемены! Для детей все происходящее было игрой… Приготовления подходили к концу, селяне заканчивали укрывать и крепить поклажу, явись странник часом позже – не застал бы никого.
Должно быть, в мирное время здесь бывало шумно и людно, торговый тракт приносил местным постоянный доход. Деревенские достаточно насмотрелись на жизнь дороги, изучили ухватки разного рода странников… возможно, и сами занимались кое‑какой торговлей. Словом, дорога местных не пугала, они были готовы отправиться в путь.
Теперь они выждали, когда иссякнет поток беженцев на тракте, и собирались двинуться колонной, организованно, помогая и поддерживая земляков в странствии. Эти воину понравились, он с одобрением понаблюдал за приготовлениями. Жители деревни принимали войну такой, как есть, принимали без отчаяния. Они хотели выжить и были готовы приложить любые усилия. Это правильный подход.
Всадник обменялся несколькими словами с местными. Да, так и есть, они решили двинуться в путь всей деревней. Их сеньор отправился к его величеству, чтобы присоединиться к королевскому войску. Будет большая битва. Воины соберутся со всей страны… Разумеется, все молятся о победе, его величество неизменно побеждает врагов… но все же лучше переждать на севере, у моря. Они тоже слышали, что твердь, которой не было в дни Создания, не будет погублена. Всадник спросил, нет ли у них церковных книг? Была книга у приходского священника, но он уехал еще позавчера. Сказал, за распоряжениями к епископу. Наверное, не вернется. Что же, пускай. Священник тоже человек, страх имеет. Может, спасется. Что ж такого, пусть едет один. Все равно он не родня, не земляк, священник‑то. Он родом откуда‑то с юга. А они, местные то есть, решили держаться вместе.
На прощание путник пожелал селянам удачи – от всей души пожелал, искренне. Хорошо, если им повезет уцелеть. Пусть выживут, пусть вырастят детей для грядущих войн… Распрощавшись, тронул бока рыжего каблуками, направляя жеребца в сторону от широкой улицы, по которой проходил тракт. Над крышами домов виднелся невысокий острый шпиль – церквушка. Путник проехал между пустых домов с запертыми ставнями, между дворов с аккуратно закрытыми калитками… Не лаяли собаки, не подавала голос скотина. Деревня вымерла, шум доносился сзади – оттуда, где заканчивали приготовления к отъезду.
Церковь окружали тополя. Остроконечные верхушки шевелились под ветром, раскачивались в серых небесах, тени бродили по дороге, ведущей к церковным дверям. Пришелец спешился и поглядел на замок. Заперто. Примерился и ударил сапогом, отскочила хлипкая петля, створка со скрипом растворилась. Замки и запоры – для мирного времени, не для войны.
В храме было прохладно и еще тише, чем в опустевшем селении. Сюда не проникали и звуки деловой суеты вокруг повозок на дороге. Под невысоким сводчатым потолком сгустилась тень, пахло палью и ладаном…
Пришелец прошел за алтарь и огляделся. Книга лежала на скамье, поверх нее – облачение клирика. Все выглядело так, будто поп в самом деле собирался вскоре возвратиться. Пришелец понес книгу к окну, мутные толстые стекла пропускали достаточно света, чтобы читать, устроившись на подоконнике.
Книга раскрылась, должно быть, на том месте, где читали чаще. «…И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, имя которому Смерть; и ад следовал за ним…» 
Отвлек путника новый шум, проникший под темные своды – конское ржание, крики, гиканье, звон оружия. Какие знакомые звуки! Воин оставил книгу и бросился наружу, взлетел в седло и пришпорил рыжего, вытаскивая меч.
Навстречу бежали люди, кричали, размахивали руками. Завидев конного, бросались в стороны, перелезали невысокие изгороди, ныряли в заросли сорняков между подворьями… А по тракту, вокруг выстроившихся на обочине возов, метались всадники – орали, размахивали оружием и швыряли в постройки факелы. Перепуганные селяне, закрывая руками головы, метались между развевающихся черных одежд, пытались ускользнуть… Кто‑то попал под копыта, и к устрашающему вою налетчиков прибавился отчаянный крик… Несколько человек из местных, которые не успели или не решились удрать, залезли под телеги. Не будь они так напуганы, кинулись бы спасать добро или по крайней мере тушить огонь, уже охвативший крытые соломой крыши. Но нынешние налетчики нагнали такого ужаса, что люди не могли решиться ни на сопротивление, ни на бегство. Всадники были наряжены в просторные черные балахоны, а вместо лиц из‑под капюшонов глядели голые кости черепов.
Мертвые солдаты – те, что вышли из ущелья – не жгли построек. С ними не было животных, напротив, они убивали лошадей. Они не палили факелов, и уж во всяком случае, не орали. Это – обман! Воин бросился на черных. Нанося первый удар, он успел заметить, что факелы сжимают не обнаженные костяные фаланги, а совершенно живые и очень грязные пальцы. Налетчики, которых атаковал всадник на рыжем жеребце, сперва не сообразили, что их убивают. Вероятно, привыкли не встречать сопротивления. Когда опомнились – попытались было собраться и броситься на одинокого противника скопом, но оружием они владели совсем неумело. А воин разил в полную силу, он внезапно ощутил бешеную злобу на этих ряженых. Как они смели подражать – и кому?! Как смели напасть на его  людей? Всадник отыскал среди налетчиков главаря и бросился на него, нанося удары вправо и влево. Под черными балахонами не оказалось доспехов – длинный клинок легко разрубал тела и отсекал конечности. Главарь ряженых сопротивлялся недолго. Маска, изображающая череп, развалилась под клинком, разбойник рухнул с коня. Остальные бросились наутек.
Всадник склонился над поверженным злодеем и острием меча отбросил с лица разбойника обломки «черепа». Открылось бородатое лицо, искаженное ужасом. От лба через переносицу к нижней челюсти тянулся свежий разрез, оставленный ударом, развалившим маску. Перепуганный налетчик провел дрожащей ладонью от лба до подбородка, утирая мокрое, машинально лизнул пальцы… Рана сильно кровоточила, человек снова и снова проводил по лицу, но кровь опять выступала, собиралась в крупные красные капли, стекала на черный балахон.
– Не убивай, господин, – дрожащим голосом вымолвил атаман, – не убивай, смилуйся…
– Как ты посмел?
– Не убивай, господин, это же так… шутка… наряд этот, он не всерьез… Попугать хотели…
– Шутка? – Всадник поглядел на крестьянина, затоптанного разбойниками.
Поверженный главарь ряженых проследил взгляд воина и понурился.
– Шутка… – повторил он. Ничего больше ему не пришло в голову.
– Это не шутка, – жестко отрезал всадник, поднимая меч. – Это война.
Едва уцелевшие черные всадники скрылись, появились местные. Сперва те, что прятались под телегами и следили за происходящим по движению конских копыт. Потом – остальные, мужчины и женщины. Побежали с ведрами тушить пылающие крыши. К счастью, огонь не успел перекинуться на соседние здания, сгорела пара построек. Откуда‑то возникли детишки, стали скакать среди покойников, дергать черные плащи и примерять страшные личины. Взрослые их прогоняли. С детьми прибежали собаки – с полдюжины мелких визгливо лающих шавок. Надоедливые псы лезли под ноги, мешали, их бранили, прогоняли пинками. Собаки не уходили, визжали, когда их били, однако терпели – просили взять с собой…
Даже когда с огнем удалось справиться, селяне продолжали преувеличенно деловито хлопотать. Унесли затоптанного разбойниками земляка, принялись суетливо поправлять поклажу в повозках… На спасителя они старались не глядеть. Должно быть, стало стыдно, что разбежались, что испугались налетчиков, с которыми смог разделаться один‑единственный смелый человек. Всадник молча наблюдал за сборами. Наконец к нему подошел пожилой крестьянин, должно быть, староста. Откашлялся, потеребил седую бороду… никак не мог начать.
– Э… мой господин… э‑э…
Всадник поднял руку. Старик с облегчением смолк и уставился снизу вверх на собеседника, восседающего на рослом жеребце.
– Вам предстоит многому научиться, – промолвил всадник.
– Да, мой господин. Но мы всего лишь мирные люди…
– Если хотите выжить и вырастить детей, вам надлежит стать людьми войны.
– Война – дело благородных… с вашего позволения, мой добрый господин.
– Когда приходит война, то приходит ко всем. – Всадник старался произнести эти слова помягче, но у него вышло плохо, фраза прозвучала жестко и зло. – Если хотите выжить во время войны, нужно суметь стать ее частью.
– Да, мой господин.
– Ладно, я вижу, вам всем не терпится, чтобы я поскорей убрался отсюда.
– Что вы, мой господин, что вы! Вы нас спасли… Вы…
«Да, я – ваш господин, – подумал всадник, – но вы еще не понимаете, что это значит. Ничего, поймете после».
– Не нужно меня благодарить. Не нужно ничего говорить. Просто запомни этот случай. Вы могли драться с налетчиками. Они были плохими бойцами, слабыми. Вы бы их легко побили, когда б не испугались. Побили и захватили их лошадей. Их лошади стоят не меньше всего скарба на этих повозках. Запомни, это война.
Рыжий жеребец объехал вокруг старосты, замершего в неудобной позе. Пожилой крестьянин стоял, опустив голову, кусал губы и слушал, как удаляется топот копыт. Слова незнакомца были странными… но их следовало запомнить и обдумать. Точно.
Всадник направился к церкви, ему пришло в голову, что теперь следует без помех дочитать пророчество… что там о всадниках? Но когда он поглядел поверх крыш, деревянного шпиля, увенчанного почерневшим от непогоды крестом, не было видно. Над остренькими верхушками тополей поднимался столб дыма. Церковь горела. Неясно, почему она занялась, сюда налетчики не сворачивали, всадник сам выехал по этой улице от церкви. И все же здание горело. Пламя не бушевало, не поднималось высоко. Медленно, постепенно, огонь облизывал стены, тихонько пожирая строение изнутри. Шпиль уже провалился, теперь обрушился пирамидальный свод. Черепица осыпалась, прибила пламя. Местным даже не придется слишком усердствовать, чтобы справиться с этим пожаром…
Странник развернул рыжего и направился к околице. Ему не хотелось возвращаться к каравану. Все было сказано, добавить нечего. Дальше – пусть сами. С приходом армии мертвых мир изменился, он уже никогда не будет прежним. Если напасть минует – все равно. Этим людям уже не удастся прожить, как раньше. В новом мире им понадобятся новые умения, и сегодня они получили наглядный урок. Урок Войны. Смогут усвоить его – выживут.

Дальше к юго‑востоку поток беженцев иссяк. Немногочисленные встречные выглядели перепуганными и потерянными – они видели ожившее пророчество о конце света…
Изредка стали попадаться люди, которые направлялись в ту же сторону, что и всадник – навстречу нашествию. В основном группы вооруженных кавалеристов. Вассалы, владеющие отдаленными ленами, спешили присоединиться к королевской армии. Мрачные всадники, бряцая доспехами, торопили усталых коней и вглядывались в горизонт, перечеркнутый серыми полосами. Вдалеке к небу поднимался дым, слишком густой. Возможно, горят поселения, отмечая путь армии мертвых.
Воины обгоняли одинокого всадника, не останавливаясь. Этим не было нужды разглядывать вооруженного человека. Они видели его, он видел их. Все двигались в одну сторону, им было по пути – вполне достаточно, чтобы не интересоваться подробностями.
Столбы дыма на юго‑востоке стали плотнее, потемнели, все новые и новые полосы пятнали горизонт, сливались, расползались в ширину… Дым встал сплошной стеной.
Страннику встретилась повозка маркитанта. Унылый возница упросил поглядеть товар. Кинжалы в дешевых ножнах, упряжь, грубая снедь… Торговец с надеждой глядел на всадника, мечтал продать хоть что‑то. Он запоздал тронуться в путь, потом задержал встречный поток беженцев. Теперь он не поспеет в лагерь до начала сражения… а там – понадобится ли его товар хоть кому‑нибудь? Всадник подумал, что следует отметить смелость торговца. Отправиться навстречу армии мертвых – на это не каждый решится. Пусть маркитант не собирается сражаться, но и он служит войне. Всадник купил сухарей и кусок окорока, а торговец рассказал, что на юге горят леса. Его величество велел устроить пожар на пути армии мертвых. Разумеется, так нашествия не остановить, однако король надеется выиграть время, чтобы под его знамя сошлось как можно больше воинов. Епископ проповедовал, что это божья кара, что сопротивление бесполезно. Его величество приказал повесить епископа и запретил проповеди… Говорят, кое‑где уже грабят церкви. А король выступает навстречу неупокоенным. Соседям разосланы приглашения, призывы… никто не спешит на подмогу.
Всадник кивнул – он все это видел в Сентино.
– Что ж, – заметил маркитант, – если королю посчастливится победить, у соседей и нерадивых вассалов не будет оправдания, что, дескать, не поспели. Лесной пожар продлится еще дня два, пожалуй. Если бы захотели, пришли. Вы, мой господин, успеете наверняка, даже без особой спешки.
Всадник кивнул и ткнул каблуками бока рыжего жеребца. Он не удивлялся обращению «мой господин». Чем ближе поле сражения, тем чаще его так именуют. Они сами не понимают, насколько правы.
Под вечер задул южный ветер, он нес крошечные частички золы и запах гари. Рыжий конь не знал усталости, но всадник решил не торопиться. Чем темней становилось, тем заметней на юге было зарево большого пожара. Неизвестно, сражаются ли неупокоенные ночью, но огонь они вряд ли смогут преодолеть. Это означает, что спешить пока что незачем, маркитант прав.
Путник раздумывал, мерно покачиваясь в седле, что он отыщет завтра на поле боя. Ответы? Но на какие вопросы? Может, и вопросы он также обретет завтра? Толстяк сказал, что они сродни воинам армии мертвых, но всадник не чувствовал в себе ни малейшей симпатии к безжалостным мертвецам. Вот толстый обжора прекрасно чувствовал себя среди неупокоенных… Он будет идти вслед за войском и подбирать еду, она не требуется мертвым… Чума, напротив, устроился среди живых – однако и он лишь брал, ничего не давая взамен. Он непрестанно наносил людям обиды и оскорбления. Он жил среди людей, но был не с ними, оставался чужим. А воин ощущал, что не чужд этим существам – зачастую не понимающим его, иногда жалким, обидно беспомощным… подчас отвратительным… Он, в отличие от собратьев, также носящих серебряные трубы, был неким образом связан с людьми и надеялся понять эту связь завтра, когда начнется сражение.
В стороне от дороги показался оранжевый огонек. Уже несколько часов на тракте никого не встречалось… Кто же это? Последние беженцы? Военный отряд? Когда путник поравнялся с костром, его окликнули. Он с удивлением узнал среди людей, расположившихся у огня, рыжего мытаря. Тот принялся громогласно объяснять спутникам, что вот этот господин и есть тот самый воин, что спас его, когда мертвые солдаты настигли обоз. Мытарь с жаром стал расписывать, как путник геройски разделался с целой сотней скелетов. Слушая его, всадник улыбнулся. Оказывается, он умеет улыбаться. Его, конечно, позвали к костру. Воин спешился, присел рядом с рыжим и вставил:
– Скелетов было не больше сорока. Как твое плечо?
Мытарь не унимался:
– А хоть бы и сорок! Главное – не бояться, бить их. Эх, господин мой, такого страху эти мертвяки, признаться, нагоняют! Но как увидел я на дороге, там, как вы их рубите, будто морок с глаз упал! Малец мой упросил деревянный меч ему сделать, все машет теперь, все машет. Я, говорит, всадник на рыжем коне. А плечо – ерунда, заживет…
Он доставил обоз в Сентино. Пробиться к столице им все равно бы не удалось, а так хоть спаслись и груз сберегли. На казенные деньги мытарь пристроил семью и купил оружие. Для себя и вот этих добрых людей. Они – правильные мужики, вроде него, не могут остаться в стороне… Его величество простит, что потратил монеты. Все поймет и не станет взыскивать недостачу.
Воин оглядел «правильных мужиков» – те не отводили взглядов. Это хорошо.
– Я‑то сам не всю жизнь пером да чернильницей воевал, – продолжал рассказывать мытарь. – Начинал как все – простым копейщиком, в пехоте. Выслужился. Потом одно поручение, другое… я же грамоту знаю… счет, опять же. Женился, растолстел… Мытарем на заставе поставили, налог собирать, служба сытная, ленивая. Думал, не придется теперь воевать, однако же вон как вышло. Так что я не могу в стороне остаться, нет, никак не могу. А я вас, мой господин, все вспоминал. Люди разное болтают. Мол, нельзя противиться этим мертвякам, мол, воля божья. А я все вспоминал, как лихо вы их рубили. Нет, нельзя сдаваться, нужно воевать.
«Правильные мужики» молча кивали, по их лицам пробегали оранжевые отсветы огня. Они глядели в костер, изредка то один, то другой задумчиво шевелил палкой в золе или подбрасывал веток. Украдкой разглядывали всадника. Тот подумал, что мытарь успел рассказать о спасителе немало небылиц, теперь он – герой легенды и символ. Очень важный для этих людей символ. Что же, все верно, так и должно быть.
Воин снова улыбнулся. А когда мытарь вспомнил старшую дочь, которая тоже не может забыть спасителя, – улыбнулся в третий раз.

Наутро всадник покинул бивак. Он не прощался – нынче им предстоит встретиться на ратном поле. Всем придется. Быть может, судьба сведет их снова… Приятели мытаря, сопя, затоптали уголья, тлеющие под слоем белесой золы. В этом мирном поступке тоже была надежда – они действовали так, будто миру еще пригодится эта рощица у дороги, и, стало быть, ее нужно уберечь от случайного огня. Завтра, и послезавтра, и впредь на этом месте будут расти кривоватые деревца. И еще не раз здесь у дороги расположатся на привал путники, снова разведут огонь на старом кострище, обложенном почерневшими закопченными камнями…
«Правильные мужики», с которыми всадник провел ночь, выступили вскоре после его отъезда. Оглянувшись, он увидел в сотне шагов позади знакомую рыжую бороду во главе процессии. С рассветом сменился ветер, теперь он дул в спину. Над головой стремительно неслись серые облака, текли, будто мутная река, складывались в причудливые фигуры, которые тут же рассыпались, расползались, меняли облик, принимали иные и иные образы…
Горизонт на юге по‑прежнему был окутан дымом, стоящим сплошной стеной. Однако ветер, который становился все сильней, рвал призрачную пелену, растаскивал на полосы, уносил прочь. За ночь пожар пошел на убыль.
На перекрестке к компании мытаря присоединились люди. Такая же группа вооруженных мужчин вышла на тракт с проселочной дороги и пристроилась в хвост. Потом – еще и еще. Со всех сторон к дороге стекались воины. Оглянувшись в очередной раз, всадник уже не увидел во главе колонны приметной рыжей бороды. Теперь шествие возглавлял седой старик в начищенном старомодном шлеме. За ним шагало никак не меньше сотни человек. Через час колонна увеличилась втрое, а передним был молодой румяный парень. Все больше народу присоединялось к колонне, пристраивались в хвост, вливались в середину, возглавляли шествие. Все они оказывались позади всадника на рыжем жеребце, но расстояние между ним и пешими сокращалось. К полудню он вел не менее чем тысячную толпу. Над колонной блестели шишаки шлемов, наконечники копий и лезвия секир. Ни один человек не шел впереди, все оказывались за спиной всадника. Они шли за Войной. И всадник с каждым шагом рыжего коня понимал все отчетливей, кто он и для чего явился сюда.
К полудню дорога вышла из поросших невысокими искривленными деревьями холмов на широкую равнину, где готовились вступить в битву две армии. По одну сторону неровными рядами выстроились всадники. В первом ряду – господа в красивых разноцветных плащах под знаменами с пышными гербами. Тускло поблескивали начищенные кирасы, трепетали плюмажи шлемов… Позади – латники, каждый в цветах сеньора. Над кавалерией реяли знамена. Позади великолепного строя вокруг невысокого бугра выстроились в круг обозные фургоны. Если в поле постигнет неудача, воины отступят в укрепленный лагерь, чтобы продолжить сражение. Они не побегут. На южном краю поля выстроилась другая армия. Над ней не реяли знамена, не пестрели вышитые на плащах гербы. Солдаты этого войска вовсе не носили плащей. Там не было ничего, кроме костей и оружия. Да и оружия было недостаточно, многие мертвецы несли палки и камни, у иных были косы, серпы, плотницкие топоры – все, что удалось собрать по пути. Многие скелеты были покрыты копотью, дочерна измазаны в золе. Они не дождались, когда окончательно сгинет пламя и шли по раскаленной золе между тлеющих остовов деревьев… На южной стороне поля не выкрикивали девизов и не потрясали оружием – скелеты просто шли. Размеренно и неумолимо шагали, сокращая расстояние между армиями. Они уже заняли край равнины и продолжали выходить из‑за холмов, позади которых над догорающим лесом поднималось жаркое серое марево. Их было устрашающе много. Казалось, шествию не будет конца.
В стороне, на одном из холмов, обрамляющих поле с южной стороны, всадник заметил одинокую фигуру. Некто в черном плаще восседал на коне странной масти. Крупный белесый жеребец застыл на фоне серых облаков, увлекаемых ветром. Облака были такого же цвета, что и конь, бледная шерсть животного сливалась с взлохмаченной серой шкурой небес. Издали казалось, будто человек в развевающемся черном плаще восседает на облаке. На груди его блестел светлый металл.
Воин пришпорил рыжего коня, направляясь на холм к незнакомцу. Всадник знал, что блестит под черным плащом – серебряная труба.

Пока рыжий конь преодолевал подъем, бледный жеребец не шелохнулся. Северный ветер трепал его гриву и хвост, трепал и раздувал черный плащ наездника, будто гигантские крылья. «…и вот, конь бледный, и на нем всадник, имя которому Смерть…» 
Смерть повернул голову, поглядел в глаза воину и улыбнулся.
– Война и Смерть встречаются над этим полем. Как патетически звучит!
– Ты командуешь этим войском?
Оба глянули на равнину. Мертвецы перестали продвигаться, передние ряды замерли, тогда как арьергард продолжал выходить из‑за южных холмов. Скелеты сходились плотней, чтобы лучше противостоять натиску кавалерии. В их действиях чувствовалась осмысленность и расчет. Лишенные индивидуальности, они вместе с тем вели себя как опытные бойцы.
– Я? Командую? – переспросил Смерть. – Ну, разве что метафорически… в переносном смысле. Смерть и войско мертвых… Нет, я не отдаю им приказов, если ты это имеешь в виду. Я не трясу дерево, я подставляю ладонь и жду, когда спелый плод упадет в нее. Они всегда падают. Нужно только уметь дождаться. Нужно знать, когда протянуть ладонь.
– Это тоже… метафорически?
– Разумеется. Ты же видишь, теперь, когда мы протрубили весть, каждый занимается, чем пожелает. Голод жрет, Чума веселится, а я ищу ответы. Я не подталкиваю события, я лишь наблюдаю за их ходом. Мне нет нужды предпринимать какие‑либо действия, все и вся в конце концов является ко мне.
– Если не ты, то кто же их ведет?
– Неизбежность. Рок. Высшая воля. Называй как хочешь. Любые имена будут равно хороши или равно плохи.
– Имена? Значит, это все же некая персона? Я могу его встретить? Хотя бы увидеть?
– Я произнес «имена», потому что ты спросил «кто же их ведет»? Ты сказал «кто», а не «что», потому я позволил себе…
– Да, прости. Тогда я хочу уточнить: «кто» или «что»? Все же ты сказал «имена»…
– Война, Смерть, Чума, Голод – это имена? Ты знаком со всеми. Ты их видел.
– Но скелеты нас не видят. Для них мы не существуем.
– Разумеется. Им не страшны голод и чума. Им чуждо все присущее живым… Они знают лишь одно: убивать.
– Но они исполняют именно то, что написано в книге? Это значит…
– Я думаю, это ничего не значит. Кстати, книга! Возьми‑ка, это тебе. – Смерть извлек из‑под черного плаща обрывок исписанной страницы и протянул собеседнику.
Тот прочел:
– «…И вышел другой конь, рыжий; и сидящему на нем дано взять мир с земли и чтобы убивали друг друга; и дан ему большой меч…»  Но это неправда. Я ничего не беру, я… Я, напротив, явился, когда у людей отняли мир. Когда мир исчезает, единственное, что остается людям – это я.
– Как видишь, в книге написано не совсем верно.
– Хорошо. Оставим это. Значит, ты вырвал страницы там, в церкви? Ты идешь за армией мертвых? Как Голод?
– Нет, обычно я немного опережаю нашествие… «И ад следовал за ним»  сказано в книге. Самое интересное происходит не после, а до прихода скелетов. Верней, перед самым их появлением. Знаешь, очень любопытно наблюдать, как ведут себя люди, когда видят приближение этого войска. Тогда наружу вырывается все, что таилось в глубине, что пряталось в укромных уголках души. Люди открываются с неожиданной стороны, можно увидеть много интересного. О‑о‑о… я снимаю обильную жатву. Армия мертвых лишь довершает дело. В сущности, за ними скучно наблюдать, они не изобретательны и однообразны. А как изощренно начинают действовать люди, какую богатую фантазию проявляют, если знают, что им не грозит возмездие! Перед лицом грозной опасности, когда рушится привычный мир, когда перестают действовать писаные законы, с них вмиг слетает все, что держало оковах воображение. Люди совершают поступки, о которых мечтали всю жизнь, но боялись признаться. Да, боялись признаться даже себе… И наконец они приветствуют меня. Если бы этой армии не было, ее следовало придумать.
– Однако она есть. Голод сказал, что такова шутка Создателя – дать людям то, что ими придумано. Воплотить страхи в реальность. А Чума считает, что Создателя нет, воображение и вера сами по себе создают чудовищ. Что скажешь ты?
– Чума остроумен, но излишне тороплив. Он не умеет ждать и не держится долго. Если бы он поразмышлял более основательно, то понял, что на самом деле нет никакой разницы. Есть ли Создатель или его нет – это безразлично. Это в конечном счете одно и то же. Единственное, что имеет значение – вера.
– Объясни.
– Не важно, как ты это назовешь: «Создатель» или «вера в Создателя». В сущности, между этими понятиями нет разницы. Люди придумывают имена тому, чего не могут объяснить. Но имена могут различаться. А что меняется, если у силы, отправившей в поход армию мертвых, есть имя, душа и разум? Что меняется, если их нет? Не Создатель придумал нас, серебряные трубы и войско скелетов, а человек, написавший с верой в Создателя книгу… Голод объяснил тебе причину появления армии мертвых. Потом Чума дал то же самое объяснение, но другими словами. Создатель и вера в Создателя – одно и то же. Понимаешь?
– Это слишком сложно для меня. Но я запомню твои слова. Однако зачем ты вырвал из книги страницу со словами о всаднике с мечом?
– Я был уверен, что это положит начало твоему пути сюда. Мне любопытно, я бы хотел понаблюдать за тобой на этом поле.
– Вот как…
– Ну да. Твое появление может все изменить.
– А что здесь было бы, не появись я?
– Я. Был бы я. Три или четыре тысячи солдат короля не продержались бы и часа против армии мертвых. Готовилась настоящая резня. Убийство. Смерть.
– Что же изменилось с моим приходом? Если не резня, то что?..
– Война. Ты.
– Я пришел не один…
– Да, и это имеет значение… и это – тоже.
Война оглянулся, по дороге шли и шли люди. Его люди. Воины, что шагали за рыжим конем: мытарь, «правильные мужики»… те, кто присоединился к шествию позже… Должно быть, многие не смогли бы толком объяснить, что влекло их сюда, на это поле, над которым на бледном коне восседает Смерть. Людей привел сюда Война, но у них не нашлось бы слов, чтоб сказать об этом.
Они сходили с тракта, растекались по обочине, выстраивались неровными рядами подле войска короля. И пестрые флаги над фронтом кавалерии словно померкли рядом с бедными одежками людей Войны. И армия мертвых больше не казалась непобедимой. Когда отнимают все, чем дорожишь, остается Война. Те, кто считал так, собрались нынче на этой равнине. А остальных – пусть забирает себе Чума!
– Вот видишь, – заметил Смерть. – Все изменилось, едва появился ты.
– Ты знаешь ответы на все вопросы…
– Я – итог. Я сам – ответ на все вопросы. Все стекается ко мне… и мне нравится наблюдать.
– Но книга? Зачем ты вырвал странички там, в церкви?.. Я не понимаю. Как это связано со мной?
– Я решил привести тебя на это поле. Из церкви с разорванной книгой твой путь вел сюда. Не удивляйся, это сложно объяснить… но это так. Я постарался поставить перед тобой вопрос, ответ на который можно отыскать на этом поле. Я хочу получить этот ответ. Я люблю получать ответы. Я наблюдаю, я сопоставляю, я сравниваю… я подвожу итог.
– Ты холодный наблюдатель.
– Да. Холодный, трезвый, равнодушный. Можно сказать, справедливый.
– Голоду люди тоже безразличны. И Чуме. Скажи, Смерть, чем я отличаюсь от вас? – Война погладил серебряную трубу. – Голод говорил, что мы сродни солдатам армии мертвых… Но мне не безразличны люди. Я чувствую к ним… что‑то… чувствую некое родство с ними.
– Ну конечно! Ты принадлежишь людям, ты часть их существования. Голод, эпидемии и, разумеется, смерть – мы могли бы обойтись и без людей. Правда, именно люди дали нам этот облик… и сделали вестниками конца. Ты – не такой, как остальные. Ты, единственный из нас, создан людьми и принадлежишь им. Только им, и никому более. Ты не можешь существовать без них, и, что еще более странно, они не могут обойтись без тебя.
Война опустил голову и задумался.
– Сейчас они благословляют меня, но придет время – будут проклинать. Они благодарили, когда я приходил на помощь… И хуже всего, если они станут звать меня, даже если могли бы справиться сами.
– Это верно. Хуже всего, если они станут звать Войну, когда можно без него… Вот меня обычно проклинают, но иногда… – теперь и Смерть задумался. – А знаешь, мне нравится этот облик.
Война вскинул голову и твердо поглядел собеседнику в глаза. Смерть привел его на это поле, чтобы дать людям шанс. Не такой уж он отстраненный наблюдатель, каким хочет выглядеть… и, стало быть, не такой справедливый?
– Армии готовы прийти в движение, я чувствую. Вот‑вот начнется… Скажи, ты знаешь, чем закончится битва? Есть ли предопределенность? Предначертано ли заранее все, что случится?
– Нет. Здесь и сейчас предопределенности не существует. Однако опыт подсказывает мне, что вероятно…
– Довольно! Ни слова больше, я не желаю знать! Ты сам сказал, что вера важнее всего. Я верю, мы победим, и этой вере ничто не может противиться. – Вспомнились слова Чумы, произнесенные блондином на прощание. – Пришло мое время и мой пир! Прощай!
Война опустил ладонь на эфес меча и дернул повод, разворачивая рыжего жеребца.
Смерть с улыбкой наблюдал, как он несется с холма к армиям, замершим на равнине. Когда Война помчался вдоль неровного строя, люди в едином порыве закричали, потрясая оружием. Они верили в победу, и мертвым солдатам нечего было противопоставить этой вере. Война вырвал из ножен длинный клинок, и ветер разодрал наконец седую пелену облаков, свет вспыхнул на лезвии, будто в руках всадника возник солнечный луч. Рыжий конь встал на дыбы. Строй людей, явившихся на поле вслед за Войной, качнулся в едином порыве. Рыжий конь развернулся на задних копытах. Люди с оглушительным ревом бросились на врага. Рыжий конь помчался огромными скачками, ворвался в серую массу мертвых воинов, всадник взмахнул солнечным лучом, нанося первый удар…

Михаил Вайнштейн
Закон, порядок и справедливость

Петер С. Кушк сидел за крепким старинным столом из настоящего дерева, исцарапанным и порезанным поколениями предшествовавших жильцов, водил пальцем по узорам царапин и старался получать удовольствие от ничегонеделания.
Сегодня утром он заставил себя пролежать целый час в постели после пробуждения. Говорят, что по утрам валяться в постели – удовольствие. Может, потом, когда он привыкнет, ему и понравится.
После долгого утреннего ворочания в постели он принял душ, позавтракал и – хотя был вторник – побрился. Больше заняться было пока нечем.
Ничего, утешал себя бывший инспектор Кушк, не знавший ранее, что такое свободное время, маклер оформит домик максимум за неделю. Нужно будет докупать и переставлять мебель. Можно будет подыскать себе какое‑нибудь хобби. Посадить во дворе какие‑нибудь растения. По субботам в местном пабе пить с соседями эль и обсуждать крокет. Надо будет почитать внимательнее правила крокета и выучить из местного листка фаворитов и чемпионов – чтобы не выглядеть совсем уж полным идиотом. Он заглянул в купленный вчера спортивный листок с крупными заголовками, в которых сравнивались шансы местных героев – Большого Джека, Шестипалого Джо и Горячего Майка. Интересно, сколько лет должно пройти, чтобы он сам для местных жителей превратился из Приезжего Очкарика в Пузатого Петера? (А если им ещё удастся разузнать, что означает инициал С. в его имени, то и в Пузатого Слона Петера?)
А можно и не выходить никуда, если не хочется. Вчерашнее посещение ближнего паба не вызвало желания наведываться туда часто. Можно купить кресло‑качалку, варить себе кофе. Пробовать с разными ликёрами. И играть самому с собой в шахматы. Ведь если не допускать ничьих, то это означает, что ты всегда будешь в выигрыше? Или нет?
Это замечательный город, где можно счастливо жить всю жизнь – и ничего с тобою не случится до самой смерти. Магия и ремёсла находятся в оптимальном здравом соотношении. Вот стол – добротный, деревянный, домагической выделки. Он не стучит деревянным копытцем, не почёсывает нога об ногу и не захихикает как раз в тот доверительный момент, когда гостья после рюмочки вишнёвки, гордо именуемой амонтильядо, положит свою ручку тебе в ладонь… Проклятие, как это уже дважды случалось в его прежней съёмной меблированной квартире в столице!
Нет, это замечательный город. Если верить отчётности, здесь даже все воробьи, голуби и грифончики привиты ветеринарной службой от кситокоза.
Чего там, он сам высмотрел в отчётах Управления и выбрал этот крохотный городок, где вопреки общей статистике и здравому смыслу уже давно не случалось ни одного преступления. Ну уж, не то чтобы совсем ни одного, но – ни одного, угрожающего обществу или с привлечением магии выше разрешённого уровня. И это после мегаполиса, в котором он варился последние двадцать пять лет, где за каждым углом его мог ждать чёрный ангел с косой под пальто!..
Мелодично запел дверной звонок. Мелодичность была относительной, но всё‑таки не напоминала ни будильник, ни полицейскую сирену. Петер оттолкнулся от стола и всем телом крутанулся на вращающемся стуле. Здесь, в этом городке, его не подстерегают никакие опасности. Наоборот – оказывается, даже приходу распространителей брошюр о конце света можно порадоваться.

Гости оказались вовсе не представителями секты Свидетелей‑Со‑Стороны‑Жениха. В дверях смущённо громоздился домовладелец, Ханс Рихнов. Рукава его рубашки были по‑деловому закатаны, а через плечо болтался простенький дешёвый тестер утечек магии. Из‑за крупного и громоздкого Ханса выглядывал работяга в униформе муниципальной страховой компании – со стандартным кейсом срочного магического ремонта. На работяге были подтяжки зелёного цвета, что свидетельствовало о его высоком владении профессиональной магией. У обоих вошедших были кислые физиономии.
– Доброе утро, мистер Кушк, – прогрохотал Рихнов. Хозяин явно конфузился. – Бога ради, извините за неудобства, нельзя ли заглянуть к вам в ванную и на кухню по техническим вопросам?
– Да конечно же, пожалуйста. – Петер пришёл в хорошее расположение духа. Появилась возможность потрепаться с живыми людьми. – Мой дом – ваш дом.
Хозяин покраснел. Даже лысина с редкими, беспорядочно зачёсанными волосами стала пунцовой.
– Я надеюсь, у вас с утра не было никаких неудобств?
– ?.. – Кушк надел лежавшие на столе очки и внимательно посмотрел на домовладельца.
Рихнов не успел ничего ответить, потому что в ванной что‑то зазвенело и грюкнулось, а потом послышалось приглушённое ругательство – техник страховой компании выглянул из ванной и приглашающе поманил рукою.
– Вот, смотрите сами! – Ханс и Петер безуспешно попытались протиснуться в дверь одновременно. Техник торжествующе водил рукой под краном. – Вот! – сказал он оскорблённым тоном. – Вода не идёт, никакая, ни горячая, ни холодная, а на счётчиках всё в порядке. Индикаторы показывают, что магия трансфера воды в доме работает без нарушений. Просто воды нет на входе. Это не к нам, это к муниципалам.
Бывший инспектор вскинул лохматые брови.
– В доме нет воды?
Мистер Рихнов смутился окончательно.
– Да, – подтвердил он, – уже полчаса, как исчезла вода. Это обнаружила миссис Жеребкер, она сейчас у себя в квартире сидит в ванне. В пене шампуня с джоджобой. Я отнёс ей туда большую бутыль с питьевой водой. – Лысина домовладельца стала ещё пунцовее. – Я тотчас же позвонил, но в муниципальной службе меня заверили, что трансфер воды на вход дома идёт бесперебойно и не нарушен, то есть если воды нет, то это сбой трансфера внутри дома…
– Вот если они такие умники, то и вызывайте их, – пробурчал мастер, укладывая и закрывая свой кейс с индикаторами. – На кранах нормальное напряжение магического поля второго уровня. Всё в порядке. Просто нет воды. Конечно, как нас вызывать – так мы к вам обязаны являться бесплатно, а как муниципалы – так штрафуют за ложный вызов. Но сейчас не тот случай: это их проблема.
Кушк не утерпел влезть с провокационной репликой:
– Поневоле пожалеешь о домагических трубах, мистер Рихнов? Как там? Водопровод, сработанный ещё рабами Рима, а?
Домовладелец закряхтел, показывая, что оценил шутку и образованность нового жильца, но что ему сейчас не до смеха. Вскинулся вовсе техник, не связанный светскими обязанностями:
– А вы представляете себе, сколько стоит муниципальная земля, в которую зарывали трубы? Да весь этот ремонт: разрывать, заменять, закапывать заново! А ещё если нужно огибать частные владения! А все эти прорывы труб в помещениях жильцов с протечкой потолков… Нет, я вам скажу: наш век магии – золотое время, лучше не будет. Ну, мистер Рихнов, – сказал он, обращаясь уже к домохозяину, – распишитесь на моём заключении, что в квартире мистера… э‑э‑э… Кушка всё работает нормально, но отсутствует вода. И можете вызывать муниципалов.
– Подождите, – заторопился Петер, деятельная натура бывшего инспектора изнывала из‑за отсутствия точки опоры, – а вы смотрели в подвале, где граничат системы трансфера города и дома? Они ведь по традиции граничат в подвале, верно?
Техник хохотнул.
– Мистер… э‑э‑э… Кушк, – сказал он, – традиционный контур сохраняется, хотя, конечно, вовсе не обязателен. Но это всё же не ваши древнеримские трубы с задвижками. Здесь просто происходит смыкание магических контуров трансфера, и ломаться здесь просто нечему. Они либо работают, либо не работают.
Петер повернулся к хозяину.
– Ну, пожалуйста, мистер Рихнов, давайте взглянем. – Бывший инспектор решил надавить. – Не знаю, что бы там такое могло быть, но по крайней мере муниципалы не смогут обвинить вас, что вы не проверили всё в присутствии свидетелей.
Рихнов пожал плечами и с сомнением посмотрел на техника.
– Думаю, что всё равно придётся вызывать муниципалов и составлять акт, но, может, вы и правы: давайте взглянем для проформы. Мистер Визнер, – это уже обращаясь к ремонтнику, – составите нам компанию? Я бы хотел, чтобы вы задержались ещё на полчасика до приезда городской службы. Заглянем в подвал – я их вызову, а мы пока выпьем по кружечке моккачино.
Техник сдался.
– Ладно, давайте доведём дело до конца. Хотя понятно, что в подвале мы ничего нового для себя не увидим.

Техник Визнер оказался неправ. Сюрприз в подвале дома их ещё ожидал, хотя его окружало голубоватое свечение, и он медленно истаивал.
Это был труп немолодого мужчины: лет 40, рост примерно 6 футов 2 дюйма, вес примерно 15 стоунов, смуглый, тёмноволосый, седина в висках и усах, глаза карие, нос с горбинкой от давнего перелома, на левой кисти татуировка в виде двух скрещённых дрозофилл, крепкие туристские ботинки, джинсы «Райфлз», красная клетчатая фланелевая рубаха. Судя по татуировке и перелому носа, при жизни покойник мог быть связан с Плохими Парнями. Рядом с телом, окружённый таким же голубоватым сиянием, стоял пакет из вичкрафт‑бумаги. На груди мертвеца вызывающе лежал листок бумаги, на котором чернел свежей краской отпечаток пальца. Бывший инспектор Кушк чуть не взвыл от огорчения: у него при себе не было ничего из оборудования. А ведь окажись под рукой хотя бы рулончик пермаллоевой плёнки, он смог бы обмотать тело, защитить его от наложенного магического поля переноса и хотя бы приостановить исчезновение. Увы, всё, что он обнаружил, торопливо роясь в своих карманах, – полицейский блокнот для снятия отпечатков пальцев.
Почувствовав себя на привычном рабочем месте, Кушк, как всегда, взял на себя всё оперативное руководство. Домовладельцу он велел срочно вызывать полицию, а технику – замерить остаточный уровень магического поля в подвале: судя по интенсивности свечения и скорости таяния тела, здесь происходил трансфер с применением высоких энергий, гораздо выше легальной городской магии. После этого техник должен был выполнить просьбу Кушка и попробовать перенаправить часть магии в водопроводные трубы дома. Сам бывший инспектор успел:
– снять отпечатки пальцев рук тающего;
– обыскать его карманы;
– лизнуть порошок из тающего пакета;
– снять с поверхности тающего листка копию отпечатка «чужого» пальца…
Приехавшие полицейские застали и констатировали только мерцание исчезающего неопознанного объекта и отсутствие каких‑либо вещественных улик.
А в кранах появилась вода.

* * *

Через два с половиной часа бывший инспектор и начинающий пенсионер Петер С. Кушк явился на приём к начальнику полиции лейтенанту Джозефу Стамсу.
Кабинет был замечателен. Кушк вздохнул: здесь всё выглядело гораздо дороже и красивее, чем в его родном отделении в столице. По всем стенам дипломы в рамочках. С солидными печатями. На окнах – защитная антимагическая сигнализация. На потолке – антипожарные горгульи, готовые изрыгать всё, что будет подобать ситуации: пену огнетушителей, слезоточивый газ, воду или пламя. Вид у них был такой внушительный, будто они одновременно подключены ко всем резервам Управления сразу. В окнах сияют витражи не ниже восьмого уровня магии. За спиной у начальника большущий – во всю стену – график, выполненный по обычному стандартному образцу, но из которого, непривычно для Кушка, следовало, что за данный квартал в городе никто не умер насильственной смертью, а большинство скончалось от старости и в счастливом сне. Доля смертей в несчастливых и умеренных снах не превышала трёх процентов.
– Итак, – лейтенант Стамс сурово посмотрел на своего посетителя, – вы утверждаете, что виденное вами и исчезнувшее тело было настоящим и принадлежало убитому человеку. Допустим, что – настоящее. Отпечатки пальцев были сняты вами, лицом гражданским, не имеющим полномочий, без официальной процедуры с понятыми. У нас есть отпечатки пальцев всего населения нашего города, сданные на добровольной основе. Тридцать шесть тысяч триста восемнадцать человек – соответственно триста шестьдесят три тысячи сто восемьдесят заполненных по всем правилам компьютерных карт. Включая ваши, добровольно сданные при входе сюда. Экспертиза сержанта Нильсена показала, что снятые вами отпечатки пальцев тела не принадлежат никому из наших сограждан. Но главное даже не это, хотя нам очень важны честь и репутация самого спокойного города, ведь мы живём за счёт притока пенсионеров вроде вас. Вас у нас полгорода. Главное: нету тела – нету дела. Закон есть закон. Какие у вас основания утверждать без предъявления тела или акта его медицинской экспертизы, что этот – будем его условно называть «человек» – был убит, а не умер, например, от передозировки моккачино?
Петер задумчиво подёргал себя за нос.
– Формально должен с вами согласиться, лейтенант. Но есть косвенные обстоятельства, позволяющие предположить, что здесь не всё чисто. Во‑первых, сама транспортировка тела помимо официальных медицинских и похоронных каналов трансфера.
Стамс небрежно отмахнулся.
– Служебная ошибка. Сбились с официального маршрута.
– При транспортировке была использована магия выше разрешённого уровня, в результате чего был блокирован трансфер воды из городской системы в дом. Вот копия акта. – Петер положил листок на стол лейтенанта.
Офицер нахмурился.
– Ах да, вспоминаю, в рапорте были описаны обстоятельства обнаружения тела. Ну, если домовладелец или эта его миссис Жеребкер захотят подать иск за нанесение ущерба, то мы, конечно, будем вынуждены открыть дело. Но я бы им не рекомендовал: тянуться оно будет долго, для нас здесь сплошные траты времени и денег, а компенсация при обнаружении виновного будет мизерной. Фактически, хороший адвокат сведёт её к стоимости бутылки воды.
– Ладно, – сказал Петер, – но в пакете рядом с убитым, то есть, извините, телом, я обнаружил «райский порошок».
– У вас прекрасно развито воображение, мистер Кушк, – добродушно сказал лейтенант. Он даже заулыбался. – Я бы посоветовал вам писать фантастические рассказы. У вас что, есть копия ещё одного акта? О количественном или информационном составе порошка?
– Нет, но я сам попробовал его на вкус и определил.
– Ну‑у, – протянул лейтенант, – скорее тогда я уж должен был бы завести дело на вас в связи с приёмом запрещённого наркотика в подвале дома непосредственно перед приездом полиции. Даже жалко, что мы не подвергли вас наркологической экспертизе. Шутка, – пояснил он. – Шутка и больше ничего. Существует принятый порядок. Тела нет, порошка нет, причина смерти не установлена, состав порошка – если пудра вам не померещилась – неизвестен. У вас есть ещё хоть что‑нибудь вещественное, что вы могли бы приложить? – и Стамс откинулся в кресле, всем своим видом показывая, что беседа исчерпана.
– Есть, – кивнул Кушк. – Вот. – Он вытащил спецблокнот и вынул из него кальку с отпечатком пальца. – Это отпечаток пальца, снятый мной с листка, лежавшего на обнаруженном в подвале теле. При входе в ваше управление, когда сержант Нильсен пропускал меня через автомат идентификации, где я сдал собственные отпечатки, я проверил заодно и этот. Хотя и так догадывался. Он принадлежит Поганцу.
– Поганцу?! – переспросил лейтенант Стамс с недоверием в голосе. Он перестал улыбаться и встал из‑за стола.

– Мистер Кушк, – сказал лейтенант, расхаживая по свою сторону стола, сцепив руки за спиной и стараясь не глядеть на докучного посетителя, – я навёл о вас справки. Я так поступаю в отношении всех приезжих, решивших поселиться в нашем городе. Я хочу быть уверен, что во вверенном мне городе соблюдаются инструкции и царит порядок. Я выяснил, что вы были полицейским инспектором. Тем самым инспектором Петером Слоном Кушком, широко известным в байках наших коллег, о котором говорят, как бы это помягче передать…
– Прёт как слон напролом, именно это вы хотели сказать? – осведомился Кушк с каменным лицом.
– Ну, в общем примерно так. Не соблюдая принятых норм правопорядка и законности. И ещё о слоне в посудной лавке, то есть нет, в фарфоровой. И со всеми вытекающими скандалами и неприятностями. Хотя, надо отметить, все признают, что если вы чего не нарыли, то кто другой уже и подавно ничего не сможет.
– Спасибо за комплимент, лейтенант, – буркнул Кушк. – Прежде чем переезжать в ваш благословенный город, я тоже навёл о вас справки. О вас отзывались, как о человеке, который во всём любит организованность и порядок, следит за полным соблюдением буквы закона и ни на йоту не отступает от инструкций, а ещё не признаёт гипотетических предположений. Будто бы когда вам предъявляли фотографию преступника в профиль, то вы объявляли в розыск человека с одним глазом и одним ухом. Поэтому вы не можете не знать, кто такой Поганец.
– Ну, – лейтенант начал загибать пальцы, но потом передумал и величественно заложил руки за спину, – Поганец – это условное прозвище человека, находящегося в федеральном розыске по подозрению в совершении или причастности к ряду преступлений. Предполагается, что он занимается незаконной деятельностью в одиночку, не признаёт не только государственных установлений, но и правил преступного мира, хотя и заключает временами сделки с гангстерскими организациями.
– Да, – согласился Кушк. – А ещё его практически никто не знает, потому что он, закончив переговоры с представителем гангстеров, убивает переговорщика и прилагает свой отпечаток пальца в подтверждение сделки и вместо подписи. В бандитских кругах даже появилось выражение «Послать курьером к Поганцу» – когда хотят от кого‑то избавиться.
Лейтенант поморщился.
– Давайте всё же строже придерживаться фактов. «Возвращает в мёртвом виде» не означает «убивает». А приложение отпечатка пальца не означает, во‑первых, что это обязательно его собственный палец, а во‑вторых, отпечаток пальца при убитом не доказывает, что именно обладатель пальца – убийца.
– Мафия провела своё расследование. По показаниям убитых – и палец его, и убивает он сам. Лицо Поганца они, как и следовало ожидать от покойников, описать не могут. Но помнят, что он поил их шампанским, а сам его не пил из‑за аллергии. А ещё у него чёрный пояс по восточным единоборствам и синие подтяжки по магии. Вон прямо как у вас. – Кушк ткнул пальцем в сторону дипломов на стенке.
– Послушайте, бывший инспектор Кушк, вы же прекрасно знаете, что суд не рассматривает показания мертвецов, потому что они не могут быть привлечены к ответственности за лжесвидетельство и оговор. Я понимаю, что вам скучно переходить на пенсионный образ жизни. Но что вы можете раскопать и доказать по тому, что видели исчезнувшее тело, лизнули исчезнувший порошок и принесли картинку, на которой изображён исчезнувший отпечаток пальца неведомого Поганца? Зачем бы Поганцу проносить тело через ваш подвал? Да и зачем ему райский порошок?
Петер задумался.
– Самому ему, конечно, райский порошок без надобности, я не думаю, что Поганец принимает наркотики. Но вот я тут как раз задумался о своей будущей скучной пенсионной жизни и понял, что когда усталость переборет здоровье, то мне не захочется перебираться в дом престарелых, видеть каждый день одни и те же морщинистые рожи и ходить на горшок под присмотром румяных розовых нянечек. Я бы предпочёл нелегально купить райский порошок и умереть у себя в домике во время долгого счастливого сна. Ваш городок – нет, наш с вами городок – райское место для торговли райским порошком. А трансфер тела через подвал дома, в котором я остановился, наверное, именно потому, что я там остановился: для самоутверждения, как вы сказали – уж если я не найду, то никто не найдёт. Судя по тому, что Поганец оставляет на каждом трупе свою метку, он очень честолюбив. Это всё равно как вот вы здесь развешиваете свои дипломы и гранты, – и Кушк широко обвёл рукой кабинет.
Стамс резко остановился и вылупился на Кушка, согнувшись над разделяющим их столом:
– Вы, что же, хотите сказать, что подозреваете у меня в городе торговлю райским порошком и что чуть ли не я сам – этот Поганец? И это я, который, – он ткнул пальцем в сторону особо роскошного диплома на стене, – получил благодарность от самого министра за создание первого в стране города, где все жители поголовно охвачены компьютерной дактилоскопией!

* * *

От такого напора Кушк даже слегка попятился.
– Ну что вы! – миролюбиво сказал он, прислонившись к входной двери и осторожно и бесшумно вынимая у себя за спиной ключ из замочной скважины. – Во‑первых, мне и на ум не могло прийти вас обидеть, Стамс. А во‑вторых, – сказал он, справившись наконец с ключом и зажав его в кулаке, – я вас вовсе не подозреваю. Подозревать – значит сомневаться. А я уверен.
Лейтенант Стамс хмыкнул, внезапно успокоился и плюхнулся в своё роскошное кожаное кресло.
– Ну‑ну, Слон, – сказал он, – похоже, что ты оправдываешь своё прозвище и все свои самые идиотские характеристики. И чем же ты, пенсионер со слабой физической подготовкой и магией смешного уровня жёлтых подтяжек, собираешься мне угрожать? Что ты можешь предъявить закону и порядку, которые я здесь олицетворяю?
– Ладно, Поганец, я объясню. Следи за ходом моих рассуждений. Когда у меня на рабочем столе привычный бардак, то я легко нахожу любую вещь. А вот когда мой сержант Пич устраивала у меня на столе идеальный порядок, то я ни хрена не мог найти. У тебя здесь полный порядок. Я даже обнаружил и изучил в коридоре специальный стенд для противопожарных команд. Вот и снятие отпечатков пальцев в компьютер на десять карт для каждого тестируемого смотрелось красиво, пока твой сержант Нильсен не рассказал мне, что это ты у нас – Старина Джо, один из городских чемпионов крокета. То‑то ты держал руки за спиною или размахивал в воздухе только правою. Где умный человек прячет лист, труп, бриллиант, букву из алфавита? Где легче всего спрятать отпечаток пальца? В системе и только в системе!
Стамс пожал плечами.
– Ладно, пускай отпечаток пальца совпадёт с моим. Это ничего не докажет. Никто не видел меня убивающим и лично оставляющим листок на теле. Отпечаток пальца офицера на листке при убитом – попытка дискредитации нашей доблестной полиции. Закон против меня ничего не имеет.
– Ага, – Петер легко согласился, – как ты говорил, хороший адвокат сведёт это всё к стоимости бутылки. Даже наоборот: ты сможешь подать встречный иск за моральный ущерб. Но ты забыл, что кроме федеральных законов существуют ещё правила преступного мира. А ты сейчас в большом долгу у Плохих Парней. В очень большом.
– У них ничего нет против меня, Слон, – улыбнулся Стамс. – У нас уже давно соблюдается договорённость. Послать курьером к Поганцу – это то же самое, что заказать киллеру. За это даже выплачивается отдельный гонорар. Конечно, им будет любопытно узнать, кто же такой Поганец, но это только повысит мою цену. А по остальным счетам я исправно плачу.
– Ох, не знаю, – соболезнующе качнул головой бывший инспектор. – В пакете было килограмма три райского порошка. Это стоит немалых денег. Большие Плохие Парни очень огорчатся, когда получат покойника с автографом, но без груза.
– То есть как это – без груза?
– У вас в городе работают очень хорошие профессионалы. Ваш техник Визнер честно заслужил свои зелёные подтяжки. Райский порошок из пакета ушёл не с твоим жмуриком, а в водопроводные трубы. Большие Плохие Парни никак не поверят, что кто‑то из полицейских в твоём городе настолько не соблюдает порядок и инструкции, что спустил райский порошок в канализацию. – Кушк сокрушённо потряс головой. – Ты не поверишь, но оказывается, наркотик в сочетании с шампунем прекрасно работает и через кожу. Миссис Жеребкер вот уже, – он озабоченно глянул на часы, – два часа поёт и скачет голышом на лестнице в подъезде, а мистер Рихнов никак не может уговорить её вернуться в квартиру и не решается вызвать доктора. Ты просто не представляешь, ЧТО она поёт! Кто бы мог подумать!..
– Кто бы мог подумать! – эхом повторил лейтенант Стамс, впавший в некоторое оцепенение от болтовни Петера. Он потряс головой, сбрасывая наваждение, и стал приподниматься из кресла. Комната начала заполняться комариным гудением повышающегося напряжения магического поля, у горгулий на потолке загорелись глаза. – Закон меня не может осудить. А Большим Плохим Парням ты ничего не успеешь рассказать. Мой уровень магии куда выше. Ну, Слон, какие у тебя есть заклинания против меня?
– Да из твоих же правил распорядка, – широко ухмыльнулся бывший инспектор. Он поднял взгляд на горгулий и скомандовал: – Код девятьсот одиннадцать! Пожар восемьдесят семь! Баррель шампанского моросью и пеной! – и Слон вылетел из комнаты со скоростью, с какой не бегал со своих курсантских времён, захлопнул дверь и, тяжело дыша, привалился к ней спиной. В комнате слышались астматические хрипы Поганца, который никак не мог ни вылезти из‑за стола, ни соорудить хорошую шаровую молнию.
Бывший инспектор Кушк запер снаружи ключом тяжёлую антимагическую дверь, провёл рукой по макушке, отирая пот и брызги шампанского, потянул носом и посмотрел на выбивающуюся из‑под двери пену.
– Приятно завершить дело хорошим шампанским, – объявил он сам себе. – Закон законом, но должна же быть ещё и справедливость.

Виктор Шибанов, Сергей Белоусов
Паломничество в Ад

Акт I

Глава 1
Горная обитель

– Пошевеливайтесь! После захода солнца в Обитель никого не впускают! – Капитан отряда, охраняющего караван, пришпорил коня и поскакал назад.
Там сцепились две телеги, и караванщики, отчаянно ругаясь, пытались их растащить. Все – и люди, и животные – устали за долгие дни пути. Однако спешили, как могли, надеясь до наступления ночи укрыться за прочной оградой города‑монастыря – Обители Прохода Тысячи Мучеников. Массивные зубчатые стены, высокие башни большого собора за ними и тонкие шпили малых часовен, казавшиеся продолжением возвышающихся впереди мрачных гор, можно было различить еще с утра.
Брат Умберто вздохнул и продолжил молитву. Его пугал шум мирской жизни. Проведя почти половину из своих двадцати пяти лет в аббатстве Святого Галаты, он и дальше охотно оставался бы там. Но для посвящения в Первый Круг, чтобы иметь право присутствовать при всех Таинствах, молодому послушнику надо было совершить паломничество к Алтарю Дориэля в Восточном Приюте.
– Святой отец! Купите яблочек! Они хоть прошлогодние, но очень сочные!
Лошадь брата Умберто как раз обгоняла телегу, нагруженную яблоками и грушами. Парой волов, которые везли повозку, правила молодая крестьянка. На смутившегося послушника лукаво смотрели карие глаза, а миловидное, хоть и немного худощавое лицо украшала веселая улыбка. Из‑под головного платка выбивалась прядь темных, словно вороново крыло волос, оттеняя непривычный для этих мест бронзово‑золотистый цвет лица девушки. Брат Умберто растерянно улыбнулся в ответ, за что тут же был награжден еще одной лукавой улыбкой:
– Возьмите, святой отец, всего половина серебряного флориана за целую корзинку! Вы, наверное, устали и голодны с дороги, а ведь и монахам не возбраняется есть яблоки…
Брат Умберто, невольно очарованный обаянием невысокой крестьянки, уже полез было за монетой, но все же остановился и, с легкой грустью покачав головой, тронул пятками свою кобылу. Путь ему предстоял еще неблизкий, а аббатство Святого Галаты славилось более добродетелью, нежели богатством. Да и, кроме того, еще два дня, согласно данному обету, он не мог вкушать ничего, кроме хлеба и воды, а обеты свои брат Умберто старался блюсти строго.
За последние несколько дней караван вырос почти вдвое. Жители окрестных деревень, которым надо было попасть в Обитель, пользуясь удобным случаем, присоединялись к каравану. Так было безопаснее – с приходом весны нечисть зашевелилась. По слухам, Кланы уже напали на несколько поселений.
Шум впереди внезапно смолк. Брат Умберто с любопытством, не достойным Посвященного, но простительным послушнику, посмотрел направо. И тут же отвернулся, осеняя себя знамением Копья и шепча задрожавшими губами поминальную молитву. Рядом с дорогой на земле уродливо чернели огромные выжженные круги. Посреди двух самых больших стояли обгоревшие остовы двух повозок, внутри остальных лежали обугленные тела несчастных путников.
– Клан Огня. – Лошадь Умберто замедлила ход, и он снова поравнялся с телегой, на которой ехала веселая торговка яблоками. – Этим, – она кивнула на трупы, – еще повезло.
– Повезло? – ужаснулся молодой монах.
– Ну да. Пленных они подвешивают за ноги, а затем…
Брат Умберто, не дослушав, поскакал вперед. Беспечный тон девушки поразил его, но куда больше удивил странный блеск в глазах.
Увиденное заставило путешественников еще сильнее погнать своих лошадей и волов, хотя дорога теперь довольно круто стала подниматься в горы. Уже можно было ясно различить городские ворота. Даже капитан стражи облегченно вздохнул – они успели, солнце стояло еще достаточно высоко.
Пыльная утоптанная дорога сменилась булыжной мостовой. Серыми скалами возвышались две привратные башни. Однако, когда до ворот оставалось несколько десятков локтей, низкий рев трубы разорвал вечерний воздух, гулким эхом отдаваясь в ущелье. Огромные створки вздрогнули и стали медленно закрываться.
– Стойте! Солнце еще не село! – закричал капитан, пуская коня в галоп.
– Позавчера Наместник приказал запирать ворота на час раньше, – проворчал один из стражников, пожилой воин с уродливым шрамом, перекосившим лицо. Створки, однако, остановились.
– Позвольте нам войти, мы быстро. – Купец, которому принадлежала большая часть повозок каравана, многозначительно позвенел поясом. Капитана охраны он предусмотрительно оттер назад плечом – возмущенный вояка уже сжимал пальцы на рукояти меча. – Пошлина двойная, понимаем‑понимаем. Время‑то и впрямь позднее – но, сдается мне, до захода солнца еще чуть больше часа – как раз нам проскочить.
– И впрямь, ошиблись, пожалуй, – почесал затылок стражник, протягивая другую руку за монетами. – Тогда, значится, по два фартунга с каждого колеса, по одному с копыта и по четыре с человека. Сам сосчитаешь али помочь?
– Конечно, сосчитаю, – масляно улыбнулся купец и, обернувшись к остальным, совсем другим голосом рявкнул: – А за себя, голодранцы, сами платите. И так задарма с моей охраной ехали!
Брат Умберто отсчитал восемь фартунгов и уже почти въехал в ворота, когда услышал сзади знакомый голос:
– Да откуда я вам на пошлину наберу? Наторгую, тогда и отдам. А то, может, яблочками возьмете? Яблочки отменные, прямо сахарные, – это была та самая девица, которая теперь безуспешно пыталась объехать двух дюжих стражников.
– Яблочки себе оставь. Хотя, пожалуй, можешь заплатить за въезд кое‑чем другим, – заржал начальник городской стражи и ущипнул девушку.
– Ах ты старый…
Договорить возмущенная крестьянка не успела – со стороны гор донесся долгий тоскливый вой. Начавшись на пронзительной высокой ноте, он закончился низким утробным рычанием. Испуганно заржали кони, женщины завизжали, многие воины побледнели. Даже невозмутимые обычно волы беспокойно затопали копытами.
– Я заплачу, – с удивлением услышал Умберто собственный голос. С невольным вздохом он протянул двадцать монеток. В кошеле осталось всего с десяток медяков – а путь еще предстоял неблизкий.
– Давайте, шевелитесь! – заорал командир стражи. Последняя повозка въехала в город, и огромные ворота с глухим стуком закрылись. Тут же на них наложили три тяжелых, окованных железом засова.
За массивными каменными стенами начинались Внешние галереи. Это была еще не сама Обитель, а, скорее, обычный город. Сюда допускали любого, не важно, имел он какое‑то отношение к Обители или нет. Со временем старые монастырские постройки были снесены, и на их месте возникли гостиницы, постоялые дворы, склады и даже пара таверн. Так Обитель Прохода Тысячи Мучеников постепенно превратилась в важный торговый форпост на восточном Торговом пути.
Вот и сейчас, несмотря на поздний час, узкие улицы и проходы Внешних галерей были полны людьми. Тут и там, разложив свой товар, зазывали покупателей мелкие торговцы. Спешили загнать в высокие ворота постоялого двора телеги с зерном погонщики. Трое вышедших из невысокой гостиницы купцов, облаченных в непривычные для Восточного графства синие шаровары и отороченные мехом рубахи, что‑то шумно обсуждали:
– …почти вдвое по сравнению с прошлым годом. Вдвое дороже! – донеслись до проезжавшего мимо них брата Умберто обрывки их разговора.
– Еще бы! А разве может быть по‑другому, когда за последние три месяца только Клан Огня разорил четыре фермы!
– Да и воинов Клана Мяса, я слышал, видели всего в дне пути отсюда. Еще бы шерсть не подорожала. И ячменя в этом году, говорят, немного соберут…
– Спасибо, добрый человек, – раздался за спиной голос девушки. – Если я могу чем‑нибудь тебе помочь…
– Благодарю, дочь моя, я здесь впервые, подскажи, как мне проехать к отцу‑настоятелю?
Девица лукаво улыбнулась, услышав «дочь», но ответила вполне серьезно:
– Вот по этой улице надо проехать вверх, повернуть во второй переулок направо, затем еще раз в первый переулок направо. Я бы с радостью проводила тебя, но моя повозка там не пройдет.
– Не стоит утруждаться… И да пребудет с тобой защита Святого Копья, – пробормотал Умберто, отчего‑то смущаясь все больше и больше.
– Спасибо, святой отец, – улыбнулась девушка.
– Меня зовут брат Умберто, – уже отъехав, зачем‑то крикнул послушник.
– А меня… – но порыв холодного ветра, налетевший с гор, унес слова молодой крестьянки прочь.
Если бы не подсказка девушки, Умберто вряд ли успел бы до ночи найти Обитель. Но вот улочки и арки Внешних галерей остались позади. В наступивших сумерках брат Умберто увидел наконец тяжелые створки ворот массивной ограды самой Обители. Спешившись и взяв лошадь под уздцы, подошел он к закрытым воротам и постучал по ним тяжелой колотушкой, которая висела рядом на цепи. Сначала никто не отзывался, но после повторного стука приоткрылось зарешеченное деревянное оконце. В нем в свете факела блеснули черные глаза.
– Час поздний, путник, и монастырь уже закрыт для посетителей. Мир тебе, и приходи завтра, через час после рассвета. Тогда и помолишься в соборе.
– Во имя Создателя и Спасителя, я брат Умберто из аббатства Святого Галаты! Скромно прошу о ночлеге, – с некоторой тревогой и опасением в голосе ответил Умберто. Останавливаться в гостинице такого большого и незнакомого города ему совсем не хотелось. Да и денег на ночлег могло не хватить.
– Из аббатства Галаты, говоришь? – вновь послышался из‑за решетки голос, в котором звучало неприкрытое сомнение. – А как называется малая часовня в вашем аббатстве?
– Архангела Гатриэля… – недоуменно ответил на неожиданный вопрос Умберто.
Ворота заскрипели и приоткрылись, из них высунулся тощий жилистый монах со всклоченной бороденкой и бегающими глазами. Еще раз оглядев высокую худощавую фигуру брата Умберто, поспешно скинувшего с головы капюшон своей серой дорожной рясы, привратник уже более дружелюбно сказал:
– Не обижайся, брат Умберто. Я брат Игнасио, привратник монастыря. Сам знаешь, времена нынче какие. Даже здесь, в Обители, мы вынуждены теперь запирать врата на ночь. Ох, тяжкие времена… Ну, проходи, брат. Лошадь свою давай сюда, о ней позаботятся. А о тебе позаботится брат Отус, его келья первая в Южной галерее.
– Я бы хотел поприветствовать отца‑настоятеля и передать ему послание от настоятеля моего аббатства, отца Морриля.
– Сегодня вечером его пригласил Наместник, так что свое почтение и послания ты сможешь передать ему только завтра утром, – криво улыбнулся Игнасио и как‑то странно повел рукой. При этом он внимательно посмотрел на Умберто.
– Жаль, – вздохнул молодой послушник.
– Действительно, жаль, – разочарованно пробормотал себе под нос привратник.
Брат Отус, келарь Обители Прохода Тысячи Мучеников, был, как и положено любому келарю, примерно одного размера во всех направлениях.
– Приветствую тебя, брат Умберто, да пребудет над тобой благословение и свет Небес, – маслянисто поблескивая глазами, сказал он. – Спокоен ли был твой путь?
– Не совсем, брат Отус, зло становится все сильнее. И чем дальше на Восток, тем больше оно крепнет. Но мне не хотелось бы, с твоего позволения, сейчас вспоминать о дороге. Подскажи, что мне сейчас надобно делать?
– Устав нашего монастыря предписывает прибывающим паломникам духовного звания провести всю ночь в молитве в часовне Святой Крови. Этим, как ты знаешь, мы воздаем хвалу нашему Спасителю, очистившему своей кровью нашу землю от скверны мерзкого демона Тантариэль. Впрочем… – продолжил Отус, показывая утомленному Умберто его крохотную келью, – ты прибыл издалека, устал, нуждаешься в отдыхе. Не лучше ли нам вместе пройти в трапезную, где…
– Нет‑нет, – поспешно ответил Умберто, – данный мне обет не позволяет пока вкушать яства, и я с удовольствием проведу ночь в часовне.
– Ну, как тебе будет угодно, брат мой, – вздохнув, ответил тучный келарь. – Послушник Виктус сейчас проводит тебя туда. А вот и он.
Следуя за молодым послушником, брат Умберто пересек большой двор Внутренних галерей. Пройдя рядом с серой громадой собора, из открытых дверей которого доносились звуки гимнов вечерней службы, они свернули в сторону и вскоре попали в небольшую галерею, круто поднимающуюся куда‑то вверх. Было уже темно, однако проводник шел уверенно вперед, и молодой паломник старался не отставать ни на шаг. Наконец галерея кончилась, и на фоне закатного неба монах увидел силуэт небольшой часовни, приютившейся на самом краю крутого обрыва. Холодный порыв ветра сбросил с его головы балахон и наполнил легкие острыми запахами трав, но молчаливый провожатый уже вошел в часовню. Брат Умберто, вдохнув полную грудь чистого горного воздуха, поспешил за ним.
Часовня была небольшая, в длину и ширину не более трех десятков локтей. Солнце закатилось и не могло уже через витражи в островерхой крыше осветить внутреннее убранство маленькой комнаты. Послушник поспешно зажег от факела полдюжины свечей на двух массивных подсвечниках, положил на скамеечку книгу псалмов и, сказав, что ночные бдения кончаются со вторым утренним ударом колокола, также торопливо вышел.
Оставшись один, брат Умберто, насколько позволяло скудное освещение, осмотрел строгую обстановку часовни. Потолок церкви терялся в сгустившемся уже мраке. Впереди возвышался небольшой алтарь, на котором красками мастерски была изображена известная сцена победы Спасителя над Кровавой Паучихой. Больше в часовне, кроме нескольких скамеек и четырех больших напольных подсвечников, которые, по‑видимому, использовались во время праздничных служб, не было ничего. Умберто вернулся обратно к алтарю, поправил свечи и, раскрыв Псалтырь, нараспев начал читать псалмы.
Наверное, прошло не менее двух часов, и брат Умберто уже добрался до девятнадцатого псалма, воспевающего светоносное Копье Спасителя, когда ему вдруг стало казаться, что кто‑то тихонько вторит его негромкому пению. Молодой послушник замолк на мгновение, и странное эхо тоже затихло. Однако спустя несколько секунд оно снова раздалось, и теперь совершенно точно без помощи голоса самого брата Умберто. Юноша, отложив в сторону Псалтырь, встал и подошел ближе к двери. Неясное пение почти утихло, но не смолкло вовсе. Когда Умберто снова преклонил колени у алтаря и вознамерился продолжить чтение, пение чуть усилилось. Поняв, что звуки исходят из‑под пола часовни, Умберто долго колебался, но в конце концов любопытство взяло верх. Взяв в руки свечку, он опустился на пол и стал внимательно его осматривать. Тот был выложен грубыми, но хорошо подогнанными плитами локтя в два шириной и длиной. Однако все поиски были безрезультатны, и никаких щелей или отверстий Умберто не обнаружил. Да, звук у пола был громче, но не более того.
Хотя неудовлетворенное любопытство подобно болящему зубу, но брат Умберто решил вытерпеть эту боль. С грустным вздохом поставил он свечу обратно в подсвечник и потянулся за Псалтырем. Но в темноте он немного не рассчитал своего движения и зацепил широким рукавом рясы за край подсвечника. Раздался треск разрываемой ткани, но рукав не только распоролся – сильно сдвинулся и сам подсвечник, а вслед за этим раздался металлический скрежет. Под полом что‑то затрещало, и одна из плит, рядом с алтарем, стала медленно отъезжать в сторону, открывая провал подземного хода.
Звуки песнопений заметно усилились.

Глава 2
Подземный алтарь

Неяркий свет от горящих свечей выхватил из темноты разверзшегося потайного хода пару ступеней. Сыростью и тлением повеяло оттуда на послушника. В удивлении смотрел брат Умберто на открывшийся тайник. Зачем, от кого надо было прятать спуск в подвал часовни? И кто пел эти псалмы, слов которых он не мог различить? Мелодия их казалась странной, незнакомой и отчего‑то пугающей. Что же там? Склеп или еще одна молельная комната – для Посвященных во Внутренний Круг Братства?
Брат Умберто давно слышал странные истории о таинственных отшельниках‑келейниках, обитающих в этом монастыре. Обладая великой духовной силой, они скрывались от нескромных глаз непосвященных в монастырских подземельях. Неужели он сможет хотя бы издали увидеть кого‑нибудь из этих могущественных братьев, услышать их обращенные к Создателю молитвы!
Любопытство недолго боролось с опасением нарушить уединение отшельников. Искушение приблизиться к тайне оказалось слишком велико. Умберто, взяв в одну руку подсвечник, другой подобрал полы длинной рясы и стал осторожно спускаться по крутым ступеням во мрак подвала часовни.
Ступени все время забирали влево, и Умберто понял, что идет по узкой винтовой лестнице. Она обвивалась вокруг каменного столба, служившего, по‑видимому, опорой для пола часовни.
Сойдя по меньшей мере на пятнадцать локтей вниз, брат Умберто оказался в длинном узком коридоре, который широкими ступенями спускался дальше, хотя и не так круто, как винтовая лестница. Звуки песнопений меж тем еще больше усилились, и хотя слов еще нельзя было разобрать, но стало слышно, что звучат два голоса. Это несколько смутило Умберто, который почему‑то ожидал увидеть здесь одинокого затворника, но он все же осторожно продолжил свой путь.
Пройдя еще шагов тридцать, брат Умберто достиг места, где коридор раздваивался. Влево уходили какие‑то высокие ступеньки, а вправо коридор шел по прямой. Так как голоса, судя по всему, доносились справа, послушник повернул туда. Однако, чтобы легче было потом вернуться, он продолжил путь только с одной свечой, оставив подсвечник с двумя другими на развилке.
Вскоре вдалеке Умберто заметил мерцание факелов и, обрадованный близкой встречей (ибо к этому времени он уже осмелел настолько, что решил не только издали посмотреть на отшельников, но и попросить их благословения на свое паломничество), пошел быстрее.
Теперь голоса до брата Умберто стали доноситься уже отчетливо, и он смог, наконец, разобрать то, о чем пели невидимые пока затворники. Один из голосов, не прерываясь ни на миг, тянул какую‑то мрачную мелодию. Второй же, немного надтреснутый и скрипучий, вторил первому, произнося в такт слова гимна. Но к ужасу брата Умберто, слова эти не имели ничего общего со стихами из Псалтыря Утешения и Спасения. Нет, это было нечто прямо противоположное.

Мрак и зло на мир сойдут,
Тьмы Владыки к нам придут.
Смерть и муки, кровь и пепел.
Ночь покроет все на свете.

Испуганно забилось сердце бедного брата Умберто. Так, значит, вот какие затворники обитают в подвалах этого древнего монастыря! Нет, нет, скорее прочь отсюда! Скорее прочь! Как можно быстрее выбраться наверх, добраться до кельи отца‑настоятеля, или хотя бы найти кого‑нибудь из братьев и сообщить им о нечестивых злопоклонниках, призывающих под сводами церковного подземелья поверженных Спасителем Владык зла, Неназываемых, Черную Троицу!
Проклиная в душе свое так не вовремя проснувшееся любопытство, брат Умберто уже повернул было назад, как пение смолкло, и наступившую тишину разрезал словно приглушенный чем‑то женский крик. Вновь все стихло, потом вскрик повторился, послышались какие‑то непонятные звуки, после чего песнопения зазвучали опять.
В ужасе бросился бежать прочь брат Умберто. Скорее, скорее позвать кого‑нибудь на помощь, привести подмогу, призвать братьев монахов, кликнуть стражу. Мысли Умберто путались, страх и стремление выбраться наружу пересиливали все остальное.
Бегство брата Умберто было столь поспешным, что свеча в его руке, мигнув крохотным язычком пламени, погасла. Осторожно касаясь руками стен коридора, перепуганный послушник как мог быстро двигался вперед, вглядываясь – не виден ли впереди свет оставленного подсвечника. Но, увы, перед ним была сплошная темнота. Когда под его ногами что‑то звякнуло, Умберто с ужасом понял, что это и есть его подсвечник – вероятно, случайное дуновение погасило горевшие в нем свечи. Однако теперь он представлял, где находится – выход был уже близко.
Сделав еще несколько неуверенных шагов, послушник зацепил ногой за ступеньку. В панике забыв о боковом проходе и решив, что перед ним – спасительный выход наружу, брат Умберто поспешно, на четвереньках, стал подниматься вверх. И только преодолев последнюю ступеньку, он понял свою ошибку. Нет, наверху его встретил не приветливый полумрак часовни. Брат Умберто оказался в узкой галерее, освещенной с одной стороны через полукруглые каменные арки идущим откуда‑то снизу неровным светом факелов. Затхлостью и сыростью веяло оттуда. Там же, внизу, слышались голоса. Теперь уже совершенно отчетливо брат Умберто слышал, как скрипучий голос выводил:

В прах живое обратится,
Брат на брата ополчится.
Кровь наполнит русла рек,
Никому спасенья нет.

Повинуясь какой‑то неведомой силе, брат Умберто, вместо того, чтобы без оглядки броситься назад, в спасительную тьму, на цыпочках приблизился к ближайшей арке. Внутри нее, словно в нише, стоял покрытый вековым слоем пыли большой каменный саркофаг. Затаив дыхание и стараясь держаться в тени, брат Умберто прокрался к нему и осторожно выглянул поверх треснувшей крышки.
В колышущемся, но довольно ярком свете десятка воткнутых снизу факелов молодой монах разглядел, что находится на галерее, окружающей второй уровень подземного склепа. Внизу же, на первом уровне, он увидел трех человек, облаченных в черные рясы. По периметру склепа, в неглубоких каменных нишах, стояли саркофаги, по десятку у каждой из стен. Еще один, самый большой саркофаг, крышка которого была украшена какой‑то непонятной скульптурой, стоял в торце склепа. К этой скульптуре и была привязана молодая женщина. Ноги ее едва касались пола, руки – заломлены назад и связаны вокруг статуи, платье надорвано на плечах, а в рот засунут кляп из тряпок, почти полностью скрывавший лицо. Парализованный страшной картиной, смотрел брат Умберто на то, как один из злодеев проверяет крепость стягивающих руки девушки веревок.
Тем временем пение стихло, и лишь один из троих скрипучим голосом продолжал быстро произносить то ли свою черную молитву, то ли какое‑то заклинание:

Власти мрака не избегнуть,
Силы тьмы не превозмочь.
В жертву мы принять вас просим
Человеческую дочь.

Под звуки этих ужасных строф третий, самый толстый из этой троицы, подошел к треснувшему саркофагу у дальней стены и постучал костяшками пальцев по крышке. Стук эхом разнесся по склепу, и в ответ изнутри что‑то тихонько зашуршало. Из трещины показался какой‑то черный комок размером с голову ребенка, и вызвавший это существо человек осторожно взял его.
Паук! Огромный паук – с омерзением понял брат Умберто, когда тварь восемью суставчатыми лапами уцепилось за руку толстяка. А тот, осторожно неся чудовище перед собой, направился к несчастной девушке. Видя приближение закутанного в черную рясу толстяка с шипящим пауком на руке, девушка замычала сквозь кляп и задергалась в путах, не отрывая полных ужаса глаз от мерзкого чудища. А толстяк, подойдя вплотную к жертве, аккуратно и словно бы даже почтительно посадил гигантского паука на обнаженное плечо извивающейся жертвы.
Весь страх и ужас, всю жалость и отвращение вложил в свой крик брат Умберто. Словно бы сами сорвались с его уст истошные вопли:
– На помощь!!! Во имя Спасителя!!! Стража!!! Помогите!!!
Замерли от неожиданности внизу закутанные в черное рясы. Отпрянул от девушки толстяк, растерянно озирались по сторонам двое других. И только сама жертва, парализованная ужасом, наблюдала за мерзким существом, медленно ползущим к ее шее.
Испуганно зажал свой рот брат Умберто. Растерянность трех облаченных в черное фигур сменилась решительностью. Не слыша ответных откликов, топота сапог и бряцания оружия, худой сектант, исполнявший призывающее заклятие, крикнул:
– Наверху! Их не может быть много! Живо наверх!
– А как же она? – показывая на трепещущую девушку, быстро спросил толстяк.
– Дело почти уже сделано, схвати или задержи шпиона, – бросил в ответ чтец гимна.
Подхватив валявшиеся неподалеку на полу дубинки, толстяк и его помощник устремились к выходу. Тощий же гимнопевец выхватил из‑за пазухи короткий кинжал и, изредка оглядываясь на застывшую на саркофаге жертву, стал медленно приближаться к тому месту, откуда услышал крик.
«Все, пропал! – мелькнула в голове брата Умберто паническая мысль. – Ну почему, почему я не побежал к выходу? О, будь проклято мое любопытство! Сейчас эти двое заберутся на галерею – и что я смогу поделать с ними, голыми руками против дубинок?!»
Незаметно для себя юноша подошел к самому краю галерею. В конце коридора уже замерцало пламя факелов, которые несли преследователи. Почувствовав, что ноги скользят по сырому полу, Умберто взглянул под ноги и с ужасом увидел, как третий сектант, стоя почти под ним, отводит руку с ножом для броска. Послушник вздрогнул, пошатнулся и полетел вниз.
Дорожная сандалия брата Умберто была сработана на совесть. Не зря трудился над ней старенький брат Омус из аббатства Святого Галаты. Крепкая деревянная колодка подошвы угодила костлявому сектанту прямо в темя. Падая, брат Умберто увидел мелькнувший на острие клинка отблеск света. Но кинжал уже выпал из руки оседающего на пол злодея. Сильно ударившись локтем и бедром, Умберто приглушенно вскрикнул, но, превозмогая боль, тут же вскочил на ноги и бросился к лежащему подле клинку. Противник его, к счастью, был без сознания. Капюшон рясы слетел с лица отступника, и юноша с изумлением узнал привратника монастыря, брата Игнасио.
Но времени на удивление у брата Умберто не было. Прихрамывая на ушибленную ногу, монах поспешил к привязанной девушке. Зажав в руке кинжал, ударом его рукояти он сшиб обхватившее ее горло мерзкое чудовище. На шее несчастной остались две маленькие кровоточащие ранки. Умберто запрыгнул на крышку саркофага, одновременно пытаясь разрезать клинком веревки и вынуть у смотревшей на него обезумевшими глазами девушки изо рта кляп. И не меньше, чем при виде брата Игнасио, он поразился, узнав в пленнице ту самую крестьянку, за которую заплатил пошлину на въезде в Обитель.
Сверху, со стороны галереи послышались шаги и шумное дыхание.
– Скорее, – тихо шепнул Умберто девушке, – у нас всего несколько мгновений.
Схватив наполовину лишившуюся сознания крестьянку за руку, монах бросился к выходу. По пути, не успев даже удивиться неизвестно откуда взявшейся смелости и решительности, брат Умберто выхватил из расщелины в стене один из факелов и, таща за собой девушку, выскочил из склепа.
Уже свернув в коридоре к выходу, брат Умберто услышал позади себя яростные крики. Очевидно, толстяк со своим помощником увидели распростертого внизу привратника. Гадая, сколько у них еще остается времени, послушник со своей спутницей достигли винтовой лестницы и устремились вверх.
Наконец впереди замелькал приглушенный свет пламени восковых свечей, горящих в часовне. Брат Умберто, преодолев последние ступеньки и рывком подтянув наверх запыхавшуюся девушку, бросился к памятному подсвечнику. С силой он дернул его в сторону, но ничего не произошло – проход не захотел закрываться. Очевидно, еще один рычаг был где‑то внутри. Но в подземелье брату Умберто возвращаться совсем не хотелось.
– Бежим! – крикнул он в отчаянии. – Главное – добежать до келий. Братья защитят нас! Надо поднять тревогу…
– Меня… – всхлипывая и поправляя разорванное платье, тихо произнесла девушка, – меня, кажется, вели другим путем. Они схватили меня у гостиницы святого Эктора, во Внешних галереях. Кто‑то выскочил из подворотни и… Но, кажется, там, внизу, есть еще один вход. Наверно, они не осмелятся прийти сюда… Извини, но не тот ли ты юноша, который?.. – вдруг, улыбнувшись, спросила она.
– Да, это я, Умберто… Брат Умберто, из аббатства Святого Галаты, – ответил, смутившись, монах, после чего, опомнившись, быстро сказал: – Нам надо бежать! Кто знает, на что они способны. Один из них – местный привратник. Мы должны предупредить настоятеля.
– Да, ты прав, – поднимаясь на ноги, ответила девушка.
Уже подбежав к двери, брат Умберто обернулся и несмело спросил:
– В прошлый раз я не расслышал, как тебя…
– Я – Анти, – снова улыбнулась девушка.
Еще спускаясь по крытой галерее, брат Умберто понял – в монастыре что‑то произошло. На маленькой площади перед главным собором метались люди. Суетились, крича, монахи на галереях вдоль келий. Тут и там, в свете многочисленных факелов, сверкали оружие и доспехи охранников Внешних галерей. Где‑то за стенами монастыря заревом отражалось в небе пламя пожара. Сверху, с огромной башни собора, тяжело и тревожно доносились удары колокола.
Выбежав на площадь, брат Умберто и спешившая за ним Анти попали в водоворот перепуганных кричащих людей. Молодой монах бросился к одному из них, потом к другому, пока ему не удалось схватить за кожаную перчатку одного из стражников. Это оказался уже знакомый начальник привратной стражи, лицо его было залито кровью из рассеченной брови.
– Что тут произошло? Что случилось? – стараясь перекрыть общий шум, крикнул брат Умберто.
– Клан Крови! Час назад они ворвались во Внешние галереи! – быстро ответил воин. – Бегите, святой отец, настоятель велел пока всем укрыться в соборе! – добавил он и побежал к воротам.
– В собор, Анти, спрячемся там, – поспешно обернувшись, крикнул Умберто, но девушки рядом с ним уже не было.

Глава 3
Брат Винциус

– Итак, брат Умберто, то, что ты видел сегодня ночью, несомненно, очень важно, – произнес после долгого молчания настоятель. Отец Торус задумчиво посмотрел на молодого монаха, и тот, невольно смутившись, поспешил отвести глаза в сторону. Настоятель Монастыря Прохода Тысячи Мучеников был очень стар, но голос его был еще тверд, а суровые взгляды, которые он бросал из‑под своих кустистых бровей, казалось, могли прожечь камень.
В просторной келье настоятеля вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в маленьком камине – единственной роскоши, которую позволял себе старец. Вся остальная строгая обстановка – лежак в углу, несколько грубых, но основательных стульев и такой же массивный стол, заваленный бумагами, – выдавала в хозяине комнаты сурового аскета. Лучи недавно взошедшего солнца пробивались сквозь маленькое оконце, повторяя тенью на противоположной стене комнаты четкий рисунок от тяжелой кованой решетки.
– Как только нападение на нашу Обитель было отбито, я велел четырем братьям в сопровождении нескольких стражников обследовать подвал часовни, – продолжил через некоторое время настоятель.
– И как, святой отец, им удалось схватить этих ужасных сектантов? – в нетерпении спросил Умберто, когда настоятель вновь замолк.
– Хм, юноша, я понимаю твою горячность, – слегка улыбнувшись, ответил старик. – Но, боюсь, ты будешь разочарован. Единственное, что удалось там найти, – несколько обрывков веревки. Это подтверждает твой рассказ, в котором, безусловно, я ничуть не сомневаюсь, но, увы, не более того. А брат Игнасио… Даже не знаю, что тебе и сказать. Да, его уже несколько часов не могут найти, однако, учитывая ночное нападение на монастырь, его отсутствию можно найти и другое, не менее скорбное объяснение. Нет, я не верю, чтобы столь достойный собрат наш мог быть членом какой‑либо тайной секты! Полагаю, ты все же обознался, брат Умберто, в темноте приняв за него кого‑то похожего.
– Наверное, они успели уйти тем, другим путем, – робко предположил брат Умберто.
Настоятель покачал головой:
– На самом деле, о склепе под часовней и входе к нему в нашем монастыре знают многие. Фундамент нашей Обители гораздо древнее, чем его стены… Многие сотни служб, тысячи часов молитв – все это должно было освятить сие кровавое… Впрочем, не стоит об этом. Так что, юноша, боюсь тебя разочаровать, но ты не открыл ничего нового. И другого входа в монастырь нет. Брат Люпус, помощник келаря, который знает каждый закоулок не только Внутренних, но и Внешних галерей, подтвердил мне это.
– Но девушка сказала… – нерешительно попытался возразить молодой монах.
– Я велел начать ее поиски, – твердо сказал настоятель. – Хотелось бы расспросить эту – как ее? – Анти. Может, она, успокоившись, и вспомнила бы что‑то полезное. Конечно, присутствие женщины во Внутренних галереях недопустимо, – строго сверкнув глазами на брата Умберто, продолжил старик, – хотя, учитывая все обстоятельства и ночное нападение…
В дверь громко постучали, и на пороге кельи показался высокий монах средних лет в пропыленной и порванной в двух‑трех местах рясе. Его полное лицо было хмурым и озабоченным. Поклонившись настоятелю и коротко кивнув Умберто, монах подвинул один из стульев к камину, сел на него и протянул руки к огню.
– Какие известия, брат Винциус? – тревожно спросил настоятель.
Монах бросил настороженный взгляд на Умберто, и настоятель поспешил успокоить его:
– Это послушник Умберто, паломник из аббатства Святого Галаты. Он – тот самый отличившийся сегодня в часовне герой, о котором рассказывал я тебе перед рассветом. Говори при нем все, Винциус, – думаю, на него можно положиться.
Польщенный словами старца, брат Умберто в смущении еще больше опустил голову. Брат Винциус, окинув молодого монаха долгим оценивающим взглядом, что‑то невнятно пробормотал, а затем сказал:
– А известия, отец Торус, не слишком утешительны. Да, горцы отступили – их оказалось не так уж и много. Похоже, они прокрались незамеченными под самыми стенами, но как смогли открыть ворота Внешних галерей – неизвестно. К счастью, особых бед они натворить не успели – подожгли пару домов и постоялый двор Гандиса Нормуса. Большая часть же их ринулась к монастырским вратам, но уже у самых Внутренних галерей подоспела‑таки стража и отогнала их прочь.
– Каковы потери?
– Увы, – вздохнул брат Винциус, – погиб брат Галатус. Он как раз дежурил после полуночи у врат монастыря. Ранен и новый послушник, брат Виктус. До сих пор не могут найти брата Отуса – говорят, его также видели неподалеку от врат. Бедный Отус, я надеюсь, с нашим келарем ничего не произошло. Пропал также и брат Игнасио, – тут Винциус внимательно посмотрел на Умберто, после чего продолжил: – Кроме этого погибли пятеро стражников, двое тяжело ранены. В городе также есть жертвы – трое или четверо торговцев, и еще сам Нормус – он пытался защитить свою гостиницу. Кто‑то вроде бы видел, как, отступая, горцы уводили с собой нескольких пленных…
– Удалось точно узнать, что это был за клан? – спросил настоятель.
– Да, убитых тварей опознали. Клан Крови.
Настоятель печально покачал головой.
– Козлоногая нечисть, – тихо произнес он. – Помоги, Создатель, умереть пленным быстро… Странно, вроде бы земли их клана далеко на востоке, почти на самой границе с Пустыней. Да, Винциус, а удалось ли найти ту девушку, Анти, о которой я тебя спрашивал?
– Увы, пока нет. Но во Внешних галереях до сих пор народ в панике, и до вечера там трудно будет точно выяснить, кто пропал, а кто просто отсиживается по подвалам. Я передал ее описание стражникам, и они обещали известить меня в случае удачи. Внешние Ворота будут закрыты до завтра, и если она жива, то непременно найдется. Хотя, говорят, среди уведенных Кланом были и женщины… Но отчего, отец Торус, столь пристальный интерес? Мне вкратце описали приключения этого достойного юноши, но в этой суете я пока мало что понял.
– Брат Умберто, – скорее приказал, нежели попросил настоятель, – изложи брату Винциусу то, что произошло с тобой в часовне сегодня ночью. Он многоопытен и сталкивался с подобными делами.
Слушая немного сбивчивый рассказ брата Умберто, Винциус хмурился и поджимал губы. Когда молодой монах закончил повествовать о своих приключениях, брат Винциус еще немного помолчал, а затем тихо произнес:
– Храбрость твоя достойна деяний древних героев, юноша, а глупость – длительной епитимии. Впрочем, не обижайся, – улыбнувшись, добавил он смутившемуся под взорами двух монахов Умберто. – Ты, брат мой, действовал весьма и весьма похвально. От себя же могу добавить, что, судя по всему, наш юный друг стал свидетелем одного из обрядов культа Черной Троицы.
– Да‑да, это скорее всего так, – печально качая головой, продолжил Винциус, глядя то на ставшее каменным лицо настоятеля, то на округлившиеся глаза Умберто. – Те слова, что запомнил наш герой, жертва на саркофаге, вызванный гигантский паук – все это слишком явно указывает на почитателей Трех Сердец Зла – Трех Неназываемых.
– Но здесь, в нашем монастыре… – растерянно и недоверчиво вздохнул настоятель.
– Конечно, это все очень печально, – кивнул Винциус. – Хотя, с другой стороны, ведь все знают, что согласно легендам и некоторым апокрифам именно здесь когда‑то наш Спаситель сразил демона Тантариэль, прислужника Первого из Трех. А ведь этот демон в нашем мире имел обличье женщины‑паучихи… Единственное, на что я надеюсь, так это на то, что брат Умберто все же ошибся, и брат Игнасио не имеет к этому никакого отношения. Теперь я понимаю, почему, отец Торус, вы настояли на секретности этого дела. Несомненно, если эта девушка, Анти, жива и не уведена Кланами, я разыщу и расспрошу ее. Кроме того, я также немедленно начну у нас внутреннее расследование и тщательно…
– Нет, брат Винциус, этим займется брат Альбио, – покачав головой, решительно прервал его настоятель.
– Но отче, я, как Глава Внутреннего Круга…
– Да‑да, я знаю, Винциус, – уже мягче сказал старик. – Но для тебя у меня есть особое задание. Завтра на рассвете от Восточных Ворот на Рас‑Халейн уходит караван. Ты отправишься с ним.
– Какие дела могут быть в Халейне, – недовольно пробормотал Винциус. Громко возмущаться он не стал, но отец Торус все‑таки нахмурил брови.
– Не перебивай. Путь твой лежит в Пустынь Серых Песков. Ты понимаешь, о чем я. Это может дать ответы на все вопросы, которые возникли здесь.
Брат Винциус с явной неохотой кивнул. Умберто понимал, что того тяготит не страх перед трудной дорогой. Винциус не хотел оставлять Обитель, над которой нависала угроза новых набегов, а также странная история с сектантами.
– Однако хочу тебя обрадовать, ты пойдешь не один, – продолжил настоятель. – Наш гость пойдет вместе с тобой.
– Что? – Вопрос этот вырвался и у Винциуса, и у Умберто одновременно.
– Да‑да, и не спорьте. Мне было видение, – твердо сказал Торус.
Галопом понеслись мысли в не выспавшейся голове брата Умберто. Услышать удивительное эхо скал Прохода Тысячи Мучеников, пересечь бескрайнюю Пустыню, увидеть загадочный Рас‑Халейн… Все эти давние, но казавшиеся несбыточными мечты неудержимо манили его. Вот только если бы не жара знойных пустынь, холод и опасности горных перевалов, долгие переходы и постоянные ночевки под открытым небом, хищные звери и кровожадные разбойники, стоптанные в кровь ноги и пересохшие от жажды губы, чужие люди, странные обычаи восточных земель… Все это также пронеслось перед мысленным взором брата Умберто. С каким трудом дался ему не такой уж долгий путь из родного аббатства даже по родной стране. Что уж тут говорить о месяцах пути в чужих краях!
– Конечно, святой отец, но… как же мое паломничество? Я ведь должен поклониться алтарю Дориэля, – в растерянности пробормотал молодой послушник.
– Будем считать, что совершенное тобой сегодня ночное бдение не менее свято, чем трое бессонных суток стояния у алтаря в Восточном Приюте, – улыбнулся старый настоятель. – Я так и напишу аббату Моррилю, тем более что это правда.
– Но ведь… ведь я не могу отправиться туда прямо сейчас… Путь через Пустыню занимает не одну неделю, и настоятель Морриль будет сильно обеспокоен моим отсутствием. Да и дорога совершенно незнакома мне. Кроме того, я… – совсем смешался брат Умберто.
– Кроме того, ты боишься, и у тебя совсем нет денег, – строго договорил за юного монаха настоятель. – По поводу последнего не беспокойся – казна нашего монастыря не оскудеет от того, что сотня монет уйдет на оплату твоего пути. И уразумей, юноша, что предстоящее путешествие – не прогулка для развлечения, а дело весьма добродетельное и угодное Создателю. Совершив паломничество по следам нашего Спасителя, ты обретешь немалые заслуги и почет в своем аббатстве. Кто знает, возможно, со временем ты сможешь войти не только в Первый, но и во Второй, а то и во Внутренний Круг! Кроме того, с тобой будет брат Винциус, а он на своем веку исходил не одну сотню лиг.
– Да, святой отец, вы правы, указывая на недостойное мое малодушие, – смиренно ответил брат Умберто. Природное его любопытство вновь праздновало победу над прирожденной осторожностью. – Я смиренно прошу благословения на дальнее паломничество.
– Вот и славно, – ответил настоятель. – Я вижу, юноша, что дух странствия живет в тебе. А теперь оставь нас – к вечеру я передам письмо, которое ты должен будешь вручить отцу Канпусу, настоятелю Пустыни Серых Песков.
– Подкрепи свои силы и отоспись, брат мой, – бросил Винциус покидающему келью брату Умберто. – Силы душевные и физические весьма понадобятся тебе в пути. Я зайду за тобой. И не проспи – караван выходит в восемь!
После ухода Умберто настоятель поднялся со своего стула и подошел к стене рядом с камином. Внимательно ее ощупав, он надавил на один из камней, образующих кладку. Камень заскрежетал и отошел в сторону, открыв маленькую потайную дверцу. Сняв с цепочки у себя на груди небольшой ключ с бородкой затейливой формы, настоятель открыл дверцу и извлек некий продолговатый предмет, плотно замотанный в несколько слоев серой ткани. Бережно взяв его в руки, он передал сверток почтительно склонившемуся перед ним Винциусу.
– Правильно ли мы поступаем? – с тревогой спросил брат Винциус, убрав сверток в свою кожаную мошну и прикрывая ее краями просторной рясы.
– Не знаю, Винциус, не знаю, – печально качая головой, ответил старик. – Но здесь ему больше не место. Враг близко, и сегодняшние события только приближают развязку. В любом случае реликвия должна покинуть стены нашего монастыря, пока не стало слишком поздно.
– Ты думаешь, что брат Умберто… – с сомнением в голосе снова спросил Винциус.
– И тут у меня нет ответа, – проговорил настоятель. – Тот ли он, о ком говорит Седьмое Пророчество, или же хитрый лазутчик – в любом случае нам придется рискнуть – он слишком много знает и поэтому должен пойти с тобой. Будь осторожен, брат мой! Я пошлю отцу Канпусу секретное письмо с голубем.
И настоятель, благословляя ставшего на колени Винциуса, осенил его знамением Копья и тихо добавил:
– Да пребудут с тобою Создатель и Спаситель.
Брат Умберто проснулся еще затемно. Всю ночь он по темным узким коридорам убегал от огромных пауков. Неудивительно, что чувствовал послушник себя совершенно разбитым. Мысли о том, какие опасности могут ожидать его впереди, он попытался прогнать утренней молитвой Создателю и Спасителю. И это ему почти удалось.
Испросив у Высших Сил помощи в делах своих, он начал собираться. Времени на сборы у него ушло немного. Умберто не мог взять с собой вещей больше, чем у него было. Оставалось проверить, нет ли чего лишнего. Посмотрев на разложенные на скамье молитвенник, смену одежды и миску с ложкой, юноша решил, что все это занимает не так уж много места. Когда в его келью без стука вошел брат Винциус, Умберто был уже готов к путешествию.
Молодой послушник удивленно смотрел на одеяние Винциуса. Вместо обычной для братьев долгополой серой хламиды и деревянных сандалий тот был одет в короткую, выше колен, рясу странной расцветки – ее покрывали пятна различных оттенков желтого и коричневого. А на ногах были высокие кожаные сапоги. В одной руке Винциус держал две короткие дубинки, в другой – мешок такого же странного цвета, что и ряса.
– Дорожное облачение нашей Обители для путешествий по пустыне, – объяснил брат Винциус, бросая Умберто мешок. – Переодевайся и слушай.
Он подошел к узкому окну кельи, за которым начал розоветь рассвет.
– Не хочу скрывать – путь наш будет полон опасностей. Поэтому во всем слушай меня. Если я скажу «Стой!» – стой. Если я скажу «Беги!» – беги. Если я скажу «Дерись!» – что ты будешь делать?
– Бежать, – честно ответил Умберто. – Я не умею драться.
– Но ты рассказывал, что в подземелье…
– Я просто поскользнулся, – смущенно пробормотал брат Умберто, одергивая короткую рясу. Новое одеяние сидело на нем удобно, хотя и странно.
Винциус, однако, не рассердился, а неожиданно весело расхохотался.
– Значит, тебе здорово везет! Это важно, особенно для нашего путешествия. Ну а драться я тебя научу. Иногда одних молитв и заклинаний оказывается недостаточно.
С этими словами он бросил одну из дубинок Умберто и, размахивая другой, накинулся на растерявшегося послушника.
Примерно через полчаса брат Умберто заработал кучу синяков, но зато овладел дубинкой достаточно, чтобы отбиться от какого‑нибудь разбойника. При условии, что тот был бы раза в четыре старше его и желательно однорук.
– Пока хватит. – Винциус даже не запыхался. – На первом же привале продолжим. Караван выходит через полчаса. Ты успел поесть?
– Я успел помолиться.
– Сие весьма похвально, юноша. Но и позавтракать перед дорогой будет не лишним.
В последний раз окинув взглядом скромную келью, которая вдруг показалась ему такой уютной, брат Умберто вышел вслед за Винциусом. Зайдя по дороге к брату Винциусу за его дорожным мешком (гораздо более внушительным, чем багаж Умберто), они прошли в трапезную. Там их встретил брат Макбуз, на которого Умберто подозрительно косился все время, пока они наскоро завтракали. Уж очень он был похож на оборотня‑Отуса.
Лошадь, на которой приехал в Обитель Умберто, пришлось оставить в монастырской конюшне. Брат Винциус сказал, что пройти по обрывистым горным тропам смогут только специально обученные местные кони. Коротконогие и очень лохматые животные были необычайно сильны и легко переносили и холод заснеженных перевалов, и жару пустыни, через которую проходил дальнейший путь в Рас‑Халейн.
Караван – два десятка конных путников и девять охранников – отправился сразу же, как только к нему присоединились два монаха. Несмотря на раннее утро, проводить отъезжающих пришло довольно много народу. Умберто пытался отыскать в толпе смуглое лицо Анти, но напрасно. Брат Винциус, проницательно взглянув на озабоченное лицо юноши, сказал, что поиски ее пока результатов не дали.
– А теперь, брат мой, расскажи, – прервал размышления молодого послушника Винциус, подъезжая поближе, – какими видами духовной практики славится твое аббатство?

Акт II

Глава 4
Сила духа

Брат Умберто смахнул со лба пот, чтобы тот не попал в глаза. Их и без того слепило немилосердно палящее солнце. Этим утром каменистые пустыни Сухих Холмов сменили песчаные дюны. Раскаленный белый песок, словно зеркало, отражал безжалостные лучи светила, одиноко повисшего в зените безоблачного неба.
Брат Умберто с трудом поспевал за своей понуро бредущей коренастой лошадкой. Вот уже десять дней никто и не помышлял о такой роскоши, как езда верхом. Все лошади, бывшие в караване, везли на своих спинах бесценный груз – воду и фураж, которые набрали на границе между пустыней и горами.
– Держитесь, святой отец, сегодня к вечеру мы обязательно достигнем Ближнего Оазиса. А к завтрашнему ужину, да помогут нам Небеса, мы уже будем входить в ворота Рас‑Халейна.
Уныло бредущий неподалеку охранник каравана по имени Леонес пытался взбодрить не столько молодого священника, сколько самого себя. Пот градом катил у него из‑под подбитого кожей шлема, а стеганый халат с нашитыми поверх металлическими полосами явно тяготил изнуренного воина.
Брат Умберто рассеянно кивнул. Все его мысли были направлены на глоток воды. Но пить можно было только на привале. А тут еще новое задание брата Винциуса.
«Повторяя слова молитвы девяти архангелам, – сказал с утра брат Винциус, – ты должен направить свою духовную силу через собственные жилы, кости и вены, исторгнув оттуда всю скверну. Научившись делать это, ты сможешь исцелять себя от различных недугов, и даже многие яды и зелья станут тебе не страшны. Не коснутся тебя и темные заклятия, призванные сломить и поработить человеческую волю. Этот прием называется Очищение. Упражняйся по дороге усерднее – во время полуденного привала я проверю твои достижения, юноша».
Вздохнув, брат Умберто продолжил прерванные тренировки. Брат Винциус – добрый и даже веселый человек, но когда дело касалось духовной силы… За нерадение в этом суровый монах мог назначить очень суровую епитимью. И поэтому Умберто поспешно вернулся к своей практике, занявшись Очищением. Надо сказать, что за это время послушник достиг весьма впечатляющих результатов. Но не только упражнениям с дубинками или короткими мечами, одолженными у охранников, посвящали они с Винциусом свободное время на привалах. Разглядев в молодом послушнике скрытую духовную мощь, старший товарищ обучал его искусству молитв и заклинаний. Не далее как три дня назад под надзором брата Винциуса он исцелил рану на ноге одной из лошадей. Кроме того, он овладел, хотя и в небольшой степени пока, Аурой Огня. С удивлением смотрел брат Умберто на свою ладонь, в которой лежал раскаленный уголек из костра, не обжигая ее. Выучил он и молитву, называемую Святая Мощь. Она, пусть и на время, могла снять накопившуюся усталость. И лишь над жаждой своей не властен был пока молодой монах.
Солнце уже давно перешло полуденную черту, когда крики и шум отвлекли брата Умберто от его занятий Очищением. Остановившись, он поднял глаза и стал оглядываться в поисках своего наставника. Брат Винциус, на удивление для его возраста и комплекции бодрый и свежий, что‑то оживленно обсуждал с караванщиком и начальником охраны.
– …нам лучше свернуть. Мне не нравятся груды камней, что лежат вон за тем барханом, – настаивал брат Винциус.
– Святой отец! – мягко, но все же несколько раздраженно отвечал караванщик, невысокий крепыш со слегка раскосыми глазами. – При всем моем уважении к вашей особе, караван все же веду я. Мы всего в трех часах от Оазиса, и, поверьте мне, все опасности пути остались уже позади. Милостью Небес мы…
– Смотрите! – воскликнул вдруг начальник стражи, тощий и высокий как жердь пожилой воин. – Камни! Они движутся, движутся прямо к нам!
Брат Умберто поспешно подошел к краю очередного бархана и увидел всего лишь в паре сотен шагов впереди три бесформенных кучи камней локтей в шесть–восемь высоту. Они казались обычными кучами булыжников, но и в самом деле, словно единое целое, смещались в сторону каравана.
– Големы… Этого я и опасался! – встревоженно сказал брат Винциус. И, обернувшись к изумленно застывшему воину, приказал: – Собирайте своих людей. Надо…
Закончить монах не успел. Слева из‑за песчаного холма раздался громкий свист. Тотчас ему ответили справа, и с обеих сторон на караван обрушились по крайней мере полтора десятка всадников.
Дальнейшее брат Умберто помнил смутно. Тревожное ржание лошадей и испуганные крики купцов, пытающихся укрыться за тюками. Призывы к оружию начальника стражи. Растерянные охранники, торопливо хватающиеся за копья и сабли.
Но уже свистнули, прочертив голубое небо черными всполохами, полтора десятка стрел. Коротко вскрикнули двое купцов, заскрипел зубами ближайший охранник, схватившись руками за древко стрелы, вонзившейся ему в бедро. А конники с гиканьем и воплями выхватили свои изогнутые клинки и стремительно окружали караван.
Даже не успев как следует испугаться, брат Умберто бросился со всех ног к своему наставнику. Брат Винциус же, стараясь перекричать окружающий гомон, пытался предупредить начальника стражи. Тот, вместе с тремя воинами, отчаянно ринулся навстречу самой страшной угрозе – трем мерно надвигающимся каменным глыбам. Однако это были уже не просто бесформенные груды камней – серые огромные фигуры грузно приближались к каравану.
– Стойте! Мечи против них бессильны, найдите магов! – закричал монах, но было уже поздно. Охранники бросились на големов, с силой обрушив на них утяжеленные на концах клинки. Однако сталь с печальным звоном отскочила от каменных торсов могучих фигур. С неожиданной быстротой замелькали в воздухе серые кулаки размером с голову человека, и воины один за другим стали со стоном валиться на землю. Один лишь начальник стражи, умело уворачиваясь и прикрываясь щитом, начал медленно пятиться от теснящих его каменных исполинов.
– Найди магов, брат Умберто, они управляют големами. Скорее! – крикнул брат Винциус и, закрыв глаза, простер руки в сторону приближающихся монстров.
«Где?» – в ужасе хотел было спросить послушник, но тут он увидел две стоящие на самой кромке соседней дюны фигуры, закутанные с ног до головы в песчаного цвета балахоны. И вновь удивляясь собственной смелости, брат Умберто, выхватив из заплечного мешка дубинку, бросился к ним.
Позади него кипела схватка – всадники кружились вокруг каравана. Оставшиеся в живых охранники, вооружившись длинными копьями, заняли круговую оборону. Несколько нападавших, которые осмелились приблизиться на длину древка, уже горячо в том раскаивались, корчась на песке. Слева, воздев руки к небу, читал какую‑то неизвестную Умберто молитву брат Винциус. Над ним возвышались три могучие серые фигуры големов. Но каменные чудовища застыли, словно не решаясь нанести последний страшный удар. Все это брат Умберто видел краем глаза, так же, как и еще троих всадников в черных одеждах. Они наблюдали за нападением с безопасного расстояния. А сам юноша изо всех сил карабкался по осыпающемуся песчаному склону – туда, где всего в десятке шагов также безмолвно застыли два закутанных в глухие серые одеяния мага.
– Держитесь, святой отец! – крикнул кто‑то прямо позади Умберто. Послушник оглянулся и увидел поспешно взбирающегося по его следам капитана стражи. Окровавленная левая рука воина бессильно повисла, но в правой он сжимал искривленный клинок.
Вдруг раздался ужасный грохот, и юноша увидел, как рушатся, рассыпаются на мелкие камни големы, побежденные силой святых слов брата Винциуса. Но Умберто надо было спешить, пока повелители каменных монстров не сотворили новых чудовищ.
Первым до верхушки дюны добрался все же начальник охраны. Взмахнув клинком, он, казалось, готов был разрубить стоящего слева мага. Но тот, внезапно выйдя из оцепенения, ловко уклонился в сторону. И, выхватив из‑под складок балахона длинный кинжал, сам попытался поразить своего соперника в бок.
Однако брату Умберто было не до них. Наконец с трудом взобравшись на вершину, он оказался лицом к лицу со вторым магом. Секунда нерешительности обернулась против молодого монаха. Зло блеснули из‑под капюшона глаза, и рука мага тоже метнулась за пояс. Понимая, что следующий миг может стать для него последним, Умберто, коротко размахнувшись, попытался ударить своего противника по колену. Маг успел уклониться, но все же недостаточно проворно, и оба противника, потеряв равновесие, покатились вниз.
Сзади раздался вскрик, и, поспешно поднимаясь, брат Умберто увидел, как оседает, хватаясь за распоротый живот, первый маг. К послушнику бросился капитан охранников:
– Я уже бегу, отче, я… – успел крикнуть он, как вдруг захрипел, изо рта у него хлынула кровь, и он как подкошенный рухнул на песок. Из спины начальника стражи торчал вошедший в тело на половину длины клинок. А позади стоял, странно покачиваясь, еще один стражник – Леонес. Тело его было изувечено, половина лица превратилась в кровавое месиво, а из‑под разорванных доспехов торчали осколки ребер. Но он тем не менее медленно двинулся к молодому послушнику, вытянув вперед руки.
Отвратительный смех послышался у самых ног брата Умберто. Капюшон спал с лица поднимающегося мага, открыв сухое, покрытое морщинами и множеством странных татуировок лицо. Ярость и торжество были в его черных глазах, а рука сжимала уже изготовленный для метания нож. Не раздумывая ни секунды, следуя заученному на тренировках, брат Умберто, извернувшись, обрушил свою дубинку на голову врага. Послышался громкий треск, и маг замертво упал обратно на песок. Вместе с ним рухнул и Леонес, словно иссякли силы, питавшие его уже умершее тело.
– Не переживай, брат Умберто. Это был враг, и ты честно сразил его. Нет времени предаваться печали – живым наша помощь и сочувствие нужнее. – Брат Винциус положил на плечо молодому послушнику свою мозолистую ладонь, желая подбодрить и утешить своего спутника.
С ужасом смотрел брат Умберто на дело своих рук – мертвого человека с расколотой ударом его дубинки головой. Винциус подошел поближе к убитому и, наклонившись, быстро, но внимательно осмотрел тело.
– Некромансер, – сквозь зубы процедил он. – Как и другой. Оба из местных, да и большинство разбойников тоже, – и, глядя на изумленного Умберто, пояснил: – Да, юноша, это древнее темное искусство до сих пор живо на Востоке. Сначала эти двое создали големов, а потом, когда я Словом Создателя разрушил их, – попытались поднять павших воинов, сделав из них зомби. Но вы с капитаном помешали им. Бедный капитан, ему уже ничем нельзя помочь… Однако там нас ждут раненые, брат Умберто, сейчас мы проверим, чему ты научился за это время. И нам лучше поторопиться – я тоже видел тех троих в черном, что отозвали разбойников после того, как вы сразили магов.
Потери были велики. В живых остались всего пятеро охранников, причем двое из них были довольно тяжело ранены. Пострадало и несколько купцов и погонщиков, однако им досталось меньше – все они поспешили укрыться между тюками, поклажей и лошадьми. Тяжелоранеными занялся брат Винциус. Его руки и слово творили чудеса, останавливая кровь и заставляя затягиваться порезы и раны. Брату Умберто было поручено остановить с помощью молитвы Целителя кровь из раны, нанесенной одному из стражников в бедро. С тревогой приступил к этому ответственному делу послушник, но, несмотря на волнение, справился с этой задачей неожиданно легко. Подчиняясь словам чудодейственной молитвы, кровь быстро свернулась вдоль всей длинной раны и, запекшись, образовала поверх нее густую корку. Охранник с жаром стал благодарить смутившегося монаха, а подошедший брат Винциус одобрительно покивал головой.
С большим трудом удалось Винциусу уговорить насмерть перепуганного караванщика совершить обряд погребения. Довезти умерших до Оазиса не было никакой возможности – почти половина лошадей в суматохе боя сбежала, а оставшиеся вынуждены были везти двойную поклажу и раненых. Тела убитых разбойников и двух магов‑некромансеров просто засыпали песком. Погибших охранников и одного из купцов под молитвы, читаемые монахами, закопали поглубже, положив поверх могилы камни, на которые рассыпались големы. Между камнями, как и положено в таком случае, воткнули несколько копий наконечниками вверх.
– Да простят и примут их Небеса! – закончил молитву брат Винциус, и вместе с Умберто они поспешили нагнать поредевший караван. Путники торопились к ночи все‑таки достичь относительно безопасного Ближнего Оазиса.

Глава 5
Ближний оазис

Солнце плавно опускалось за вершины барханов, и лучи его уже не так жестоко опаляли пустыню. Дневная жара пошла на убыль. И люди, и кони, увязая в песке, из последних сил медленно двигались вперед. Вдруг одна из лошадей всхрапнула и, задрав голову и широко раздувая ноздри, заржала. Следом за ней оживились другие, а глядя на них, и изнуренные путники прибавили шаг. Животные не ошиблись – за очередной дюной, багровея в лучах заходящего солнца вершинами пальм, раскинулся Ближний Оазис. Несколько десятков деревьев окружало чашу небольшого озера, берега которого заросли густым кустарником.
Но не долгожданный оазис заставил восторженно замереть молодого послушника. У самого горизонта, от одного его края до другого, тянулась темно‑синяя полоса. Лучи заходящего солнца искрами играли на далекой водной поверхности, порождая причудливые блики и серебристые дорожки.
– Да, юноша, это и есть Океан, что делит населенные людьми земли на две части, – незаметно подошел к Умберто брат Винциус. – Трудно представить всю его бесконечность и величие. Однако вот и Оазис, а там, – он махнул рукой вправо, указывая на несколько едва различимых огоньков, – Новый Город.
В быстро наступивших сумерках караван расположился на долгожданный отдых. Пока караванщики поили животных и ставили палатки, стемнело окончательно. Устало прислонив спину к стволу невысокой пальмы, стоящей прямо на границе Оазиса, и радуясь покою, брат Умберто с облегчением вздохнул. Пламя крохотного костра освещало всего несколько локтей пространства, выхватывая из ночной тьмы лицо брата Винциуса, сидящего напротив послушника.
– Сколь долгим был путь, – тихо вздохнул юноша.
– Да, долгим, но тем более почетным, что шли мы по стопам Спасителя, – ответил брат Винциус. – Вспомни, брат мой, Песчаные Главы из Его Деяний! Именно этим путем шел Он в Рас‑Халейне, и именно здесь Он поверг одного из Черной Троицы – Владыку Разрушения. Может быть, тысячу лет назад, готовясь к битве, он сидел именно на том месте, где сидишь сейчас ты…
Странное шипение и шорох прервали неспешную речь монаха. Брат Винциус моментально замолк и прислушался. Брат Умберто в изумлении уставился на освещенный отблесками пламени песок. Прямо перед ним начал вздуваться пузырь. Он становился все больше и больше, пока, наконец, с сухим треском не лопнул. А из него появилась голова гигантской змеи. Причем змеи, необычной не только своими размерами, но и обликом – с высоким лбом, выступающими ноздрями и острыми, высунутыми из широкой пасти клыками. Там же, где у змей было лишь длинное туловище, у страшного существа выглядывали две пары когтистых, покрытых чешуей лап, гротескно напоминающих человеческие руки.
Парализованный ужасом послушник замер, глядя на чудовище, которое устремило немигающий взгляд круглых желтых глаз с вертикальными зрачками прямо на него. Брат Винциус же стремительно наклонился к костру, схватил руками кипящий над огнем котелок и одним резким движением выплеснул его содержимое прямо в вырастающего из‑под земли змея. Раздалось громкое шипение, и тварь, издав пронзительный, переходящий в визг свист, мгновенно зарылось обратно в песок.
– Наги! Они боятся воды! – успел крикнуть брат Винциус, но ответом со стороны лагеря стал душераздирающий крик. За ним последовало громкое шипение и вопли ужаса. Испуганно заржали лошади, а затем все вмиг утонуло в жутком и кровавом хаосе. В свете нескольких походных костров мелькали змеиные тела, вскакивали сонные купцы и охранники, метались сорвавшиеся с привязи лошади. Возгласы боли и отчаяния заполнили лагерь, заглушая яростное шипение и страшный звук раздираемой на части человеческой плоти.
Вскочив на ноги, брат Умберто, даже не осознавая этого, подхватил лежащий рядом дорожный посох и попытался броситься на помощь одному из стражников, который отбивался от трех огромных змей.
– Поздно! – схватив за рукав рясы, остановил его брат Винциус. – Нагов слишком много. – Страдание отразилось на лице монаха. – Мы не сможем никого спасти и лишь напрасно погибнем. Бежим, брат Умберто. Вспомни молитву Чистой Тишины, что я учил тебя, тогда у нас будет шанс спастись из этой бойни.
Все громче и громче становилось позади шипение, лопался песок, и чудовища десятками вырывались наверх. Вопли терзаемых людей и ржание лошадей жутким эхом отдавалось в голове охваченного отчаянием брата Умберто. Пригнувшись, двое монахов незамеченными ускользнули из гибнущего лагеря в глубь пустыни.
– Доблесть и безрассудство, брат мой, – это разные вещи. Порой выполнить свою задачу труднее, чем геройски погибнуть, – печально сказал Винциус, глядя на распластавшегося на песке обессиленного брата Умберто. Беглецы удалились на безопасное расстояние от Оазиса и теперь остановились, чтобы перевести дух.
– Но все эти люди, наши спутники… – задыхаясь от усталости и отчаяния, проговорил послушник.
– Поверь, брат Умберто, если бы был хоть один шанс помочь им, я бы первый бросился в бой, отдав всю свою духовную силу для защиты людей. Но сделать что‑либо было уже слишком поздно, а я… я не мог рисковать и не выполнить порученное мне.
– Брат Винциус, если мне будет позволено спросить, какое важное поручение дал вам настоятель? – отдышавшись, спросил Умберто.
– Что же, я полагаю, ты имеешь право знать, – задумчиво ответил брат Винциус. – Долгие годы в стенах нашего монастыря хранилась одна реликвия… Не спрашивай, какая, брат мой, я не вправе назвать тебе ее истинное имя, да это сейчас и не так важно. Важно то, что зло проникло в стены монастыря, и мне было велено втайне вывезти святыню сюда, на восток, в Пустынь Серых Песков. Да, брат Умберто, она сейчас со мной, – продолжил Винциус, осторожно прикоснувшись к надетой под походную рясу мошну. – И вот почему мы не можем рисковать. Новый Город сейчас отрезан от нас, поэтому я предлагаю идти в Пустынь напрямую. Приободрись юноша – она не так далеко отсюда, и если Небеса будут милостивы к нам, а ты – стоек духом и телом, то к утру мы достигнем ее неприступных стен.
Путь до Пустыни оказался тяжелым, но не настолько, как опасался молодой послушник. Хотя он так и не успел отдохнуть в Оазисе, идти под прохладой ночи было гораздо легче, нежели под палящими лучами безжалостного солнца. К тому же его уже не отягощала ноша, брошенная во время бегства – все имущество сейчас состояло лишь из прочного дорожного посоха.
Всю дорогу монахи старательно прислушивались к ночным шорохам пустыни – когда дневная жара уходила, казавшиеся мертвыми днем пески оживали. К счастью, змеи‑наги им не встретились, а мелкие обитатели пустыни сами сторонились людей.
Чернота неба уже не казалась такой бездонной, а звезды – столь яркими, когда усталые путники увидели в их слабом свете силуэты высоких скал. Они гордо устремлялись ввысь, словно острова посреди песчаного моря. Вскоре восточный склон неба окрасился алой полосой. Лучи восходящего солнца осветили красновато‑коричневые скалы, и брату Умберто показалось, что перед ним – созданная самим Творцом крепость, чьи неприступные стены возвышаются на несколько сотен локтей. А на самом верху, среди расщелин и уступов, виднелись десятки отверстий, чьи правильные формы указывали на то, что вырублены они были человеческой рукой.
– Вот и Пустынь, – с облегчением произнес брат Винциус. Даже для казавшегося несокрушимым монаха ночь в пути не прошла бесследно – что уж говорить о брате Умберто.
– Как же мы попадем внутрь? – задрав голову, спросил потрясенный величием вырубленного в скалах монастыря брат Умберто.
– Нам надо пройти между тех двух скал – там есть гонг. Услышав его, монахи спустят нам на веревках большую корзину и поднимут наверх, – задумчиво оглядывая обитель, ответил брат Винциус. – Однако, – продолжил он, – не нравится мне эта тишина. Пустынь всегда славилась своими гимнопевцами, а сейчас как раз время утренних молитв. Я помню, что звуки их голосов разносились на многие лиги вокруг. Брат Умберто, будем осторожны! Сердце подсказывает мне, что здесь что‑то не так…
К сожалению, предчувствия не обманули брата Винциуса. Едва монахи успели достичь глубокой тени одной из привратных скал, как справа, из одной из расщелин, до них донесся слабый, еле слышный стон. Осторожно приблизившись, путники заглянули в ее темную глубину и увидели там прижавшегося к камням лежавшего на боку человека, облаченного в песчаного цвета рясу. Подойдя поближе, они смогли различить, что перед ними – юноша лет пятнадцати, с узким лицом и короткими темными волосами. Правая рука его была неестественно вывихнута, а на изодранной рясе виднелись большие темные пятна запекшейся крови.
Наклонившись к раненому, брат Винциус пощупал его пульс, провел рукой над телом и озабоченно покачал головой:
– Множество переломов и внутреннее кровоизлияние… Силы бедняги на исходе. Попробую, но шансов никаких…
Приложив обе руки ладонями ко лбу юноши, монах принялся шепотом читать молитву Исцеления. Раненый долго не подавал никаких признаков жизни, но затем вдруг вздрогнул, застонал и, задыхаясь, ели слышно проговорил:
– Обитель захвачена… отовсюду… из трещин в скалах… змеи, огромные, они были повсюду!.. привели… трое черных всадников… только… только нам троим с настоятелем удалось… по старому водостоку…
Глаза юного монаха расшились, он побледнел и, собрав последние силы, быстро выдохнул:
– Настоятель велел передать… двум путникам… вам. Он будет ждать вас три дня, во дворце Старого Города, там соберутся все, кто смог…
Так и не договорив, раненый дернулся в последний раз, после чего уста его замерли навеки. Прикрыв глаза умершему, брат Винциус прочел над ним краткую молитву и осенил святым знаком, после чего поднялся с колен и обратился к растерянному Умберто:
– Да, брат мой, смерть идет не только следом, но и впереди нас.
– И что же нам теперь делать? – не сводя глаз с лица умершего, спросил послушник.
– Ну, во всяком случае, бить в гонг мы теперь не будем, – осторожно высовываясь из расселины и оглядываясь вокруг, бросил брат Винциус. – У нас два пути – идти в Новый Город либо же, последовав указанию настоятеля, дойти до старого Рас‑Халейна.
– А не ждет ли нас и там засада? Не может быть так, что все эти нападения были ради вашей реликвии, брат Винциус… – с тревогой заметил Умберто.
– Возможно, ты прав, – нехотя ответил монах, – а возможно, и нет. Путь на Восток всегда был опасен, а в последнее время – особенно. Тем не менее Новый Город далеко, и его от нас отделяют многие лиги песков, кишащих нагами. А развалины Старого Рас‑Халейна начинаются всего в лиге отсюда, вон за теми холмами. Кроме того, мне велено отдать реликвию настоятелю.
– Но ведь возможно, что разбойники засели наверху… – попытался возразить брат Умберто.
– Если мы рискнем и выйдем прямо сейчас, то успеем достичь холмов до того, как солнце взойдет выше, и они смогут нас заметить, – ответил Винциус. – Жизнь наша в руках Спасителя, друг мой. Прочтем же молитву Чистой Тишины и идем, ибо так велит нам долг и подсказывает мне сердце. С помощью Небес мы затеряемся среди руин, отыщем выживших и вместе выберемся из этих страшных мест. Вперед!
И оба монаха, накинув на головы капюшоны своих ряс, покинули расселину и заспешили к невысокой гряде дюн, надеясь опередить настигающий их рассвет.
Если бы они оглянулись, то, возможно, смогли бы заметить зловещий черный силуэт всадника, выехавшего из тени привратной скалы.

Глава 6
Пески Рас‑Халейна

Солнце уже высоко поднялось над линией холмов, когда усталые путники достигли стен Старого Города. Некогда высокие и неприступные, сейчас они являли собой печальное зрелище – наполовину занесенные наступающими песками, с обвалившимися зубцами, полуразрушенными круглыми башнями из серого песчаника и зияющими дырами проломов. Но тем не менее серые стены, которые уходили за горизонт как слева, так и справа, по‑прежнему поражали, и, впечатленный размерами древних сооружений, брат Умберто робко спросил своего спутника:
– Брат Винциус, как же мы отыщем в таком огромном городе настоятеля Пустыни? Или вы уже бывали здесь раньше? Может, внутри все же кто‑то живет?
– Нет, – ответил монах, – я тоже видел Старый Рас‑Халейн только издали. Город заброшен уже более двух сотен лет, с тех пор как его колодцы иссякли, а море отступило отсюда на пять лиг к югу. Тогда все жители покинули свои дома и построили Новый Город у моря, а здесь, насколько я знаю, обитают лишь змеи, ящерицы и шакалы. Однако если место встречи – царский дворец, то я полагаю, что нам скорее всего надо будет просто отыскать главные городские ворота, а центральная улица от них приведет нас прямо к дворцу.
Монахи, стараясь держаться в тени, которую бросали полуразрушенные стены, двинулись вокруг города. В одном из мест ветер нанес особенно высокую дюну, доходившую прямо до пролома в старой стене. Взбираясь наверх, брат Умберто обратил внимание на странные следы в паре десятков шагов – широкие, слегка изогнутые на концах ряды параллельных друг другу полос. Следы начинались внезапно и столь же внезапно исчезали. Послушник с тревогой указал на них своему спутнику, и тот, бросив короткий взгляд, мрачно сказал:
– Да, я уже некоторое время как замечаю их. Это наги, здесь они выходили на поверхность.
Брат Умберто принялся беспокойно оглядываться по сторонам, и наставник поспешил успокоить его:
– Не волнуйся так, юноша. К счастью, приближение нага выдает характерный шорох, а я был настороже всю ночь. Кроме того, эти чудища активны после захода солнца и редко выползают наружу днем. Так что у нас с тобой еще есть время.
К радости монахов, с другой стороны стены напротив пролома также возвышался большой холм из нанесенного ветром песка, так что прыгать им пришлось с высоты не более пяти локтей. Дальше, по совету брата Винциуса, путники свернули налево и пошли вдоль стены, надеясь найти городские ворота. Странная и непривычная картина вставала перед их глазами. Одно‑ и двухэтажные дома с обвалившимися крышами и проломленными стенами подступали к городской стене почти вплотную. Часть домов полностью или целиком была занесена песком. Налетавший время от времени ветер, уныло завывая между руин, разносил по узким улочкам города маленькие пыльные вихри. Не раз брат Умберто краем глаза замечал, что поднявшийся в воздух песок складывается в странные, похожие на неведомые создания призрачные фигуры. Среди серых и песчано‑желтых руин не было ни клочка зелени, и лишь одинокие пустынные колючки цеплялись за камни и тянули к синеве неба свои шипастые сухие ветви. Печальная атмосфера огромного покинутого города угнетала молодого послушника, и он, несмотря на крайнюю усталость, старался ни на шаг не отставать от своего наставника.
Через полчаса, так и не найдя ворот, брат Винциус остановился. Взглянув на еле стоявшего на ногах Умберто, монах произнес:
– Лучше всего сейчас нам устроить привал. Два дня пути без отдыха – это слишком, нам необходимо поспать. Переждем полуденный зной, а затем возобновим поиски. Рас‑Халейн велик, но, полагаю, к вечеру мы обязательно найдем дворец.
Для отдыха брат Винциус выбрал один из находящихся неподалеку домов. Крыша его давно провалилась, но стены были еще крепки, внутри почти не было вездесущего песка, а уцелевшие перегородки давали благодатную тень. Еды у монахов не было, и, утолив жажду несколькими глотками воды из фляги, которую успел прихватить с собой Винциус, путники стали готовиться к отдыху. Первым дежурить вызвался брат Винциус, и Умберто, с благодарностью укладываясь на каменном полу, спросил:
– Брат Винциус, а что это за существа – наги?
– Точно этого никто не знает, – ответил монах, – но в глубокой древности, еще за тысячи лет до прихода Спасителя, местные жители поклонялись им как божествам. Судя по всему, это не простые животные. Говорят, некогда они были слугами Владыки Разрушения, но после его падения почти утратили разум и одичали. Последние несколько лет ходят слухи, что Культ Змеи, как называли себя почитатели нагов в древности, вновь набирает силу и стал весьма распространен вдоль всего Восточного побережья. И даже будто бы властители некоторых городов являются тайными адептами этого культа… Впрочем, это всего лишь слухи. А теперь, брат Умберто, – спи, я разбужу тебя на смену через час после полудня…
Тени домов уже погрузили узкие улочки Рас‑Халейна в прохладную полутьму, а солнце почти закатилось за развалины городских стен, когда отдохнувшие монахи покинули свое дневное пристанище. Оказалось, что они не дошли до главных ворот всего один квартал. Как и предполагал брат Винциус, от обвалившейся арки ворот в глубь города вела широкая, мощенная камнем дорога. Ступая в тени домов – не крошечных развалюх, которые облепили стены города, а настоящих громад, через десять минут монахи оказались на просторной площади. Золотистые лучи предзакатного солнца освещали обширное приземистое здание, занимавшее всю противоположную сторону пустынной площади. Позади покрытой частично сохранившимися изразцами передней стены виднелся наполовину обрушившийся купол, а по бокам здания возвышались остатки конусовидных башен. Слепыми черными провалами глядели на площадь скрывающиеся в тени галерей окна, а высокий арочный вход был похож на пасть какого‑то неведомого чудовища. Прямо перед дворцом длинным рядом возвышались засохшие, узловатые остовы старых деревьев, начисто лишенные коры. И к одному из этих деревьев были привязаны три кряжистые оседланные лошади.
Поспешно перейдя пустынную площадь, монахи подошли к лошадям. Ласково потрепав холку одной из них и осмотрев ее седло, брат Винциус сказал:
– Судя по всему, это лошади из Пустыни. Похоже, настоятель отец Канпус и кто‑то из монахов здесь. Лошади сыты и даже вроде бы не чувствуют жажды. Надеюсь, у настоятеля еще осталась какая‑нибудь еда и вода и для нас.
И путники, поднявшись по широким ступеням дворца, вступили в прохладный полумрак входной арки.
Изнутри дворец сохранился гораздо лучше, чем снаружи. Но все здесь казалось каким‑то чужим. Темные узкие коридоры, по‑видимому, освещались некогда факелами. Сейчас же мрак разгоняли лишь слабые лучи, падавшие сквозь трещины в крыше. Брат Умберто опасливо косился на черные провалы ниш и боковых проходов, стараясь держаться поближе к спутнику.
– Злое место, – пробормотал негромко Винциус. – Слыхал я, что Рас‑Халейн построен на месте города нагов. Но до сих пор думал, что это сказки…
Оба монаха вздохнули с облегчением, когда наконец впереди показался яркий свет. Сумеречные коридоры остались позади, и они ступили под своды огромного зала. Увы, он куда больше пострадал от безжалостного времени, нежели коридоры. Часть колонн, поддерживающих купол крыши, обрушилась. Да и сам свод, лишенный большей части опор, почти весь провалился вниз. Огромные каменные глыбы вдребезги разбили прекрасный некогда мозаичный пол, покрыв его гигантской паутиной трещин. Не пощадили они и бассейн в центре зала, занимавший почти треть всей его площади.
– Отец Канпус! – вскрикнул вдруг Умберто, заметив на противоположном конце зала небольшую фигуру в песчаного цвета рясе.
Настоятель Пустыни сидел на обломке одной из колонн и то ли дремал, то ли был погружен в молитву. Глаза его были прикрыты, а руки сложены на животе.
– Не спеши. – Брат Винциус схватил дернувшегося было вперед послушника за рукав рясы. – Пол здесь может быть ненадежен из‑за всех этих трещин. Да и свод еще не весь обрушился. Идем осторожно.
Они прошли почти половину пути, старательно переступая через трещины и поглядывая наверх, когда вдруг Винциус оттолкнул юношу назад.
– Пол здесь может провалиться, придется обойти кругом, – сказал он громко удивленному брату Умберто, а затем чуть слышно прошептал: – Возвращаемся, впереди ловушка. Посмотри на настоятеля внимательно.
Умберто, стараясь скрыть волнение, молча кивнул и повернул назад. Внимательный взгляд, брошенный на отца Канпуса, раскрыл причину догадки Винциуса. С этого расстояния можно было различить веревку, спрятанную под сложенными руками священника, которой, судя по всему, бесчувственное тело было привязано к обломку так, чтобы казаться сидящим на нем.
Вернуться к спасительным коридорам монахи не успели. Раздался пронзительный свист, и из‑за обломков купола выскочили человек десять в светло‑коричневых одеждах с кривыми саблями в руках. Двух сбил с ног Винциус, третьего Умберто, ловко уклонившись от занесенного лезвия, заставил сложиться пополам ударом посоха в живот. Но нападавших было слишком много, и остальные, накинувшись на паломников всем скопом, оглушили их и крепко привязали к двум обломкам колонн, стоявшим подле бассейна.
Придя в себя, брат Умберто попытался пошевелить заломленными назад руками, но напрасно – они были туго стянуты жесткими волосяными веревками. Когда молодой послушник поднял глаза, то увидел, что перед ним стоят два высоких сухощавых разбойника с бритыми головами. А неподалеку, сбросив с головы капюшон потрепанной коричневой рясы, примостился на обломке упавшего с купола камня толстяк. Взглянув на его несколько осунувшееся, но все еще лоснящееся салом лицо, Умберто невольно вскрикнул – перед ним был келарь монастыря Прохода Тысячи Мучеников, брат Отус. Толстяк же, не обращая на него никакого внимания, с маслянистой улыбкой на губах довольно рассматривал привязанного к соседней колонне брата Винциуса. С ненавистью глядел тот на толстого келаря:
– Отус, предатель… – прошептал брат Винциус, с трудом шевеля разбитыми в кровь губами. – Как давно ты стал рабом Тьмы?
– Не рабом, а преданным слугой! Пять лет назад, брат Винциус, пять лет назад, – слащаво‑приторно ответил келарь. – Пять лет как поклялся в верности я Черной Троице и с тех пор ни разу не пожалел об этом.
– Небеса покарают тебя! – воскликнул Винциус.
– Небеса далеко, а Царство Подземных Владык рядом, – жестко ответил ему Отус. Улыбка пропала с его лица, и, встав с камня, толстяк со злостью бросил: – Разве Небеса помогли тебе, Винциус? Нет, они будут безучастно наблюдать за вашей гибелью. Которая лишь приблизит пришествие Властителей Мрака и сюда, на землю.
– Эй, вы! – повернувшись к молча скалившим зубы разбойникам, приказал келарь. – Завяжите этому святоше рот. Этот старый плут даже со связанными руками может натворить много бед… Да и этому пискуну, – мельком глянув на Умберто, добавил он, – тоже заткните пасть. Мало ли чему старый пес научил щенка!
Когда двое разбойников затолкали во рты обоих монахов плотные кляпы, Отус подошел вплотную к Винциусу и начал ощупывать его рясу. С торжеством на лице толстяк запустил свою руку за пазуху брату Винциусу и осторожно извлек оттуда продолговатый сверток. Бережно спрятав его себе под балахон, келарь с довольной ухмылкой вновь обратился к связанным монахам:
– Не зря я целый месяц гонялся за вами по эти проклятым пескам! Владыки будут довольны мною. А вы… пришло время вам отправиться в Ад и встретиться с ними лично. Неужели же вы надеетесь попасть на небеса? – захохотал толстяк, после чего, повернувшись к одному из разбойников, сухому, как мумия, сказал: – Эй, Гариб, твои крошки, наверное, уже проголодались!
На лице тощего разбойника появилась довольная ухмылка, и он, повернувшись, направился к высохшему бассейну. Став на его бортик прямо над широкой трещиной, достигавшей самого дна, лысый разбойник громко и протяжно засвистел. Сначала ответа не последовало, но после повторного свиста из темноты трещины послышались шипение и шорох. При этих звуках Отус подошел поближе к лысому Гарибу, а остальные разбойники поспешно отодвинулись подальше от связанных пленников.
– Старику повезло, – вытирая пот со лба и показывая в сторону обвисшего на веревках настоятеля, проворчал келарь. – Он умрет, не приходя в сознание. Не хотел бы я быть съеденным заживо.
С ужасом смотрел брат Умберто на осыпавшийся край бассейна. Шипение и свист, такие знакомые и пугающие, нарастали. Наги! Борясь с накатившей волной паники, брат Умберто попытался вспомнить все, чему успел научить его брат Винциус. Но разве можно сделать хоть что‑нибудь, если руки твои стянуты за спиной, а рот забит кляпом? В отчаянии Умберто попытался прочесть про себя молитву Святой Мощи. Стараясь сконцентрировать все свои ощущения на связанных кистях рук, молодой послушник пытался направить туда всю мощь своей духовной силы в надежде одним рывком разорвать связывающие его путы. Но когда сила уже стала наполнять его отекшие руки, все старания Умберто сосредоточиться на беззвучно читаемой молитве пошли прахом. Прямо напротив него над обрезом кромки бассейна показались три пары желтых глаз, рассеченных вертикальными черными зрачками. С содроганием узнал брат Умберто извивающиеся тела и клыкастые пасти, вернувшиеся из кошмара давешней ночи. Перевалив через край бассейна, три огромных нага с тихим шуршанием стали медленно приближаться к своим жертвам.

Глава 7
Неожиданная встреча

Огромные чешуйчатые твари, казалось, знали, что добыча никуда от них не денется. Как зачарованный, смотрел послушник на морды страшилищ, уродливое подобие человеческих лиц, на короткие когтистые лапы, на изогнутые клыки, с которых капала желтая тягучая жидкость. «Яд, – почему‑то подумал брат Умберто. – Спаситель, пошли мне силы встретить смерть с честью!».
– Нет, дорогие мои, – прокаркал сухим скрежещущим голосом Гариб, словно прочитав мысли юноши. – Умереть от яда было бы слишком для вас легко. Слюна моих деток не даст вам сдохнуть раньше, чем вы увидите, как они пожрут ваши сердце и печень! – и он захихикал.
Клыки чудовищ уже были готовы вонзиться в плоть паломников и все еще бесчувственного настоятеля, как воздух наполнился свистом стрел. И тут же пронзительно взревели наги – в каждого из них вонзились по крайней мере три стрелы. Тварь, которая собиралась сожрать Умберто, была убита сразу – и грузно рухнула ему под ноги, извиваясь в смертельной агонии. Из каждой глазницы торчали вошедшие почти целиком, до оперения, древки. Два других нага торопливо скрылись в трещине бассейна, оглушительно шипя и оставляя на выщербленном полу темно‑зеленые кровавые следы.
Снова свистнули стрелы, и двое разбойников замертво рухнули под ноги своих товарищей. Оставшиеся в живых схватили сабли и, не дожидаясь нового залпа, бросились на покрытых кольчугами солдат, которые выскочили из одного из боковых проходов в зал. Окруженные со всех сторон бандиты сражались столь ожесточенно, что, если бы не вдвое большее число напавших и не надежная броня, защищающая их, неизвестно, кто бы вышел победителем из этого боя. Но силы были слишком неравны, и один за другим разбойники были убиты. Солдатам, судя по всему, приказано было пленных не брать – один из бандитов, который, бросив оружие, рухнул на колени, моля о пощаде, был тут же изрублен на куски. Троим, однако, удалось бежать – в самом начале сражения, пока лучники расстреливали исполинских змей, лысый Гариб, брат Отус, оказавшийся в момент смертельной опасности весьма шустрым, несмотря на свою полноту, а также еще один негодяй успели спрыгнуть в бассейн и скрыться в зияющей трещине.
Все это произошло настолько стремительно, что брат Умберто не успел и до половины прочесть Молитву Нечаянного Избавления, как почувствовал, что путы, стягивавшие его, ослабели. И тотчас странно‑знакомый голос жарко прошептал ему в ухо:
– Надеюсь, теперь мы в расчете, прекрасный послушник.
– Анти? – изумленно вскрикнул юноша, как только избавился от кляпа. И тут же замолчал снова, ибо к губам его приникли горячие губы молодой крестьянки, да и сама она всем телом прижалась к нему.
– Да, – промурлыкала она, все еще прильнув к смущенному донельзя паломнику. – Ты спас жизнь мне, а я тебе. Впрочем, – она подмигнула, – можешь меня просить о чем угодно. Ради тебя я готова на все.
– Тогда, пожалуйста, – Умберто виновато посмотрел на все еще связанного брата Винциуса, – помоги мне освободить моего товарища. У меня затекли руки.
Между тем Винциус извивался, стоя у своей колонны, ибо солдаты, вместо того, чтобы его развязать, топтались у расщелины, в которой скрылись уцелевшие разбойники и змеелюди. Безо всякого энтузиазма они рассуждали об опасностях погони за ними.
– Все, что тебе угодно, – лукаво улыбнулась Анти и одним ударом короткого ножа, который она извлекла откуда‑то из складок своего платья, освободила второго монаха. – А этого старикана тоже освободить? – Она кивнула в сторону настоятеля Канпуса, который все еще был без сознания.
– Спасибо, добродетельная девица, я сам, – решительно отстранил ее брат Винциус. Умберто показалось, будто во взгляде наставника мелькнула какая‑то настороженность, а в голосе совершенно точно прозвучала усмешка.
– Как скажете, ваша святостью. – Анти склонила голову. – А я тогда помогу прийти в себя нашему юному другу. У него затекли руки, и если я их немного помассирую, кровь быстрее побежит по жилам.
– Брат Умберто уже в полном порядке, – твердо сказал Винциус, – и ему полезно будет попрактиковаться в искусстве Молитвы Исцеления. Идем, юноша. А ты, девица, если у вас есть вода, принеси нам попить во имя Спасителя.
– Это та самая девушка, которая… – словно оправдываясь, начал Умберто, когда они отошли от Анти.
– Я понял, – прервал его Винциус. – Но не кажется ли тебе странным, что она вновь встретилась с нами, так далеко от Обители Прохода Тысячи Мучеников? Впрочем, давай‑ка займемся отцом Канпусом.
Оба монаха, развязав настоятеля, уложили его на плащи, которые Умберто собрал в зале. Изможденное лицо старика пересекал свежий, едва затянувшийся шрам, а на разбитых губах засохла кровь.
– Создатель, дозволь мне поймать этих негодяев живыми, – мрачно прошептал Винциус, до белизны в костяшках сжимая кулаки. – Брат Умберто, ты помнишь Молитву Исцеления?
Умберто кивнул.
– Тогда начнем.
Минут десять монахи сосредоточенно молились. Увы, хотя лицо настоятеля просветлело, но в себя он так и не пришел.
– Нужно время, – пробормотал брат Винциус. – Мы сделали все, что могли. Теперь нужно время, чтобы сознание и силы вернулись к нему.
– Вода, – неслышно подошедшая Анти протянула паломникам флягу.
– Благодарю. Благослови тебя Спаситель. – Винциус, как показалось послушнику, внимательно посмотрел на девушку и смочил влагой лоб отца Канпуса. – Это последняя?
– Нет, что вы. – Она улыбнулась. – У нас несколько лошадей, навьюченных бурдюками с водой.
– Это хорошо. – Старший монах, сделав сначала небольшой глоток, словно пробуя воду на вкус, кивнул, после чего, осушив вторым флягу почти наполовину, протянул остатки юноше. – Еще немного, и если не наги, то жажда убила бы нас.
– Но почему они не преследуют этих разбойников? – возмущенно спросил Умберто, глядя на все еще топчущихся у трещины солдат.
– Потому что я не давал им такого приказа, – раздался рядом негромкий спокойный голос. – Подземные ходы Старого Города простираются на много лиг, далеко выходя за его стены… Наги чувствуют себя там как дома… И не только наги…
Обернувшись, паломники увидели высокого мужчину лет сорока, чья броня и вооружение выдавали в нем офицера.
– Ден Амир, счастлив служить святым людям и делу Спасителя, – представился он. – Дозволено ли будет мне узнать…
– Эти негодяи похитили свящ… – пылко, хотя и довольно невежливо прервал его брат Умберто.
– Священное право на паломничество. – Винциус словно клещами сжал плечо послушника. – Брат Винциус и брат Умберто, смиренные слуги Спасителя. И мы не устанем благословлять вас за избавление от смерти.
– Ну что вы. – Ден Амир пожал плечами. – Это мой долг. Впрочем, если бы не эта отважная девица, которая убедила вице‑губернатора Нового Города в том, что здесь скрывается некая банда, то все могло бы закончиться куда печальнее для вас.
Анти смущенно потупилась, но послушнику показалось, что она лукаво при этом улыбнулась. Невольно юноша вспомнил о поцелуе и объятиях девушки и покраснел, надеясь, что в наступающих сумерках этого никто не заметит.
– Не думаю я, что моя история столь же интересна, как ваша. – Анти присела на один из обломков свода. – Но что привело вас в эти края, святые люди?
– Служение Спасителю, – сухо ответствовал брат Винциус. – Однако позволь нам сначала выслушать твой рассказ.
– Да, куда ты тогда пропала? – Умберто, смущенный своей собственной внезапной горячностью, снова покраснел.
– Тогда, в Обители, едва отважный брат Умберто спас меня из лап этих злопоклонников, я попала в плен к Клану Крови. Вы помните – они как раз напали на Обитель. Это было ужасно. – Голос девушки задрожал, казалось, она вот‑вот разрыдается. – Эти козлоногие твари захватили меня и еще несколько пленников и потащили к себе в стойбище. Они собирались принести нас в жертву Черным Владыкам… А тех, кто не мог дальше идти, они… – Плечи ее затряслись. – Они их съедали. Пожирали, словно скот.
– А откуда ты узнала, что вас хотят принести в жертву? – Брат Умберто осторожно погладил ее по плечу, пытаясь успокоить. И тут же она всем телом прижалась к нему, всхлипывая от воспоминаний о перенесенном ужасе.
– Некоторые из этих чудовищ говорили по‑человечески. Они нарочно запугивали нас, – чуть помолчав, Анти немного упокоилась и смогла продолжить свой рассказ: – К счастью, мне удалось бежать. Когда мы шли по одной тропе, начался камнепад. Я скатилась вместе с лавиной вниз, чудом оставшись целой. А потом, подождав, пока эти чудовища уйдут, попыталась найти дорогу назад, в Обитель. И заблудилась. Два дня я блуждала в горах, каждую секунду ожидая, что вот‑вот снова столкнусь с этим ужасным Кланом или каким‑нибудь хищником или оборотнем. Я уже совсем отчаялась и обессилела от голода и жажды, когда встретила караван, идущий на Восток.
– А откуда он шел? – спросил брат Винциус, внимательно слушавший историю девушки. При этом он не забывал время от времени смачивать водой лоб отца Канпуса, который все еще был без сознания.
– Я не спросила. Я была так счастлива, что встретила людей – и мне было все равно, откуда и куда они идут. А потом мы вышли к этому ужасному побоищу… Растерзанные трупы лошадей и людей… Почти полностью обглоданные тела… Караванщики называли это место Ближний Оазис…
Брат Умберто побледнел, поняв, о каком побоище рассказывает Анти и какая участь постигла их спутников. Да и он сам вместе с Винциусом мог бы оказаться среди тех обглоданных тел, если бы не приказ наставника бежать в пустыню.
– В живых остался только один несчастный, – продолжала между тем девушка, – да и то он от пережитого ужаса повредился умом. Ему удалось спастись, укрывшись под трупами двух лошадей. Он все твердил о том, что повелители нагов разыскивали каких‑то двух монахов и собирались захватить их в Старом Городе. Не знаю почему, – сквозь слезы она попыталась улыбнуться Умберто, – но я подумала о тебе. Наверно, именно поэтому, едва мы добрались до Нового Рас‑Халейна, я постаралась попасть на прием к вице‑губернатору.
– До нас давно доходили слухи, – вмешался офицер, – что в развалинах Старого Города скрывается какая‑то банда, которая потрошит караваны. Но мы никак не могли застать их врасплох. Так что этой отважной девице не составило большого труда убедить нас отправить сюда отряд. И она оказалась права.
Ден Амир кончиком сабли вспорол лохмотья на трупе одного из бандитов, который валялся неподалеку. На окровавленной груди четко вырисовывалась омерзительная татуировка – наг, пожирающий человеческие сердце и печень.
– Культ Змеи… – пробормотал Амир, – этого я и опасался…
В это время старый настоятель, отец Канпус, вздохнул и открыл глаза.

Глава 8
Зов Океана

– Дети мои, – чуть слышно прошептал отец Канпус разбитыми губами, слегка приподнимаясь. – Вы живы, хвала Спасителю.
Он попытался коснуться Винциуса, стоявшего рядом, но слабость его была еще велика, и рука бессильно упала. Монах, лицо которого просветлело, как только старый настоятель пришел в себя, поднес ему флягу:
– Попейте, ваша святость, это укрепит ваши силы. И не волнуйтесь, наши храбрые воины, – он указал на офицера, вместе с братом Умберто приблизившегося к отцу Канпусу, – прогнали этих негодяев. Но скажите, что случилось с Пустынью?
– Благодарю, сын мой. – Настоятель сделал несколько глотков и откинулся назад. – Терпение. Мне нужно еще несколько минут.
Он прикрыл глаза и, сложив пальцами рук странную фигуру, беззвучно зашевелил губами. «Молитва Семи Праведников», – шепнул Винциус послушнику. Когда настоятель открыл глаза и заговорил, голос его был уже гораздо громче, да и сам он заметно оживился.
– Увы нам, увы! – горестно вздохнул отец Канпус. – Небеса оставили нашу скромную обитель и отвернулись от своих верных слуг! Один я, старый грешник, остался в живых. Брат Онусио, юный Джали, добрый брат Вакус – боюсь я, что все они теперь могут уповать только на милость Творца.
– Но ведь ваша Пустынь всегда считалась неприступной! – прервал сетования настоятеля начальник стражи. – Как мог десяток‑другой жалких оборванцев захватить ваш монастырь?!
– Ох, сын мой, – со стоном ответил старик, – это были не простые разбойники. Я и почти все братья были в нашей скромной молельне, ибо настал час вечерней благодарности Высшим Силам. Как вдруг ужасный грохот поразил наш слух, пол задрожал под ногами, посыпались камни, а в залу вбежал Джали, крича, что на землю вернулась Черная Троица. Мы выбежали из молельни – и, о ужас, можно было подумать, что наш юный послушник ничуть не приуменьшил, говоря о воцарении царства Зла. Из старых келий, стены которых покрыли трещины, выползали наги, а по стенам, которые мы в гордыне своей считали неприступными, карабкались разбойники. Многие наши несчастные братья были разорваны или разрублены на куски тотчас же. Мне же, вместе с братьями Онусио и Вакусом при помощи Джали, который оказался куда смелее, нежели мы думали, смогли ускользнуть по старому водостоку…
– Но, отец Канпус, – не выдержал Умберто, – неужели ваши молитвы не могли остановить этих…
– Святые отцы Пустыни практиковали молитвы Исцеления и Укрепления Духа, – строго сказал брат Винциус. – Покорно прошу простить моего спутника, юный Умберто слишком горяч… хотя иногда этот недостаток обращается на пользу… Причем не только ему одному.
– Подойди, юноша. – Старый настоятель неожиданно крепко схватил Умберто за руку. – Я чувствую, что в тебе есть нечто, что может обратить тебя и к Добру, и ко Злу, пряча одно под личиной другого. Наклонись ближе, – и он прошептал ему несколько слов. – Этот псалом позволит тебе увидеть сокрытое за явным. Но слушайте же, ибо силы мои вновь уходят. Мы решили укрыться в Старом Рас‑Халейне, так как не сомневались, что негодяи устроят нам засаду на дороге в Новый Город. Оставив Джали, чтобы он направил вас ко мне, ибо о приходе двух паломников мне было давно известно, мы с двумя братьями бежали. Но, о горе, когда мы уже почти достигли спасительных стен, пески разверзлись, и не меньше полудюжины огромных нагов бросились к нам. Мы обратились к Спасителю с прощальной молитвой, ибо не сомневались, что жить нам осталось считанные секунды. Но мерзкие твари не тронули нас, а окружили, не давая тронуться с места. Казалось, они ждали кого‑то. И действительно, вскоре показались несколько разбойников. Странно, но лицо одного из них показалось мне знакомым – словно я уже встречал этого толстяка когда‑то давно, на Западе. Потом другой, тощий, словно пустынная колючка, бандит отдал приказ змеям, обратившись к ним на их шипящем языке, после чего они, вероятно, оглушили нас своими хвостами… Больше я ничего не помню, – вздохнул отец Канпус, снова откидываясь назад. – Лишь молю Спасителя, чтобы бесстрашный Джали остался…
Он осекся, глядя на брата Винциуса, который печально покачал склоненной головой. Настоятель закрыл глаза, только одинокая слеза медленно стекла по морщинистому лицу.
– Храбрый юноша до конца исполнил свой долг. – Пораженному Умберто показалось, что голос его наставника вздрогнул. – Ибо он передал нам ваше послание, куда нам следует идти. Что же касается негодяя, которого вы узнали, – вам не показалось. Когда вы три года назад посещали нашу Обитель, то наверняка встречались с Отусом. Я чуть было не назвал его «братом»! Он и еще двое предателей оказались адептами Черной Троицы.
– Зло поднимает голову, – подал голос Ден Амир, до этого почтительно молчавший. – Все чаще нам приходится иметь дело вот с такими. – Он брезгливо пнул ногой труп татуированного бандита. – И не только – говорят, что Черная Троица набирает силу во всех пяти сторонах света.
– Несомненно, все эти нападения – и на нашу Обитель, и на Пустынь, и стычки на дороге и здесь, в Городе, как‑то связаны, – задумчиво пробормотал брат Винциус, однако Умберто расслышал его слова… И они ему очень не понравились…
– Я слабею, – прошептал отец Канпус. – Прошу вас, – обратился он к Амиру и Анти, – оставьте меня наедине с братьями, ибо я должен очистить свои сердце и душу перед тем, как покину земную твердь. Боюсь, что дороги я уже не перенесу.
Амир коротко поклонился и отошел к своим солдатам, которые все еще переговаривались у трещины на дне бассейна. Анти с видимой неохотой последовала за ним. В бассейн она, впрочем, спускаться не стала, а отошла туда, где падающие камни пощадили мозаику пола, и стала рассматривать хитрые завитки ее узоров.
– Итак, братья, – голос настоятеля, который, оглянувшись, убедился, что они остались наедине, неожиданно окреп, – отец Торус в секретном послании, полученном мною из Обители Прохода Тысячи Мучеников, сообщил о вашей священной ноше. Увы, но укрыть ее в нашей Пустыни, вдали от нечистых лап Кланов, уже не удастся. Зло повсюду. Счастье, что вам удалось сохранить ее на пути к нам. – Он осенил себя знамением копья.
– Отец настоятель, – нерешительно начал Винциус, но отец Канпус взмахом руки остановил его.
– Вы не представляете, что может случиться, если наша святыня попадет в руки адептов Черной Троицы. Ибо ее сила может как остановить Зло, так и, попади она им в руки, помочь ему воцариться навеки. И только новое Пришествие Спасителя в состоянии будет вновь очистить землю от скверны.
Брат Умберто с ужасом уставился на Винциуса, вспоминая торжествующую гримасу Отуса, достающего таинственный сверток из рясы наставника. Но сможет ли пережить измученный настоятель известие о том, что святыня похищена? Об этом, вероятно, подумал и брат Винциус.
– Скажите, святой отец, но не знаете ли вы, что стали бы делать разбойники, если бы смогли забрать у нас священную Длань? – осторожно спросил монах. – Где нам нужно было бы искать похитителей? Что они хотят сделать с помощью святыни?
– Не знаю, – немного подумав, ответил отец Канпус, – но могу сказать, что скорее всего ее доставили бы в Колкарн. Я знаю, что Длань Спасителя как‑то связана с этим древним городом.
– Если такое вдруг случится, святой отец, то мы обойдем все страны за Океаном, лишь бы не позволить использовать Длань Спасителя в темных целях! – тихо, но твердо пообещал Винциус, многозначительно глядя на Умберто.
– С другой стороны, – подхватил Умберто, скорее отвечая Винциусу, так как паломничество его грозило затянуться куда дольше и дальше, чем он мог когда‑то помыслить, – что могут сделать два скромных монаха против всех сил Зла? Если святыня попадет в руки слуг Неназываемых, – теперь уже он многозначительно посмотрел на Винциуса, – нужна будет вся мощь всех Общин, чтобы вернуть ее обратно.
– Верно говоришь, юноша, – кивнул настоятель. – Но все‑таки ни в коем случае не допустите, чтобы ваша ноша попала к прислужникам Черных Владык. Ибо тогда даже всех сил слуг Спасителя может оказаться недостаточно. Так как Чаша весов земных сейчас склонена на черную половину.
– Что же, – Винциус на секунду взглянул прямо в глаза Умберто, после чего отвернулся, – когда… Вернее, что нам нужно делать с Дланью Спасителя теперь, когда Пустынь разорена?
– Колкарн, город ста храмов, древняя столица Спасителя. Вам нужно найти старый алтарь Самого Первого Храма… Который давно потерян… Святыня сама подскажет вам, что нужно делать потом – пророчества слишком запутанны…
– Значит, мы… Вернее, я, – быстро поправился брат Винциус, уже не глядя на юношу, – найду этот алтарь. Тем более что похитители Длани, наверное, тоже стали бы его искать?
Умберто со стыдом смотрел на старшего товарища, бок о бок с которым он преодолел сотни лиг, который многому его научил. Вместе, плечо к плечу они прошли сквозь смертельные опасности. Неужели теперь он бросит его? Устыдившись внезапной трусости, Умберто решительно сказал:
– Не сомневайтесь, отец Канпус, мы выполним наш долг… Но как нам попасть в Курсат?
– Колкарн, – поправила его неслышно подошедшая девушка. – Простите, ваши святости, но мне показалось, что отец настоятель уже очистил свою душу… И я случайно услышала, как милый послушник, – при этих словах Умберто покраснел, а Винциус ухмыльнулся, – упомянул этот город. Если вы собираетесь туда, позвольте мне отправиться с вами!
– Что? – Эта просьба поразила старшего монаха настолько, что он ничего не смог добавить. Но неожиданно вмешался настоятель:
– Почему ты хочешь попасть туда, юная девица?
– Я родилась там, – скромно склонив головку, ответила Анти. – Впрочем, по мне это, наверно, заметно. Но когда мне было всего десять лет, моим родителям пришлось оттуда… уехать… – Она явно замялась, подбирая слова. – Раньше там были распространены довольно суровые церковные правила…
– Она права, – печально кивнул головой отец Канпус. – Священники Колкарна, борясь со Злом, иногда сами столь близко подходят к нему, что… Будьте осторожны, дети мои… Но зачем ты стремишься вернуться, дочь моя?
– Родители давно умерли, я осталась совсем одна, – жалобно сказала девушка, бросив быстрый взгляд на Умберто. – И надеюсь, вдруг мне удастся найти кого‑то из родных. Или хотя бы взглянуть на знакомые места – я отлично помню жаркие улочки Колкарна. Странно, можно подумать, что я бегала по ним лишь вчера…
– Путь за океан опасен, – пробормотал Винциус. – Ты не хочешь подыскать себе более спокойных спутников?
– Разве может пожелать благонравная девица лучших товарищей в путешествии, нежели слуги Спасителя? – лукаво спросила Анти. – Кроме того, я же сказала, что отлично помню город. Так что если вы будете милостивы к несчастной сироте, я смогу отблагодарить вас, когда вы будете искать алтарь или что там вам нужно…
– Слишком у некоторых несчастных сирот длинные уши, – пробормотал недовольно себе под нос брат Винциус, а вслух сказал: – Ладно, договорились, до Колкарна добираемся вместе… А там посмотрим… Простите, отец настоятель, нам надо спешить!
– Благословляю вас. – Рукой, которая дрожала отнюдь не от слабости, отец Канпус осенил их знамением Копья. – Пусть Сила Спасителя пребудет с вами!
К счастью, стражникам Ден Амира удалось захватить принадлежавших разбойникам лошадей. Так что все трое, под охраной еще трех солдат, любезно выделенных офицером, вскоре покинули сначала стены дворца, а затем и сам Старый Рас‑Халейн, спеша как можно быстрее добраться до Нового Города. Ден Амир же с остальными солдатами решил переждать во дворце ночь, рассчитывая, что, быть может, разбойники вернутся в свое логово.
– Я уверен, что эти негодяи уже далеко отсюда. – Винциус подскакал ближе к Умберто, нещадно погоняя своего скакуна. – Будем надеяться, что до наступления ночи они не успеют отплыть, а от темноты и до рассвета ни одно судно не покидает порт – таковы законы Нового Города.
Словно сон вспоминал потом брат Умберто ту стремительную скачку во мраке ночи. Как ветер летел вперед его могучий конь. Звонко стучали копыта по каменистой дороге, петляющей между темными холмами барханов. Размытыми пятнами света мелькали впереди факелы воинов на фоне высокого небосвода, усыпанного мириадами ярких звезд. Никогда еще не доводилось молодому монаху испытывать такое упоительное чувство стремительной скачки.
Но вот дорога в очередной раз круто свернула, и перед путниками возникли силуэты приземистых башен и стен города. С привратной башни послышался строгий оклик. Путники пустили коней шагом, а один из стражников выступил вперед и крикнул в ответ что‑то неразборчивое. Полукруглые створки ворот заскрипели, и путники один за другим стали заезжать во внутрь.
Брат Умберто мало что смог разобрать в ночной темноте. Новый Город был во много раз меньше Старого Рас‑Халейна, и его узкие сонные улочки вскоре остались позади. Дома неожиданно расступились, и послушник ощутил незнакомый, солоноватый запах. Сухой воздух пустыни сделался вмиг влажным, издали послышались плеск волн и мерный скрип дерева – путники выехали на широкую набережную. С изумлением смотрел брат Умберто на бескрайние темные воды, на ленивые волны, тихо разбивающиеся о сваи причалов, и на диковинные лодки огромных размеров с высокими бортами и несколькими мачтами на каждом. Рощей растущих из воды деревьев казались они обескураженному послушнику. Впервые в своей жизни брат Умберто видел морские корабли.
– Что угодно святым отцам и… и их спутнице? – любезно спросил невысокий пожилой моряк, с любопытством поглядывая на путников, особенно на девушку. – Ван Март, помощник начальника порта, – приложив руку ко лбу, представился он.
– Скажите, не видели ли вы такого толстяка со слащавой улыбочкой, пониже вас ростом, в коричневой рясе? – озабоченно спросил Винциус.
– Да‑да‑да, был такой! – радостно закивал головой Ван Март. – Вот только чуть‑чуть вы не успели, ваши святости. Во‑он, видите огни? Это «Алатея», всего за десять минут до захода солнца успела выйти из порта – словно поджидала вашего друга.
– А куда идет «Алатея»? – Брат Винциус скривился, услышав о «друге» Отусе.
– В Колкарн, конечно, – почему‑то удивился Март. – А вас, стало быть, они не дождались?
– Не дождались, – мрачно процедил Винциус. – А скажи, сын мой, можем ли мы сегодня отплыть в Колкарн?
– Что вы, и солнце давным‑давно село, да и отлив начался. А вот завтра – пожалуйста. «Звезда Востока» к вашим услугам. А если скажете капитану, что вас старый Март прислал, так он самые лучшие места предоставит, уж не сомневайтесь!

Акт III

Глава 9
Объятия Колкарна

Тихо поскрипывала палуба. Корабль, подгоняемый слабым бризом, переваливаясь с одного бока на другой, медленно двигался к цели. Брат Умберто, стоя на носу и ухватившись рукой за натянутый канат, с жадным любопытством смотрел на приближающуюся землю. Уже видны были высокие, обрывистые берега, вершины которых утопали в зеленом море деревьев. Ближе к берегу из воды торчали десятки островков – высоких скал причудливой формы, также увенчанных непроглядными зелеными зарослями. Вдали справа, еще на грани видимости, в море уходила скалистая коса, на самом конце ее примостилась башенка с причудливым навершием, которую моряки называли маяком. Тут и там, вдоль всего берега, по синевато‑зеленоватым водам залива плыло с десяток небольших кораблей и рыбацких лодок.
Долгое морское путешествие почти подошло к концу. За месяц путешественники натерпелись всякого – и ужасающие штормы, когда огромные валы, казалось, готовы были поглотить небольшое судно, и утомительные дни штиля, когда паруса уныло обвисали вдоль мачт, не колеблемые даже малейшим ветерком.
Самым же мучительным оказалась качка – и если брат Умберто смог привыкнуть к ней уже на третий день плавания, то у крепкого брата Винциуса, как ни странно, ушло на это дней десять, а Анти так и не привыкла и целыми днями пластом лежала в небольшой каюте.
Однако время, ушедшее на дорогу, было потрачено не зря. Едва брат Винциус достаточно оправился, он тут же вернулся к усиленным тренировкам с братом Умберто, постоянно помогая тому развивать свою духовную силу. Да и сам юноша тоже старался изо всех сил – так что теперь он мог защитить себя от огня и воды, смягчить удар рукой или оружием, рассеивать и создавать мороки. Мог исцелить раненого или облегчить страдания умирающего. Мог в несколько раз увеличить свои силу или скорость.
Но и тренировки с обычным оружием они тоже продолжали. Иногда нескольких мгновений, необходимых для прочтения нужной молитвы или псалма, могло не хватить – и тогда надо было рассчитывать лишь на холодный клинок или тяжелую дубину.
Корабль тем временем приблизился еще более к берегу и, подняв все паруса, чтобы уловить самое малейшее дуновение постепенно слабеющего бриза, обогнул мыс с маяком. Небольшая бухта Нового Рас‑Халейна была куда меньше, чем гигантский залив Колкарна. Такого брат Умберто еще не видывал. Огромное водное пространство, охваченное с двух сторон скалистыми мысами, заполняли тысячи судов. Здесь были и рыболовецкие баркасы, на которых тянули сети полуобнаженные люди с бронзовой кожей, и крошечные лодочки, снующие во всех направлениях, и стремительные парусники с невиданными косыми парусами, и корабли, сходные с тем, на котором плыли они сами.
На берегу залива возвышался сам город – во столько же раз превосходивший оба Рас‑Халейна, и Старый, и Новый, вместе взятые, во сколько гавань Колкарна превосходила порт Халейна. Сквозь зелень садов виднелись невысокие строения многочисленных домов, а над ними возвышались крутые многоступенчатые пирамиды, на широких внешних площадках которых возносились к небу многочисленные шпили, купола и башенки.
Вскоре на палубу к брату Умберто поднялся Винциус. Пожилой монах сумрачно взглянул на приближающийся город.
– Говорят, братья Общины Колкарна строги в вопросах веры не только к мирянам, но и к священникам других Общин, считая, что уставы Всеобщей Церкви должны быть куда суровее к грешникам.
– Я хотела бы увидеть их всех на костре, – неожиданно раздался рядом голос Анти. Превозмогая слабость, девушка смогла выйти наверх и теперь жадно смотрела на зеленые сады перед собой. – Вон там, – она протянула дрожащую руку, – когда‑то мы и жили. Боюсь, что сейчас от моего дома не осталось даже развалин. Эти злобные твари выжигают дотла убежища тех, кого только подозревают в служении Злу. И стараются, чтобы стены в это время не были пустыми.
– Церкви в свое время пришлось выдержать серьезную битву с силами Черной Троицы, – заметил брат Винциус. – Некогда этот древний процветающий город был столицей великой империи. Однако позже правители империи предались злу, и постепенно город приходил в упадок, пока не превратился в небольшую прибрежную деревеньку. В руинах же древних храмов справляли свои кровавые ритуалы почитатели и слуги Владыки Ненависти. После того как Спаситель уничтожил Владыку Ненависти, Колкарн вновь расцвел, и на фундаментах языческих храмов вознеслись к небу башни церквей Творца.
– Все равно, – прошипела Анти, – по сути они остались теми же язычниками. В городе заправляют религиозные фанатики, процветают секты аскетов и умертвителей собственной плоти.
– Возможно, – мягко сказал Винциус, – они несколько ортодоксальны в своих взглядах. Поэтому, брат Умберто, старайся держать язык за зубами. И еще… – Он, чуть помедлив, продолжил. – Духовные способности, которые ты столь развил за последние недели, тоже старайся лишний раз не проявлять. Боюсь, что тебя могут обвинить в колдовстве. А ты не боишься, – обратился он к Анти, – что тебя здесь еще помнят?
– Нет, конечно, – пожала плечами девушка. – Я была совсем еще ребенком, когда нам пришлось отсюда бежать. Даже если кто‑то и помнит ту Анти, которой я когда‑то была, вряд ли он сможет меня узнать.
Пока они разговаривали, их судно, лавируя меж других кораблей, окруженное лесом мачт, медленно пришвартовалось к пристани, выложенной из огромных каменных блоков. Умберто удивленно уставился на пеструю толпу, заполонившую берег. Люди самых различных оттенков кожи и в разнообразных одеяниях галдели на десятках языков и наречий, ругаясь, торгуясь и смеясь.
Мельком молодой послушник заметил, что, несмотря на злобные слова, девушка с любовью смотрела не берег. Видно было, что она счастлива наконец‑то, после долгих лет изгнания, вернуться в родной город.
– Что нам теперь делать? – растерянно спросил брат Умберто у Винциуса. – Ты не знаешь, есть ли здесь Подворья каких‑нибудь Общин или Монастырей?
– Нет, – Винциус нахмурился, – как я уже говорил, жители Колкарна истинно верующими считают только самих себя, остальные же Общины любят упрекать в маловерии. Поэтому, боюсь, нам не остается ничего другого, как обратиться за помощью в храм Колкарна…
Громко стукнули о каменный берег сходни, и путники сошли с корабля на сушу. Умберто чуть не упал, не ощутив под ногами покачивания палубы, ставшего таким привычным за последний месяц. Похоже, что столь же неуверенно почувствовали себя и Винциус, и Анти, которая сразу же ухватилась за руку Умберто.
Гвалт толпы, и без того громкий издали, теперь просто оглушил путешественников. Но куда неприятнее шума, из‑за которого им приходилась кричать во всю глотку, просто для того, чтобы расслышать друг друга, был запах. Вернее, зловоние – как еще иначе можно было назвать мешанину из испарений потных тел, влажных водорослей и тухлой рыбы.
– Нам туда, – кивнул головой на небольшой навес, преграждавший выход с пирса в город, брат Винциус.
Под полотняным шатром, защищающим от палящего солнца, развалился толстый чиновник. Рядом, в более строгих позах, сидели три стражника. Оружие их, впрочем, выглядело весьма внушительно.
– Кто, откуда, куда, зачем, – привычно пробубнил портовый служащий, когда они приблизились к нему.
– Брат Винциус, брат Умберто… Сестра Анти, – чуть запнувшись ответил наставник. – Паломники из Обители Прохода Тысячи Мучеников в Верховный Храм Колкарна. Хотим обрести свет истинной веры.
Чиновник, приподняв бровь, скептически хмыкнул. После чего открыл внушительных размеров тетрадь, записал туда имена прибывших и ткнул пальцем в чернильных разводах в сторону свитка, висевшего за спиной.
– Паломническая пошлина. Повезло вам, святые люди, гостевая‑то будет в три раза выше.
Брат Винциус со вздохом положил на дощатый стол три монетки. От небольшой суммы, которой их снабдили братья на Подворье Странников, почти ничего не оставалось. Между тем никто из них не знал, как долго затянутся поиски древнего алтаря в Колкарн. Портовый чиновник махнул рукой, показывая, что все формальности окончены, и путь в город открыт.
Путники уже собрались идти дальше, когда их внимание привлекла странная процессия. Шумная многоцветная портовая толпа расступалась, пропуская ее – то ли в почтении, то ли из страха. По пристани неспешно шли два местных священника, легко узнаваемые по рясам из жесткой дерюги и наголо выбритым головам. За ними на некотором расстоянии следовал десяток стражников, вооруженных не только короткими мечами, но и длинными алебардами.
Но самым странным среди этой процессии был уродливый калека в каких‑то окровавленных лохмотьях. На месте глаз зияли провалы ожогов. Однако слепой, как ни странно, бойко двигался вперед, держа голову так, словно к чему‑то принюхивался. Его, словно собаку, вел на веревке один из стражников.
Жуткая компания уже почти прошла мимо монахов и Анти, когда оборванец вдруг застыл на месте, как будто что‑то учуял. Пустые глазницы юродивого обратились к девушке. Словно и в самом деле видя ее наяву, старик поднял дрожащую руку и, указывая в ее сторону, завизжал:
– Меченая! Проклятая! Ведьма! Она служит Тьме! Хватайте ее! Она продала душу Тьме! Проклятие на ней, она проклята! Ведьма!
И, вырвав веревку из рук застывшего в изумлении стражника, он одним невероятным прыжком одолел разделявшее их расстояние и вцепился в руку растерянной девушки.
Оцепенение Анти длилось несколько мгновений, после чего она яростно начала отбиваться от калеки. Но слепец вцепился в нее, словно голодная собака в кость, продолжая истошно визжать:
– Ведьма! Паучиха! Черная паучиха!!!
Внезапно он пронзительно вскрикнул и умолк, отпустив девушку и упав на грязный причал рядом с ней кучей тряпья. Умберто с ужасом увидел, что Анти сжимает в руке окровавленный кинжал.
Затравленно оглянувшись, девушка бросилась в толпу, которая начала уже собираться. При этом зеваки, однако, старались держаться на безопасном расстоянии. Видя бегущую девушку с оружием в руке, толпа испуганно расступилась. Следом за беглянкой, не обращая внимания на корчащегося юродивого, бросились двое стражников. Остальные стали быстро оцеплять пирс, оттесняя любопытных.
Оба священника, сопровождавшие странную процессию, остались на месте. Один из них, устремив пристальный взгляд в спину удаляющейся девушке, тихо что‑то зашептал, делая странные пассы руками. Второй внимательно оглядывал людей, которые остались внутри кольца оцепления.
Но брат Умберто не обращал внимания ни на священнослужителей, ни на брата Винциуса. Наставник яростно мотал головой, словно пытаясь предостеречь от чего‑то своего молодого спутника. Умберто меж тем, хотя его и ужаснуло то, что Анти ударила ножом слепого, тихо прошептал Псалом Уставшего Путника. Один из стражников, который бежал впереди и уже почти настиг девушку, вдруг пошел шагом, а затем вообще остановился. Постояв, покачиваясь несколько мгновений, он рухнул, и раздался басистый раскатистый храп. Его товарищ, не успев замедлить бег, попытался перескочить через внезапно уснувшего напарника, но зацепился и покатился кубарем. Воспользовавшись этим, девушка, отшвырнув в сторону кинжал, затерялась в толпе.
Не успел молодой послушник облегченно вздохнуть, как ощутил странный холод. Он оглянулся и увидел, что взгляды обоих священников устремлены на него. И взгляды эти не сулили ничего хорошего. Умберто попытался подойти к ним и объяснить, что произошла какая‑то ошибка. Заодно он собирался исцелить рану юродивого. Тот, постанывая и оставляя за собой кровавый след, полз к своим хозяевам. Но юноша с изумлением обнаружил, что ноги ему не повинуются. Между тем более старший священник подозвал к себе одного из стражников, судя по более богатым доспехам и вооружению – офицера, и, указав на Умберто, что‑то приказал.
Офицер отдал команду, и двое стражников, покинув оцепление, подошли к послушнику и, взяв его под руки, куда‑то потащили. Связывать Умберто не стали – юноша и так не мог шевельнуться. Последнее, что успел заметить брат Умберто перед тем, как его выволокли из порта, – брат Винциус, о чем‑то почтительно беседующий с загадочными священниками.

Глава 10
Сердце Тьмы

С Умберто стражники не церемонились, немилосердно дергая его за руки. Вскоре странное оцепенение прошло, но солдаты, видимо, были к этому готовы. Почувствовав, что пленник может идти сам, они связали руки послушника за спиной и погнали его впереди себя, покалывая в спину остриями алебард.
Идти пришлось довольно долго. Поэтому отчаяние, овладевшее юношей, постепенно стало проходить. Конечно, в чужом городе, да еще с такой недоброй славой, как Колкарн, в первые минуты оказать сопротивление властям и оказаться под стражей было весьма опасно. Однако Умберто был уверен в своем наставнике – мудрый брат Винциус наверняка сможет объяснить суровым священнослужителям Колкарна, что ни он, ни девушка ни в чем не виноваты. Вот только удар ножом, который достался юродивому, как‑то не очень увязывался с этим объяснением.
Умберто едва снова не впал в отчаяние, но очередной укол в спину заставил его собраться с духом. Ничего, пусть даже брату Винциусу не удастся быстро прийти ему на помощь – умения, которые юноша успел приобрести во время плавания, наверняка смогут его выручить. С помощью Небес он сможет выбраться и из этой беды. А потом обязательно надо найти Анти.
Наконец они вышли на небольшую залитую солнцем площадь. Посреди вымощенного крупными камнями пространства стояло приземистое неказистое здание. Увидев его, Умберто с облегчением вздохнул. Кажется, заточение будет не таким страшным, как он опасался. Услышав его вздох, стражники загоготали.
– Что, колдун, – в очередной раз ткнув острием в спину, прорычал один из них, – думаешь, как бы сбежать отсюда? И не надейся, нечистое отродье!
– Ага, – поддакнул второй. – Здорово же когда‑то придумали приспособить под тюрягу старую канализацию!
Они снова засмеялись. К этому времени Умберто уже дошел до низкой дверцы, которая тут же, словно их поджидали, отворилась.
– Новенький, новенький! – радостно заскрипело уродливое создание в неописуемых лохмотьях. Скрюченный старик, лицо которого носило следы страшного ожога, припадая на левую ногу, выскочил из здания. – Ну, добро пожаловать!
Ужасный тычок в спину буквально вбросил несчастного послушника внутрь. Если бы стражник ударил не древком, а лезвием алебарды, то легко проткнул бы узника. Но, хотя Умберто остался жив, он только чудом не сломал себе шею, скатившись от удара по крутой скользкой лестнице вниз.
Сырая жаркая тьма обволокла его. Попав из яркого солнечного дня в подземелье, юноша мог ориентироваться только на ощупь. Вытянув перед собой руки, он осторожно шагнул вперед, с омерзением ощущая, как что‑то чавкает под ногами. Вонь стояла такая, что каждый вдох уже был пыткой. Сделав несколько шагов, послушник остановился, почувствовав, как пальцы его коснулись осклизлой решетки. И тут же из‑за нее раздался глухой стон.
Внезапно стало немного светлее. Отблескивая от каких‑то белесых потеков на стенах и решетках, подземелье озарилось факелами, которые несли стражники. Они осторожно спустились вниз и уже привычным способом – тыкая в спину алебардами – погнали Умберто по душным коридорам подземной тюрьмы. Он шел, с ужасом глядя на тяжелые решетки, за которыми в свете пламени можно было иногда различить какие‑то непонятные контуры. Послушник охотно принял бы их за кучи грязи, но они шевелились и издавали то стоны, то проклятия, когда он со своими конвоирами проходил мимо.
Наконец перед одной из решеток ему было приказано остановиться.
– Тут вроде кто‑то уже есть, – приглядевшись, сказал один из охранников.
– Так его завтра очистят, огнем очистят, во славу Спасителя, – захихикал смотритель, довольно шустро ковылявший следом. Он подошел к решетке и теперь гремел ключами, пытаясь отпереть огромный замок.
– Ну, сюда так сюда, – безразлично пожал плечами второй. – А ну давай живо открывай, а то мы тут задохнемся! – прикрикнул он на калеку.
С лязгом захлопнулась за Умберто дверь, и охрана ушла. Вместе с ними удалился, хихикая, и тюремный сторож. На прощание он пожелал узнику весело провести время, познакомившись со своим сокамерником. Вскоре шаги стихли, и отсветы пламени факелов исчезли. Однако, к удивлению юноши, в камере оказалось не совсем темно. Слабый свет попадал сюда через узкую зарешеченную вертикальную шахту в дальнем углу, которая находилась прямо над маслянисто поблескивающей лужей в углу, источавшей ужасное зловоние.
Когда глаза узника немного привыкли к скудному освещению, он различил небольшую фигуру, прикованную к стене, и тут же бросился к ней. Послушнику показалось, что жестокосердные церковники бросили сюда ребенка. Приблизившись, он понял, что ошибся. У стены в беспамятстве обвис карлик, не более четырех локтей ростом. Он был почти голым, а изодранная в лохмотья набедренная повязка и длинные спутанные волосы не скрывали ужасных шрамов, покрывавших его тело. Многие еще кровоточили, а на животе можно было различить черные пузыри ожогов.
Несчастный застонал, и сердце Умберто пронзила жалость. Наверняка и этот бедняга оказался невинной жертвой кровожадных священников Колкарна. Отвратительная подземная тюрьма настолько не соответствовала Учению Спасителя, что послушник невольно подумал – пожалуй, Анти была права, называя местных священнослужителей жестокими язычниками.
Рядом с карликом стояла небольшая бадья с дурно пахнущей водой. Однако это было гораздо лучше, чем отвратительная лужа в углу, поэтому брат Умберто сначала смочил этой водой лоб карлика, а потом, зачерпнув в горсть, поднес к его губам. При этом он прошептал Псалом Целебного Сна. Не приходя в себя, измученный узник сделал два глотка и снова повис на цепях. Но теперь дыхание его стало спокойнее, а стоны реже.
Вспоминая все, чему его научил брат Винциус, юноша постарался как мог облегчить страдания своего товарища по несчастью. Примерно через час большинство ран зарубцевались, а на месте ожогов появилась новая кожа. Уставший от пережитых потрясений и от усилий по исцелению раненого, молодой послушник привалился к стене, не решаясь сесть на покрытый липкой грязью пол.
– Кви‑на‑У, – раздался вдруг шепот. Карлик пришел в себя и теперь, открыв странно раскосые глаза, смотрел на Умберто. – Моя звать Кви‑на‑У. Твоя мне помогать. Моя очень благодарный.
– Помочь страждущему – долг каждого человека, тем более священника, – пробормотал брат Умберто.
– Твоя злой дух! – прошипел неожиданно яростно карлик, и лицо его исказилось ненавистью. – Зачем твоя моя помог? Твоя один из слуг злой бог!
– Нет, друг мой, – постарался успокоить его послушник. – Я такой же узник, как и ты. Я из другой страны, очень далеко, за большой водой. Моя попадать тут в большой беда. – Он решил говорить так же, как и этот дикарь, надеясь, что так тот его лучше поймет.
– А, – успокоился Кви‑на‑У. – Моя твоя жалеть. Моя думать ты… – Он заговорил на каком‑то странном языке, совсем неизвестном юноше. – Сердце Тьмы, так значит мое имя на ваш язык. Мой язык – очень старый, как эти камни.
– Почему твоя попадать здесь? – Умберто пододвинулся ближе.
– Кви‑на‑У – великий воин! Один год он убить три врага, два год он убить пять врага! Нет племя воин Кви‑на‑У лучше! – с нескрываемой гордостью произнес дикарь.
К ужасу Умберто, этот дикарь, которого он только что исцелил, оказался здесь совсем не случайно. И назвать его невинной жертвой было довольно сложно. Потомок некогда великого племени, основавшего город, на развалинах которого сейчас высился Колкарн, он был вождем в своей деревне. Низкорослые дикари населяли бескрайний Паучий лес, простиравшийся до самого Костяного Хребта на далеком юге. И они по‑прежнему поклонялись Владыке Ненависти, принося ему кровавые человеческие жертвы из похищенных жителей Колкарна. Неудивительно, что на этих дикарей охотились, словно на животных.
Однако, словно не замечая, как мрачнеет лицо юноши, Кви‑на‑У продолжал рассказывать ему о своих подвигах. Жестокий дикарь пытался пробраться в подвалы Храма Спасителя, когда был схвачен стражей.
– Моя нести дар, большая жертва, – гордо сказал карлик. – Три голова, очень долго сушил, восемь лун. Потом нести по секретный дорога. Большие люди не знать, очень старый дорога. Глубоко под землей идти. Только в одном месте пришлось к солнцу выйти – и моя поймать.
Он сглотнул и жалобно посмотрел сначала на Умберто, а потом на бадью с водой. Как видно, его мучила жажда, но гордость не позволяла попросить напиться. Послушник дал ему попить, хотя теперь его товарищ по несчастью совсем не вызывал жалости. Напившись, Кви‑на‑У благодарно кивнул и продолжил:
– Моя на старый алтарь шла. Глубоко под дом твой бог. Еще до него алтарь стоять. Даже перед мой бог. Очень старый алтарь. Самый красивый, лучше, чем еда, лучше, чем женщина, лучше, чем голова врага. Не дошел. Моя поймать. Потом огонь и ножи, но моя ничего не говорить. Завтра моя умирать. Жаль, не дошел, – снова печально проговорил он и умолк.
Внезапно вдали раздались голоса и лязг железа. Они постепенно приближались, и вот стены камеры озарились дрожащим светом факелов. Зазвенел снятый замок, и хромой сторож угодливо распахнул дверь. В камеру вошли четверо стражников, двое из которых держали наготове алебарды, а следом за ними два священника. Умберто сначала показалось, что это были те самые два церковника, которых он видел в порту, но, присмотревшись, он понял, что обознался.
– Святые отцы, это какая‑то ошибка, я сам… – попытался объясниться послушник, но один из священников мрачно посмотрел на него, и юноша с ужасом понял, что не может сказать ни слова. И еще он понял, что ни одно из умений по отведению взгляда или сотворению иллюзии ему тут не поможет. Ближайший стражник угрожающе замахнулся алебардой, и Умберто отошел подальше.
– Сын зла, именуемый Кви‑на‑У, – развернув свиток, нараспев заговорил второй священник. – Ты обвиняешься в человекоубийстве, поклонении Черной Троице и неподчинении властям, светским и высшим. Вина твоя доказана. Эту ночь тебе дозволено провести в Храме Спасителя, дабы ты имел возможность раскаяться и пройти очищение святым огнем завтра утром с открытыми сердцем и душой.
Он кивнул стражникам, они ловко освободили дикаря от цепей, которыми он был прикован к стене, и тут же надели на его руки и ноги тяжелые кандалы. Священники многозначительно переглянулись, заметив свежие рубцы на месте недавних ран после пыток. Тем временем стражники вытолкали Кви‑на‑У в коридор и повели его прочь. Выходя, дикарь успел бросить на послушника прощальный взгляд, в котором, как показалось Умберто, блеснуло скрытое торжество. Кви‑на‑У, вероятно, все еще надеялся добраться до древнего алтаря под храмом, в который его сейчас вели.
Церковник, зачитывавший приговор, пошел следом за дикарем, другой же остановился в дверях камеры, глядя на молодого послушника.
– Сын мой, – сказал священник печальным тоном, покачав головой, – ты совершил большой грех! Мало того, что ты пытался помочь врагам Спасителя, ты еще и прикрываешься Именем Его! Уже за одно это тебе полагается очистительный огонь…
Неожиданно на его губах появилась злобная улыбка.
– Будет лучше, если ты покаешься и выдашь своих сообщников. Мы определили, что несчастный брат Винциус был введен тобой в заблуждение. Сто плетей помогли ему загладить этот грех. Но тебе лучше сказать, у кого скрывается ведьма, которой ты помог бежать. Сказать до того, как мы поможем тебе это вспомнить…
Снова злобно улыбнувшись, он вышел. Загремели засовы, и, сопровождаемый солдатами и сторожем, второй священник ушел вслед за первым.
Когда свет факелов угас, Умберто почувствовал, как по спине стекает холодный пот…

Глава 11
Жук

Положение, похоже, было безнадежным. Отчаяние снова овладело братом Умберто. Без сил он опустился вниз, на гнилую солому и какое‑то сырое тряпье. Но сейчас ему было не до брезгливости. Юноша тщетно пытался придумать, как же ему спастись. Сам он находился в подземной тюрьме, и на священников, которые приходили вместе со стражей, ни одно из его духовных умений, судя по всему, нельзя было применить. Одни стражи скорее всего к узникам не приходят. Брату Винциусу удалось избежать застенков, хотя и ценой унизительного наказания. Анти разыскивает вся городская стража.
Но ужасней всего была потеря священной реликвии. Корабль, который они преследовали, должен был прибыть в порт еще вчера. Возможно, нечестивцы как раз сейчас пробирались к подземному алтарю, чтобы свершить свое черное дело.
Звонкое жужжание отвлекло послушника от его печальных мыслей. Приглядевшись, он увидел, как к жуку, запутавшемуся в паутине, которая свисала вдоль стен камеры, подползает омерзительный паук. Жертва отчаянно билась, пытаясь освободиться. Почувствовав невольную симпатию к несчастному насекомому, которое, как и он, лишилось свободы, Умберто, внимательно глядя на жука, прочел Молитву Святой Мощи. Почувствовав прилив сил, жук разорвал липкую паутину и улетел прямо из‑под лап паука, едва его не схватившего.
«Главное – не сдаваться, – подумал, внезапно ощутив уверенность, молодой монах. – И тогда или я сам смогу отсюда вырваться, или же… Или же мне помогут Высшие Силы». Он невольно улыбнулся и тут же нахмурился. Мысль о том, что для спасенного жука именно он и оказался Высшей Силой и Провидением, была, пожалуй, довольно богохульной.
Тем временем в камере стало почти совсем темно. На улице наступала ночь, и в небольшую шахту отдушины почти не попадал свет. Юноша с удивлением обнаружил, что, несмотря ни на ужасный запах, ни на пережитые волнения, он хочет есть. Поэтому, чтобы заглушить голод, он попытался помолиться. Но приближающиеся шаги и уже знакомые бормотания тюремного сторожа и звон ключей отвлекли его.
В свете факела Умберто увидел, что на этот раз к нему пришли трое. Стражник, сторож и невысокий священник, на голову которого был наброшен капюшон. Священник что‑то негромко сказал солдату. Тот пожал плечами и отошел чуть в сторону. В камеру он заходить не стал, но, отдав факел надзирателю, отставил алебарду и взял наизготовку короткий дротик, внимательно глядя сквозь решетку на заключенного.
– Исповедуйся, сын мой, – неожиданно высоким голосом сказал священник, заходя в камеру. Голос этот почему‑то показался Умберто знакомым.
– Я ни в чем не виноват перед Спасителем, – гордо ответил юноша.
– Встань на колени и можешь говорить шепотом, если присутствие этих преданных почитателей Спасителя тебя смущает, – негромко проговорил вошедший, на мгновение приподняв края капюшона. Под ним послушник с изумлением увидел улыбающееся лицо Анти.
– Хорошо, святой отец, – довольно громко ответил брат Умберто и шепотом продолжил: – Как ты смогла сюда пробраться?
– Потом, – также шепотом ответила девушка. – Ты помнишь, брат Винциус учил тебя наводить иллюзии?
– Да, но здесь…
– Попробуй, а это должно тебе помочь. – Девушка незаметно для сторожа и охранника уронила к ногам Умберто две тряпки.
Юноша в одной из них узнал такую же рясу, как и та, что была надета на Анти. Сосредоточившись, послушник постарался представить, что вторая тряпка, оказавшаяся какой‑то рваниной, это и есть он сам. В то время как сам он – юноша, неожиданно для самого себя, улыбнулся, – жук, большой жук.
Как ни удивительно, но ему это удалось! Быстро надев рясу священника Колкарна, он вслед за Анти вышел из‑за решетки своей камеры. Оглянувшись, он увидел контуры стоявшего на коленях тела, а охранник, мимо которого он проскользнул, махнул рукой, словно отгоняя назойливое насекомое.
– Да пребудет с вами благословение Спасителя, – важно сказала Анти, осеняя знамением Копья склонившихся перед нею сторожа и солдата. – Закрывайте замок, а я пока пойду к выходу.
Почти бегом, спотыкаясь и чуть не падая в почти полной темноте, Анти и Умберто добрались до лестницы, ведущей из узилища. Здесь юноша едва не вскрикнул от неожиданности, увидев фигуру священника. Однако, приблизившись, он с радостью узнал брата Винциуса. Три стражника, свернувшись калачиками вокруг своих смертоносных алебард, раскатисто храпели на полу.
– Жив, молодец. – Лицо Винциуса осветила мимолетная улыбка, но оно тут же стало вновь суровым. – Объяснения потом, сейчас скорее наверх. Эти проспят не меньше получаса, но скоро вернется смотритель с четвертым охранником.
Действительно, поднявшись к невысокой двери, они увидели далеко внизу мерцание факелов и услышали растерянные возгласы. К счастью, огромная площадь была пустынна. Оба монаха бросились вслед за Анти, метнувшейся в полумрак одной из выходящих на тюремную площадь улочек, стремясь удалиться от темницы как можно быстрее и при этом не привлечь к себе ненужное внимание.
Несмотря на то, что солнце уже село, жаркая духота не отступала. Небо заволокло облаками, и звезд не было видно. Весь город словно замер в ожидании – Анти сказала, что, похоже, надвигается сильная гроза.
Стараясь избегать людных мест, монахи вместе со своей проводницей поспешили укрыться в лабиринте переулков. Глинобитные хижины, маленькие дворики с невысокими заборчиками, поверх которых склонялись ветви каких‑то диковинных деревьев – это все, что брат Умберто мог рассмотреть в быстро наступающих вечерних сумерках. Иногда вдали мелькали освещенные огнем факелов вечерние базары на площадях, слышался гомон толпы – но путники не рисковали выходить на свет. А над стенами домов и лачуг тут и там гигантскими черными силуэтами нависали мрачные, давящие своей мощью и размерами пирамиды храмов.
Наконец, найдя достаточно укромный закоулок, беглецы остановились, чтобы немного передохнуть.
– Я слышал, что тебя… тебе… – Умберто замялся.
– Что мне всыпали сотню плетей, – закончил за него брат Винциус. – Так оно и было.
– Негодяи, – прошипела Анти. – Говорят, что они часто запарывают людей до смерти.
– Ну, – усмехнулся монах, – моих знаний оказалось достаточно, чтобы ничего не чувствовать. Правда, ни на кого из этих святош я воздействовать не мог.
– Но после сотни плетей твоя спина должна была превратиться в кровавое месиво! – пораженно воскликнула девушка.
– Примерно так оно и случилось, дочь моя. Хотя боли я и не чувствовал, но как на пол льется кровь и летят куски моего мяса и кожи, я видел. Однако часа, в течение которого мне читали душеспасительную проповедь, хватило, чтобы затянулись самые глубокие раны.
– Неужели они ничего не заподозрили и не объявили тебя колдуном? – удивился Умберто.
– Нет, – хитро подмигнул Винциус, – должен признаться, что кричал и стенал под плетьми я весьма натурально. Ну а потом добрые братья были столь милосердны, что надели мне рясу прямо поверх ран. Чтобы я подольше не забывал о своем раскаянии. Впрочем, надо признать, что на нужды Церкви Колкарна они взяли всего лишь четыре пятых наших денег. Так что у меня осталось немного, чтобы перекусить в харчевне неподалеку, где меня вскоре и обнаружила наша спутница.
– Колкарн не сильно изменился с тех пор, как мы бежали отсюда. Я подумала, что если брату Винциусу удастся вырваться из лап церковников, то его надо будет искать в тавернах, ближайших к Портовой Исповедальне.
– Портовая Исповедальня? – переспросил Винциус.
– Так в городе называют застенки около порта, где допрашивают всех подозрительных приезжих, – объяснила девушка.
– Тогда почему меня бросили в какую‑то подземную выгребную яму почти в самом центре города? – возмутился Умберто.
– Я же сказала «подозреваемых», а не тех, кто колдовскими штучками мешает святой церкви ловить ведьм, – злобно оскалилась Анти. – Тебя же бросили в Вонючее Чистилище – подземелье, где приговоренные к смерти каются в своих черных делах, ожидая своего последнего часа.
– Неужели они хотели… – побледнев, прошептал послушник.
– Очистить тебя святым огнем, – жестко закончила за него Анти. – И еще как хотели! Вот только вряд ли бы тебя казнили быстро. Скорее всего пытками постарались узнать, кто я такая и где скрываюсь.
– Зачем, во имя Спасителя, ты пырнула ножом этого слепого! – в отчаянии воскликнул юноша.
Лицо Анти исказила яростная гримаса:
– Я не хочу слышать имя вашего бога, слуги которого тысячами сжигают, топят, калечат невинных людей, лицемерно называя их своими детьми!
Голос ее осекся. Внезапно плечи задрожали, и, спрятав лицо в ладони, девушка сквозь рыдания продолжила:
– Я узнала этого безумца. И не смогла сдержаться. Из‑за него нам когда‑то пришлось бежать из Колкарна.
– Успокойся, – мягко коснулся плеча девушки Винциус. Умберто понял, что его товарищ чуть было не сказал «дочь моя», но в последний момент осекся. – Мы с братом Умберто тоже скромные слуги Спасителя. Но разве можешь ты обвинить нас, отца Кампуса, которого вместе с нами ты столь доблестно спасла в Рас‑Халейне, в том, что мы подобны церковникам Колкарна. Надеюсь, что нет.
Винциус умолк, но губы его продолжали беззвучно шевелиться. Умберто догадался, что наставник читает Молитву Чистой Воды, стараясь успокоить Анти. Это ему удалось, и вскоре девушка, прекратив рыдать, подняла голову и обратилась к Умберто:
– Надеюсь, тебе не пришлось выдержать сотню плетей, как почтенному Винциусу.
– Нет, – ответил послушник, – хотя пребывание в этом ужасном подземелье уже было пыткой. Кстати, брат Винциус, ты помнишь слова отца Кампуса, где нужно искать Длань Господню? В тюрьме я встретил одного дикаря…
И брат Умберто рассказал Винциусу и Анти о Кви‑на‑У и о его попытке пройти к подземному алтарю.
– Несомненно, именно туда и отправились нечестивцы, – решительно сказал Винциус. – В харчевне я слышал, что корабль, на котором они покинули Халейн, вчера вечером пристал в порту Колкарна. Мы не должны медлить.
Они вновь поспешили за Анти, углубляясь в лабиринт переулков все дальше.
– Брат Винциус, а где ты смог достать эти одежды? – Умберто дернул за рукав свою дерюжную рясу.
– Это заслуга нашей спутницы.
Анти обернулась и на ходу подмигнула послушнику:
– Я же говорила, что еще не забыла Колкарн. Мне удалось найти старых друзей, которые не сразу узнали, но все‑таки вспомнили меня… Не испытывая особой любви к церковникам, они…
– Они помогли нам, – перебил ее Винциус, – за что я с радостью их благословляю. Но скажи, дочь моя, знаешь ли ты, сколько нам еще идти?
– Совсем недолго, остался всего один поворот.

Глава 12
Старые знакомые

Сделав несколько торопливых шагов, путники завернули за угол и остановились. Неказистая улочка, по которой они шли, выходила на огромную площадь. Умберто подумал, что она раз в десять превосходила ту, под которой располагалась подземная тюрьма.
Нависшая над городом влажная духота наконец‑то разразилась грозой. Дождя пока не было, но ослепительная вспышка молнии, ударившей где‑то совсем неподалеку, осветила всю площадь. И в призрачном свете зарниц, под оглушительные раскаты грома монахи увидели зрелище, заставившее их замереть в восхищении и изумлении.
Всю противоположную сторону площади занимало сооружение гигантских, просто невообразимых размеров. Десятки расположенных друг на друге и сужающихся кверху платформ общей высотой по меньшей мере пару сотен локтей венчало фантасмагорическое сооружение, образованное из нескольких десятков башен. Составленные на первый взгляд в полном беспорядке, они образовывали некое подобие гигантской руки, стремящейся своими перстами пронзить черноту затянутых низкими тучами небес.
– Неужели это и есть Храм Спасителя Колкарна? – не в силах сдержать изумление, воскликнул молодой послушник.
– Много раз слышал я рассказы о нем, – пробормотал Винциус, – но и представить себе не мог, насколько он велик. Впрочем, я понимаю, что даже самый красноречивый сказитель не сможет передать этого.
– Это и есть главный храм Колкарна. – Анти с ненавистью взглянула на величественную громаду. – Вы точно уверены, что нам нужно в него попасть?
– Да, дочь моя. – Винциус озабоченно потер лоб. – Насколько мне видно, центральные врата в храм открыты. Однако я боюсь, что описания наши уже известны стражникам, тем более тем, которые несут службу при храмах. Нам же надо проникнуть к одному из алтарей, что находятся во внутреннем пределе храма.
– Твоя духовная сила велика, брат Винциус, – вдохновленный успешным бегством из подземного узилища, Умберто уверился в силе молитв не только своего наставника, но и своих собственных. – Давай попробуем убедить стражников, что это совсем не мы?
– Сомневаюсь, что нам удастся провести этих охранников. Их специально обучают, брат Умберто, и ты сам рассказывал, что против священников твои молитвы были бессильны.
– Но нам необязательно идти через центральные ворота! – Анти взволнованно указала на правую часть здания. – Внутрь можно попасть и другим путем! В детстве мы с подружкой случайно его нашли и несколько раз пробирались, чтобы посмотреть на службы, куда детей не допускали.
Винциус с сомнением покачал головой, однако других вариантов у них все равно не было. Надо было вновь довериться этой странной девушке.
Все трое бросились вперед. Бежать им пришлось пригнувшись, так как порывы поднявшегося ветра едва не сбивали с ног. Молнии теперь непрерывно озаряли небо, а раскаты грома не стихали ни на минуту. Только лишь монахи и девушка достигли подножия храма, который вблизи казался еще огромнее, как на головы им обрушился ливень, мгновенно промочив насквозь.
Пройдя один пролет главной лестницы, ведущей к центральным вратам, они на второй площадке свернули направо. Идти стало чуть легче – теперь здание загораживало их от пронзительного ветра. А потоки дождя, льющиеся по лестнице, походили скорее на течение бурной горной реки, норовя смыть путников обратно к подножию храма.
Вскоре Анти, которая шла немного впереди, обернулась и радостно что‑то прокричала, однако очередной раскат грома заглушил ее слова. Но и без них было ясно, что она нашла секретный лаз. Он начинался в неприметной нише, а вход был завален всяким хламом. По размеру же тайный ход больше подходил для собак, чем для людей. Двигаться по нему пришлось ползком, в кромешной темноте.
К счастью, примерно через полсотни локтей от входа коридор стал шире и выше. Теперь можно было подняться с четверенек и хотя и согнувшись, но все‑таки идти. Спотыкаясь в темноте, троица наконец вышла к узкой винтовой лестнице, уходящей вверх.
– Но ведь алтарь, который мы ищем, должен быть где‑то внизу, – недоуменно прошептал Умберто.
– Сначала нам нужно попасть внутрь храма, а дорогу вниз мы разыщем, – также шепотом успокоила его девушка.
Они двинулись наверх. Постепенно становилось светлее, хотя откуда идет странный рассеянный свет, было непонятно – нигде не было ни факелов, ни светильников. Все вздохнули с облегчением, когда долгий подъем закончился. Путешественники оказались в небольшой келье, отделенной от основного нефа собора ажурной кованой решетчатой дверью, запертой на большой замок.
– Брат Винциус, ты знаешь какую‑нибудь молитву или псалом, чтобы отпереть дверь? – с надеждой спросил Умберто.
– Да, мой юный друг. Запоминай, – ухмыльнулся Винциус и, подняв с пыльного пола тяжелый металлический прут, просунул его между решеткой и дужкой замка, после чего провернул, используя как рычаг.
Дужка хрустнула и замок полетел вниз, но не упал, ловко подхваченный Анти. Винциус осторожно открыл дверь, просунул голову внутрь и огляделся. После чего поманил за собой Умберто и Анти.
Повсюду в высоких канделябрах горели тысячи свечей. Но даже они могли выхватить из тьмы лишь самый нижний уровень стен огромного нефа храма. Потолок же, сужаясь, терялся где‑то высоко вверху. И повсюду – из ниш, со стен – на оторопевших монахов смотрели множество искусно выполненных скульптур и барельефов, с необыкновенной реалистичностью раскрывающих Деяния Спасителя. Как непривычна была брату Умберто вся это торжественная помпезность после скромного и строгого убранства родного аббатства!
То ли из‑за позднего часа, то ли из‑за разразившейся грозы, в храме было немноголюдно. Редкие прихожане храма почтительно склонялись перед монахами и девушкой, на которых были одеяния местных священников. Стараясь идти как можно увереннее, путники направились ко входу во внутренний предел. Его охраняли двое стражников в парадном облачении.
Еще издали Винциус заметил, что никто из прихожан не пытался попасть во внутренний предел, а единственный вошедший туда священник предварительно обнажил голову, скинув капюшон. Кроме того, один из стражников осветил его лицо факелом.
Разумеется, стражники, несущие службу внутри Главного Храма, были обучены не хуже тех, что охраняли центральные врата. Однако здесь их было всего двое, что давало некоторую надежду на успех.
Переглянувшись, Винциус и Умберто зашептали молитву Соляных Столпов, внимательно глядя в глаза охране. Почувствовав неладное, стражи встрепенулись, но ничего не успели сделать, замерев на месте и слепо уставившись перед собой остекленевшими глазами.
– Ты уверен, что мы идем правильно? – прошептал Умберто, озираясь вокруг.
Миновав застывшую охрану, они оказались в алтарном пределе. Закрытая от посторонних взглядов часовня находилась под сводами самой высокой из башен храма. Купол ее украшало изображение Святого Копья, на котором старательный художник весьма реалистично изобразил текущую кровь Черной Паучихи.
– Попробуй еще раз вспомнить то, что тебе рассказал этот несчастный грешник, – спокойно сказал Винциус.
– Не могу, – виновато вздохнул юноша. – Честно говоря, я был слишком подавлен тогда и невнимателен.
– Сосредоточься, – строго приказал наставник. – Все, что ты когда‑либо слышал, остается в твоей памяти. Но необходимо успокоить дух, чтобы извлечь оттуда то, что тебе нужно.
Умберто послушно закрыл глаза, стараясь отвлечься от всех посторонних мыслей. Винциус прижал указательный палец к губам, приказывая Анти молчать – девушка собиралась что‑то сказать, но послушалась и не издала ни звука.
– Здесь, – наконец уверенно сказал юноша, открывая глаза и указывая на одну из плит пола. Он поднял голову вверх. – Видите, вот та капля паучьей крови должна упасть точно сюда. Здесь и находится вход в тайную часть храма.
Однако просто поднять или сдвинуть плиту не удалось. Она, по‑видимому, открывалась с помощью какого‑то хитрого секретного механизма. Внезапно лицо юноши озарила улыбка. Подойдя к алтарному столу, он попытался пошевелить стоявшие на нем подсвечники. Догадка его оказалась верной – когда он дотронулся до третьего по счету подсвечника, тот подался, и с негромким стуком плита пола отошла в сторону, открывая уходящие вниз ступени.
– Молодец! – похвалил послушника Винциус, но, видя, как улыбка на лице того сменилась озабоченным выражением, спросил: – Ты еще что‑то вспомнил?
– Да, – ответила вместо Умберто Анти, которая также помрачнела. – Уж очень это все напоминает подземелья в Обители Прохода Тысячи Мучеников.
– Нельзя слабеть духом, – твердо сказал брат Винциус. – И пусть впереди нас ждут еще большие опасности, но Сила Спасителя и Его Благословение с нами!
И взяв несколько свечей, он первым начал спускаться по крутой лестнице, уходящей в темную бездну.
Лестница казалась бесконечной, ее крутые ступени уводили путников все глубже и глубже, к самому подножию гигантского храма. Но, наконец, она закончилась, и дрожащий свет свечей озарил низкие своды. Коридор шел в одном направлении, не разветвляясь, так что пока можно было двигаться уверенно вперед. Винциус раздал всем оставшиеся свечи, и они осторожно пошли по земле. Ибо полом здесь служили не каменные плиты, не мозаичные изразцы, а утоптанная миллионами шагов земля.
Умберто, желая лучше рассмотреть близкий свод, поднес к нему руку со свечой и с криком ужаса тут же ее отдернул. В отличие от пола стены и потолок были покрыты жуткими фресками, на которых с мельчайшими подробностями были изображены казни и пытки людей.
– Я слышал, что некогда это место звалось Вайтараном, – мрачно сказал Винциус. – Здесь приносили жертвы Трем Неназываемым, а больше всего – Владыке Ненависти. Ему особо поклонялись народы, что когда‑то населяли Колкарн. По этим коридорам к месту заклания гнали несчастных. Я боюсь, что мы сейчас ступаем по их крови, которой за сотни лет царствования Зла пропитались эти коридоры.
Стараясь не смотреть по сторонам и не вглядываться под ноги, они поспешили дальше. Свечи быстро догорали, поэтому Винциус, подумав, велел затушить все, кроме одной. От последней свечи оставалось чуть больше половины, когда путешественники вышли в небольшой зал.
В центре его, занимая почти четверть всего пространства, находился треугольный алтарь высотой около четырех локтей. Он был освещен светом факелов, укрепленных по его краям. Уродливые фигуры, частью человеческие, частью подобные жутким тварям из Кланов, переплетались друг с другом, образуя основу алтаря. А в центре каждой стороны находился злобно оскалившийся лик одного из Черных Владык.
Но еще страшнее, чем алтарь, на котором приносились жертвы Черной Троице, была арка, находившаяся прямо за ним. Достигая сводов зала, она смотрела на оцепеневших пришельцев тысячами пустых глазниц. Потому что сложена была из человеческих черепов.
– Ну, наконец‑то пожаловали! – прорезал тишину подземелья знакомый слащавый голос.
Из‑за алтаря вышел старый знакомый – отступник Отус. Путешествие через океан пошло ему впрок, ибо он вновь округлился до своих прежних объемов. В руках бывший келарь держал взведенный арбалет, нацеленный на путников.
– Не вздумайте дергаться, – прикрикнул он, заметив, как рука Винциуса невольно дернулась туда, где обычно висела его походная дубинка. – Да и молитвы ваши тут не помогут, и не пытайтесь. Здесь тысячи лет царила только одна магия – магия Черных Владык. Чувствуете? Она и сейчас здесь!
Следом за Отусом на свет вышел бывший привратник Обители, а за ним – несколько человек, облаченных в одеяния местных священников. Почти все они были вооружены короткими арбалетами.
Умберто осторожно посмотрел на Винциуса и поразился, увидев спокойное выражение лица наставника. Сам послушник надеялся, что они успеют опередить злопоклонников и устроят у древнего алтаря засаду. Брат Винциус же, похоже, предполагал, что они могут здесь оказаться не первыми. Но почему тогда он позволил им всем попасть в ловушку? Или же старший товарищ просто не хотел показывать врагам своей растерянности?

Глава 13
Врата открываются

– Я не думал, что им так быстро удастся пробраться в главную святыню Колкарна, – пробормотал Винциус.
– У нас везде есть надежные люди. – Отус самодовольно ухмыльнулся, кивнув головой на людей в церковных одеждах.
– Анти, ты должна попытаться привести сюда храмовую стражу, пусть даже как погоню, – негромко сказал Винциус, не оборачиваясь. – А мы с братом Умберто попробуем задержать этих негодяев.
– Я ссама ззнаю, шшто мне делать! – раздался сзади странно шипящий голос девушки.
Оба монаха, забыв о нацеленных на них арбалетах, в изумлении обернулись. Поразительная перемена произошла с их спутницей. Вместо симпатичной девушки‑крестьянки на них смотрела настоящая ведьма. Лицо ее потемнело еще больше и как‑то сразу осунулось, распущенные волосы шевелились, хотя воздух был неподвижен. Но самая страшная перемена произошла с ее глазами – они напоминали сейчас глаза какого‑то огромного насекомого.
– Шшто, не ожжидали? – ликующе прошипела Анти. – Ззнайте жже, глупцссы, мое исстинное имя – Антариа, Великая Пауччиха! Я должжна была ззаманить в ссвои ссети потомка вашшего жжалкого Сспасителя, и мне это удалоссь! Ты не удивляешшьсся, сстарик, что полезз в это подзземелье, ссам не ззная ззаччем? Ссловно кто‑то подталкивал тебя ссюда? – Она хрипло рассмеялась.
– Но ведь тебя хотели принести в жертву! – в отчаянии воскликнул Умберто. – Помнишь, в подвалах Часовни Крови!
– Я вссе помню! – злобно оскалилась Антариа. – Ты едва не ссорвал обряд пробужждения, жжалкий ччеловеччишшко! Но мы усспели, правда, потом мне пришшлоссь бежжать с Кланом Крови и поджжидать в горах моих сспутников. Как ты думаешшь, кто организзовал вссе эти нападения – и в Оаззиссе, и в Пусстыни?
– Но для чего тогда ты отправилась с ними в Колкарн? – сурово спросил Винциус. – Ведь твоим сообщникам удалось завладеть Святыней еще в Старом Рас‑Халейне?
– Одной Длани недосстаточчно. – Лицо Антариа исказила жестокая гримаса. – Шштобы открыть Врата, нам нужжна ещще кровь Сспассителя или его потомка. Так говоритсся в пророччестве. Ессли бы этот глупецс не вмешшалсся, я ззнала бы точчно, кто изз васс должжен отдать ссвою кровь, шштобы вернуть Владык на зземлю!
– Конечно, – захихикал Отус, глядя на растерянно переглядывающихся пленников, – зачем тащить в мешках вас обоих через полмира, если вы, высунув языки, прибежали сюда сами?
– Хватит болтать, – вмешался в разговор Игнасио. – Сейчас не важно, кто из них потомок. Мы принесем в жертву Черным Владыкам обоих!
– Ты говорил, что здесь властвует только магия Черной Троицы? – неожиданно спросил Винциус бывшего келаря.
– Да, тысячи лет было именно так!
– Принеся с собой Длань Спасителя, ты сам впустил сюда Светлые Силы! – Брат Винциус рассмеялся. – Да поразит ваше оружие Небесный Огонь!
Раздались проклятия и стоны – прислужники Черной Троицы побросали внезапно раскалившиеся у них в руках арбалеты.
– Этого не может быть! – Отус побледнел и медленно осел на пол.
На левом боку его рясы появилось темное пятно. Падая, взведенные арбалеты выстреливали, и один из болтов поразил отступника прямо в сердце.
Из рук мертвого предателя выпал небольшой продолговатый предмет и, покатившись по полу, остановился у подножия алтаря.
– Длань! – воскликнул Винциус, хватая дубинку. – Унеси ее отсюда во имя Создателя и Спасителя!
Он бросился навстречу церковникам. Те, опомнившись и достав кинжалы с необычно изогнутыми лезвиями, приближались полукругом, словно загоняющие добычу хищники. Чуть впереди, пригнувшись, подходил Игнасио.
– Будьте осторожны! – предупредил он сообщников. – Хотя старику нужно время, чтобы собрать духовную силу, дубинкой он владеет мастерски!
Подтверждением его словам стал раскроенный череп одного из нападавших, который вырвался вперед.
Умберто бросился к упавшей реликвии. Но и Антариа‑Анти, злобно шипя, кинулась к алтарю. Умберто лишь чуть‑чуть удалось опередить ее, первым схватив святыню. Впервые он видел ее вблизи. Длань оказалась верхней частью копья, на обломке древка которого четко отпечатались следы руки. В озаряемой дрожащим пламенем факелов полутьме отпечаток светился тревожным красным огнем. Не успел послушник выпрямиться, как ведьма тоже схватила Длань. Юноша поразился огромной, воистину нечеловеческой силе, с которой девушка пыталась вырвать у него из рук реликвию.
Призвав на помощь святых, чтобы увеличить свои силы, послушник почувствовал, что начинает одолевать ведьму. Ощутила это и Антариа и с пронзительным криком попыталась поразить юношу острием копья. В отчаянной схватке упали они на алтарь. Краем глаза Умберто успел увидеть, что еще два сектанта лежат бездыханно. Но и на рясе наставника расплывалось несколько зловещих пятен, а кровь из рассеченного лба заливала лицо.
В этот миг юноша почувствовал острую боль – Антариа удалось пронзить ему плечо. Но для этого ей пришлось схватиться за лезвие наконечника, и она сама сильно поранилась. Кровь их, смешавшись, залила алтарь.
Внезапно ужасный грохот заполнил подземный зал. Пол и стены задрожали, сверху посыпались пыль и камни. А мгновением позже раздался многоголосый скрежещущий хохот. Взоры всех обратились на арку за алтарем – смеялись черепа, из которых она была сложена. А внутри самой арки, казалось, начал зарождаться водоворот. Воздух, который сгустился и уже больше напоминал воду, переливаясь багровыми отсветами, медленно начал вращаться. Скорость его все увеличивалась, темно‑красные всполохи, словно щупальца огромной медузы, появились вокруг арки. Грохот прекратился, но теперь раздавался низкий далекий гул, словно где‑то вдали с огромной высоты низвергался водопад. Да продолжали издевательски хохотать черепа. Умберто показалось, что за мрачными переливами водоворота внутри арки появились зловещие контуры каких‑то фигур.
Все замерли, кто с ужасом, кто с восторгом взирая на эту мрачную, но величественную картину.
– Врата Ада! – в отчаянии воскликнул брат Винциус, первым придя в себя. – Закрыть их можно только изнутри. Умберто, лишь тебе под силу это сделать! Возьми…
Закончить он не успел. Игнасио, подкравшись сзади, по самую рукоять вонзил кинжал в спину монаха. Однако торжество негодяя было недолгим. Собрав все свои духовные силы, наставник простер в стороны руки. Призрачное голубое пламя охватило прислужников Черных Владык. С воплями катались они по полу, пытаясь его погасить, но безуспешно. Лишь Антариа не тронул Небесный Огонь – кроваво‑красная аура, внезапно вспыхнувшая вокруг нее, защитила ведьму от духовного оружия.
– Наставник! – Умберто хотел броситься к Винциусу, но тот слабым движением руки остановил послушника.
– Поспеши, закрыть Врата тебе поможет Длань. Да благословят… – Кровь хлынула изо рта брата Винциуса, глаза закатились, и он рухнул мертвым.
Умберто, с трудом сдерживая рыдания, повернулся к Антариа. Они по‑прежнему вдвоем держали Длань.
– Я уничтожу твоих Владык, а потом и тебя! – вскричал юноша.
С новыми, неведомо откуда появившимися силами он дернул реликвию на себя. Ведьма, ладонь которой была разрезана, с криком, в котором сплелись боль и ярость, выпустила Длань.
Умберто, не колеблясь ни секунды, подбежал к арке и под зловещий смех черепов бросился в мерцающий водоворот Врат.

Акт IV

Глава 14
Лики владык

Не удержавшись на ногах, Умберто упал, но тут же вскочил, крепко сжимая в руке священную Длань – свое единственное оружие. Поднявшись, послушник оглянулся. Врата были у него за спиной, все также вращался внутри их водоворот – только теперь он был не багровым, а ослепительно голубым. И черепа наконец прекратили свой зловещий смех.
Подземное убежище святотатцев исчезло. Над головой юноши простиралось Ничто. Чернота, совсем непохожая на ночное небо, была над ним. Ни облаков, ни звезд, ни луны – безбрежный океан Пустоты простирался сверху, поражая и, казалось, пытаясь вдавить брата Умберто в булыжную мостовую. Хотя кроме сияния врат не было ни светильников, ни факелов, странный, призрачный свет, разлитый в пространстве, словно в сумерках, позволял рассмотреть все вокруг.
Послушник находился на краю огромной, не менее двух сотен шагов в поперечнике, круглой площади. Через равные расстояния вокруг нее стояли гигантские арки, общим числом тринадцать. Но в отличие от Врат, оставшихся за спиной юноши, за арками этими была все та же чернота Ничего, непроглядная, кромешная тьма. Сами арки были сложены из тысяч фигур самых разных размеров и очертаний. Умберто показалось, что фигуры шевелятся. Присмотревшись к ближайшей арке, он с ужасом убедился, что так оно и есть. Наполовину окаменевшие, наполовину живые существа служили материалом для этих страшных строений. Часть фигур смутно напоминала людей, часть животных, остальные же были совершенно неизвестными, зачастую жуткими тварями. И тела их, извиваясь в корчах, делали контуры арок зыбкими, колеблющимися, словно листва деревьев на ветру.
«Спаси… Спаси! Спаси!» – услышал внезапно брат Умберто шепот тысяч призрачных голосов, то нарастающий до пронзительного крика, то вновь стихающий до еле слышного шелеста. Столько боли, муки и ужаса было в этих стенаниях, что монах, не в силах вынести их, попытался зажать уши, но голоса не смолкали. Юноша понял, что этот беззвучный вопль о помощи раздается у него в уме, едва не лишая разума.
Чтобы не видеть этих жутких фигур, юноша опустил было глаза вниз. Но и здесь его ждало новое ужасное открытие. Не булыжная мостовая была под его ногами. Площадь была устлана человеческими черепами, отполированными до блеска, плотно прижатыми друг к другу.
В центре же этой страшной площади находилась площадка поменьше, не более десятка шагов в поперечнике. Она возвышалась над площадью на пару локтей, словно помост. Посреди же площадки находился глянцево‑черный алтарь, по форме напоминающий алтарь в подземелье храма Колкарна.
Но что же теперь должен был сделать брат Умберто? Как, каким образом можно было закрыть Врата Ада, открывшие путь на землю Черным Владыкам? Быть может, ответ таился в этом зловещем алтаре посреди площади? Стараясь не обращать внимания на то нарастающие, то стихающие, словно шум морского прибоя, стоны, по‑прежнему звучащие в его голове, юноша осторожно направился вперед.
– Не уйдешшь! – раздалось внезапно торжествующее шипение.
Оглянувшись, послушник увидел, как из Врат, неуклюже переваливаясь, появилась Антариа. Еще более жуткие перемены произошли с ней, делая облик совсем нечеловеческим. Руки истончились и вытянулись, глаза вылезли из орбит и покачивались теперь на толстых жгутах оголенных нервов, волосы превратились в жесткую, торчащую во все стороны гриву какой‑то щетины, нижняя часть туловища раздулась, увеличившись по меньшей мере раз в пять. Но не страх, а жалость почувствовал Умберто, по‑прежнему видя под личиной монстра Анти. В глазах же чудовища, которые уставились на послушника, была лишь животная ненависть.
– Я ччувсствовала, шшто это тебе ссужждено открыть Врата. Тебе, а не этому жжалкому сстарику, который ссейччасс в муках подыхает там, в подзземелье Курасста!
Антариа неожиданно быстро побежала к Умберто. Он, не дожидаясь приближения твари, бросился к алтарю, стараясь держаться так, чтобы между ним и огромным пауком, в которого на глазах превращалась ведьма, была какая‑нибудь преграда.
Из огромной утробы появились еще две пары суставчатых ног. То, что когда‑то было руками, сейчас заканчивалось длинными зубчатыми лапами, больше похожими на серповидные клешни. А вместо рта шевелились огромные жвала. Слова, однако, из пасти чудовища вылетали человеческие, хотя разбирать их становилось все труднее.
– Зздессь, в ссердтссе Тссарсства Владык, твоя кровь ороссит Великий Алтарь Трех, навссегда расспахнув им дорогу на зземлю. Но не огорччайсся, – паучиха издала отвратительный скрежет, который, должно быть, означал смех, – твоя кровь будет лишшь каплей в океане, который ззальет надзземный мир. А ссмерти сстарика и твоя – неззаметны ссреди миллионов жжертв, которые лягут на Алтари Троитссы!
Внезапно паучиха сделала гигантский прыжок, оказавшись всего лишь на расстоянии десятка локтей от Умберто. С пронзительным визгом протянула она свои лапы к послушнику, огромные клешни щелкнули рядом, совсем чуть‑чуть не достав его. Юноша отшатнулся было назад, собираясь бежать, но понял, что следующим прыжком чудовище его настигнет. Поэтому, собрав все свои духовные силы, он призвал на помощь Небесный Огонь, собираясь испепелить Антариа. Но вновь, как и при призвании Огня Винциусом, вокруг ее тела вспыхнула защитная аура. Однако это ненадолго остановило паучиху, а в глазах ее мелькнула неуверенность. Но лишь на миг она растерялась.
Надувшись, словно огромный уродливый пузырь, тварь выдохнула зеленоватое облако ядовитого тумана. К счастью, Умберто хорошо помнил все уроки своего наставника и без труда защитился от отравы.
Взбешенная неудачей, паучиха вновь взвилась в воздух. Послушник понял, что сейчас она преодолеет алтарь и обрушится на него. Ни на заклинания, ни на бегство времени не было, и Умберто нацелил Длань на летящее на него чудовище. Но в руках у него оказался не короткий обломок копья, нет! Святыня обернулась целым, сияющим ослепительно голубым светом оружием! И на него всей своей тушей обрушилась гигантская паучиха.
От пронзительного вопля демона смолк даже многоголосый безмолвный плач о спасении. Содрогаясь в агонии, Антариа рухнула прямо на черный алтарь, заливая его своей черной кровью.
– Ты вссе равно отссюда не уйдешшь! – с ненавистью шипела она, безуспешно пытаясь дотянуться грозно щелкающими клешнями до Умберто. – Тебе ни зза шшто не ззакрыть Врата! Жжаль, шшто не я пролью твою кровь на этот алтарь. Но ниччего, у Владык много преданных сслуг… Тебе не уйти жживым! – снова злобно прошептала паучиха.
Голос ее совсем ослаб, и Умберто едва разбирал слова. Последний раз сомкнулись серповидные клешни, и Антариа затихла. Но жизнь все еще теплилась в ней – паучьи глаза горели неугасаемой ненавистью.
Под ноги юноши натекла целая лужа дымящейся крови, и он отступил назад. Но рука его не могла подняться, чтобы добить злобную тварь. Хотя ничего в ней уже не напоминало человека, он не мог решиться нанести смертельный удар.
– Оставь сомнения, благородный Умберто! – Звучный голос, раздавшийся в наступившей тишине, заставил послушника вздрогнуть.
Огромная, в два человеческих роста фигура величественной поступью направлялась к нему через площадь. Неизвестно, откуда она здесь появилась – послушник был уверен, что мгновение тому назад на площади были только он и Антариа.
– Ты не узнаешь меня? Посмотри внимательнее!
Фигура приблизилась, и Умберто понял, что это не кто иной, как архангел Хайриэль – верный спутник и наперсник Спасителя. Облик его был знаком каждому по сотням фресок и статуй. Огромный рост, пламенеющий меч в руке и сотни крыльев, переливающихся всеми цветами радуги за спиной. Лишь лик архангела был скрыт под низко надвинутым на лицо капюшоном.
– Что же, теперь, я вижу, ты признал меня, – в словах Хайриэля прозвучала усмешка. – Ты выполнил свой долг, мужественный юноша! Почти… Нанеси же последний удар, очисти этот мир от скверны!
– Но, Хайриэль, – Умберто почувствовал, что голос его дрожит от волнения и благоговения, – разве Учение не велит миловать врагов?
– Врагов человеческих, быть может, – теперь в тоне архангела послышался плохо сдерживаемый гнев. – Но не Врагов Спасителя и всего Человечества!
– Но это всего лишь девушка… ее околдовали… – робко возразил послушник.
– Это демон, который околдовал ТЕБЯ! – отрезал Хайриэль. – Приказываю – добей ее. Добей прямо здесь, на алтаре, и ты исполнишь свой долг и закроешь Врата. Разве не за этим ты здесь? И разве не будет спасением и концом мучений смерть для этой твари?
Умберто понуро опустил голову. Да, безусловно, Хайриэль был прав. Смерть Антариа станет благодеянием не только для всего мира, но и для нее самой. Ибо, прекратив существование, она не будет больше отягощать свою душу новыми злодеяниями, но сможет начать ее очищение.
Однако, хотя послушник умом и понимал правоту архангела, сердце его протестовало. Он по‑прежнему видел под личиной уродливого чудовища беззаботную девушку‑крестьянку, предлагавшую ему яблоки, испуганную жертву в подземелье часовни, отважную спасительницу из узилища Колкарна. И в глубине души не желал верить в то, что она действительно была преданной слугой Черных Владык, искусно заманившая их в ловушку.
Взгляд его упал на лужу крови. На ее черной поверхности, словно в жутком зеркале, отражались он сам и архангел Хайриэль. Но что это? Со страхом юноша увидел, что под капюшоном – сейчас, в отражении, это можно было ясно различить – скрывается не благородное лицо воина Света. Нет, злобно‑радостная усмешка самого Владыки Ужаса отражалась в кровавом зеркале. А за его спиной, словно тени, виднелись еще две призрачные фигуры – Владык Ненависти и Разрушения. Их лики Умберто совсем недавно видел на алтаре Черной Троицы в подземелье Храма Спасителя Колкарна. И вот сейчас они явились к нему наяву.
Вспомнив псалом отца Канпуса, развеивающий иллюзии, юноша быстро прочел его и поднял голову. Перед ним, оскалив чудовищную пасть, стоял Владыка Ужаса.

Глава 15
Выбор победителей

Глядя в кроваво‑красные глаза старшего из Черной Троицы, брат Умберто с удивлением ощутил, что страх его прошел. Ибо пред мысленным взором послушника встали друг и наставник Винциус, отец Канпус, юный Джали, бесстрашный Леонес и десятки других людей, которых он знал, пусть кого‑то совсем недолго, и кто погиб от рук прислужников Темных Владык. А впереди всех стояла Анти, но не улыбаясь лукаво, как при первой встрече, а глядя на него печально и серьезно. Умберто понял, в чем его долг и что надлежит ему свершить.
– Да, пресветлый, ты прав, – смиренно сказал юноша и едва не содрогнулся вновь, увидев, как дикая гримаса исказила при этих словах и без того омерзительный лик. – Злобная тварь должна умереть. Пусть это будет мое последнее деяние… – тихо добавил он.
Повернувшись к алтарю, на котором лежало тело Антариа, Умберто замахнулся Дланью, словно собираясь прикончить чудовище. Зловещий ликующий смех раздался у него за спиной. И не останавливаясь и вложив в удар все свои силы – и земные и духовные, послушник, продолжив разворот, с размаху всадил светоносное копье туда, где под капюшоном лжеархангела скрывался Владыка Ужаса. А затем дважды ударил слева и справа, где позади главного демона сгущались призрачные лики двух других Владык.
Дикий пронзительный рев оглушил юношу. Владыка Ужаса, шатаясь, стоял перед ним, закрыв когтистыми лапами свое лицо. Из‑под них потоком лилась дымящаяся, темно‑багровая кровь. А за спиной его точно так же истекали кровью Владыки Ненависти и Разрушения. Трехголосый вопль боли и ярости все нарастал, так что Умберто бросился за алтарь, зажимая уши, чтобы не оглохнуть. Но не успел он укрыться, как в ослепительной вспышке голубого света Черная Троица исчезла. И лишь постепенно затихающее эхо их предсмертного крика, да огромная лужа крови, залившая подножие алтаря, напоминали о сгинувших Владыках Зла.
Краем глаза брат Умберто заметил, что лежавшая на алтаре Антариа зашевелилась. Держа наготове копье, наконечник которого почернел и словно обуглился после того, как поразил Владык, послушник осторожно подошел. Каковы же были его изумление и радость, когда он понял, что ужасный монстр превращается обратно в человека! На глазах исчезали, втягиваясь, суставчатые лапы, опадала безобразная туша, исчезали серпы клешней. Через пару минут посреди черного треугольного камня лежала прежняя Анти, безмолвная и неподвижная. Осторожно Умберто взял ее за руку. Девушка была тяжело ранена, но жизнь все еще теплилась в ней. Упав на колени у алтаря, послушник с жаром зашептал слова молитвы Исцеления. Прошло не меньше получаса, который показался ему вечностью, прежде чем она глубоко вздохнула и открыла глаза.
– Берегись, храбрый юноша! – воскликнула она испуганно, пытаясь вскочить на ноги. – Эти ужасные сектанты где‑то рядом! Бежим скорее отсюда!
– Подожди! – попытался ее успокоить Умберто. – Их здесь нет. – Он начал подозревать, что на самом деле случилось с Анти.
– Тебе удалось прогнать их? Ты настоящий герой! – несколько успокоившись, девушка с интересом огляделась. – А что случилось с этим жутким подземельем?
– Скажи, пожалуйста, где мы сейчас, по‑твоему, находимся? – осторожно спросил послушник.
– Ты что, смеешься надо мной? Конечно, в Обители Прохода Тысячи Мучеников, где же еще?
Как оказалось, сектанты выбрали Анти в качестве жертвы, чтобы в ее теле возродить Великую Паучиху Антариа. К счастью, Умберто помешал тогда довести ужасный обряд до конца. Но укус паука и черное колдовство все‑таки сделали свое дело. Девушка почти ничего не помнила, что с ней произошло с тех пор – лишь какие‑то смутные обрывки странных видений, словно фрагменты кошмарных сновидений. Гибель Черных Владык разрушила злые чары, вернув Анти разум и прежний облик.
– Но где же мы тогда? – Девушка с отвращением посмотрела на устрашающие арки. – Что это за страшное место?!
– Ад, – коротко ответил Умберто. – Выберемся, все расскажу.
Он уже некоторое время ощущал странный гул, который постепенно нарастал. Задерживаться здесь было совсем ни к чему – подземелья Храма Спасителя Колкарна были не самым приветливым местом, но все‑таки куда лучше, чем это.
– Возвращаемся. – Юноша обернулся к Вратам и осекся – портала не было.
Действительно, ведь его долгом было закрыть Врата, лишив Владык возможности захватить землю. Но тем самым он одновременно отрезал себе путь назад – и не только себе.
– А как мы вернемся? – Анти спрыгнула с алтаря и прижалась к Умберто. – Мне страшно.
– Мне тоже, – честно ответил послушник.
Теперь им действительно овладело отчаяние. Когда Анти открыла глаза после исцеления, Умберто наконец ясно понял, что она действительно для него значила. Насколько же больно было сейчас понимать, что они обречены навечно остаться здесь. Но не мучительная медленная смерть от голода и жажды на этой пустынной мрачной площадке ожидала их.
Длань, по‑прежнему имея вид копья, сияла в руке Умберто. И в этом свете юноша и девушка увидели, как полуживые твари, образовывавшие арки, стали покидать свои места. Но сейчас они уже не молили о спасении. Окончательно ожив после тысяч лет, проведенных в мучительном заточении, существа эти испытывали одно‑единственное чувство. Но не благодарности, нет. Твари хотели есть.
Алчно сверкая глазами, мерзкие чудовища, словно река в половодье, приближались к Умберто и Анти, которые, словно на островок, взобрались на черный алтарь. Антариа в своем паучьем облике показалась бы безобидным котенком рядом с этими тварями. Море жадных когтистых лап и клацающих челюстей окружили алтарь, но кошмарные существа почему‑то медлили, не набрасываясь на людей.
– Я не хочу, чтобы они меня сожрали заживо, – решительно заявила Анти, хотя в глазах ее стояли слезы. – Прошу, убей меня сам! – Она, дрожа, крепко обняла юношу.
Одна из тварей, осмелев, вспрыгнула на алтарь и, вытянув извивающиеся щупальца, которые служили ей передними лапами, попыталась схватить Анти за ногу. С пронзительным визгом девушка отпрыгнула, а Умберто одним ударом копья сбросил чудовище вниз. Остальные в мгновение ока разорвали раненого монстра, но это лишь разожгло их аппетит. Одновременно несколько тварей теперь приближались к несчастным, и все больше жутких существ взбирались на черный камень алтаря. Спасения от них не было.
– Я… Я тоже не хочу… Есть молитва Небесному Огню… – Умберто пытался припомнить слова, которые произнес наставник Винциус в подземелье Колкарна, уничтожив прислужников Темных. – Я надеюсь, что мы не почувствуем…
Он не договорил – внезапно волны чудовищ отхлынули прочь, обратившись в паническое бегство. С рычанием, воем и визжанием исчезали они в проемах арок, проваливаясь в Ничто. И через считанные мгновения площадь вокруг алтаря, на котором, прижавшись друг к другу, стояли приготовившиеся к смерти Умберто и Анти, очистилась. А по ней, направляясь к людям, шел истинный Хайриэль.
Теперь это было понятно сразу. Владыка Ужаса, принимавший его облик, создал лишь жалкую, ничтожную копию архангела. Сияющая фигура была выше любой из арок, трепещущие крылья, казалось, заполняли площадь от края до края, а шум их как раз и создавал тот самый гул, ощущаемый всем телом, который почувствовал Умберто.
– Длань, – мягко, но властно проговорил архангел, протягивая юноше руку.
Без колебаний Умберто вручил Хайриэлю копье. Почтительно склонившись, принимая реликвию, архангел одним мановением руки перенес людей с алтаря на самый край площади. И в следующий миг вонзил сияющее острие в самый центр черного камня.
Огромный столб ярко‑голубого цвета ударил ввысь. И в его лучах, словно восковые фигуры на солнечном свете, стали оплывать, таять мрачные арки по периметру. А следом за ними начала медленно исчезать и сама мощенная черепами площадь.
С удивлением оглянулись Умберто и Анти. Вокруг них не было ничего. Но это было не то зловещее Ничто, заполнявшее пространство прежде. Казалось, что они находятся в облаке мягко сияющего света. А рядом с ними находился Хайриэль, принявший теперь облик человека обычного роста.
– Ты… Ты уничтожил Ад? – запинаясь, спросил архангела послушник.
– Нет, юноша, я только довершил начатое тобой, – усмехнулся архангел. – К сожалению, уничтожить Ад, так же, как и Темных Владык, не так‑то легко.
– Но разве я не…
– Увы, тебе удалось лишить Неназываемых физического облика. – Лицо архангела помрачнело. – Они потеряли большую часть своего могущества, но все еще живы. Однако теперь ни тебе, ни славному потомку Спасителя ничего не угрожает.
– Я? Я потомок Спасителя? Ты шутишь? – Анти недоверчиво засмеялась, но умолкла, глядя на серьезное лицо Хайриэля.
– Ничуть. Прислужники Черной Троицы и не представляли себе, кого они выбрали в жертву, собираясь возродить Великую Паучиху. Это и погубило их и разрушило тысячелетия трудов их Хозяев. Твое постоянное присутствие вблизи монахов заставило негодяев решить, что Потомок Спасителя – это или Винциус, или Умберто. О том, что им может быть девушка, никто не подумал. Зато если бы ты не была рядом, когда явились Владыки, Длань не смогла бы превратиться в копье, способное поразить этих демонов.
– А как нам вернуться назад? – как ни странно, известие о том, что она – потомок Спасителя, не повергло Анти в священный трепет.
– Зачем вам возвращаться? – удивился Хайриэль. – Вы заслужили право вознестись к Спасителю. Насколько я знаю, никого из родных на земле у вас не осталось.
– Сначала я хотела бы задать один вопрос Умберто. Скажи, в твоем ордене дается обет безбрачия?
– Да, конечно. – Юноша смутился, но решительно продолжил: – Однако я еще только послушник и всех монашеских обетов не давал.
– Но собираешься? Ведь твое паломничество можно считать завершенным?
– Не знаю… Ответь теперь ты – откуда были те яблоки, что ты везла в Обитель?
– Из сада моей хозяйки. Но я всегда мечтала о своем саде… Скажи, в твоих краях растут яблоневые сады?
– Еще какие! – улыбнулся Умберто.
И, взяв Анти за руку, он обратился к Хайриэлю:
– Благодарим тебя, пресветлый. Но мы хотим вернуться. Я прошу лишь, если это возможно – вознеси к Спасителю брата Винциуса. Без него мы ничего не смогли бы свершить.
– Вы предпочитаете тяжелый труд и страдания земного существования небесному блаженству? – поразился Хайриэль.
– Кроме земных страданий есть еще и земные радости. – Анти лукаво, как при первой встрече с Умберто, улыбнулась. – Да и род Спасителя должен быть продолжен.
– Ну что же, вижу, ваше решение твердо. Да будет так. Но тебе, юноша, вручаю я Длань. Ибо хоть и не быть послушнику Умберто монахом, – архангел неожиданно подмигнул, – вверяю тебе эту реликвию. Храни ее и оберегай от нечистых рук!
Не было ни вспышки ослепительного света, ни оглушающего грохота, ни небесной музыки. Анти и Умберто, все еще держась за руки, стояли на вершине цветущего холма. Легкий ветер шевелил ветви деревьев в недалекой роще. А за ними виднелись излучина реки и замшелые стены древнего аббатства Святого Галаты. Юноша и девушка переглянулись и, по‑прежнему не отпуская рук друг друга, медленно пошли вниз…

Мария Парфенова
Ученик чародея

Ночь. Но сквозь крошечное треугольное окошко чердака не увидеть звезд – они уже давно утонули в сизом дыму. Внизу беснуется и ревет толпа селян. Одна за другой летят на крышу горящие головни. Сизый дым уже начал просачиваться внутрь, но заклятие не дает стенам загореться, а это значит – у меня еще есть время.
Я стар и, поверьте, немало видел в этой жизни. В мою дверь стучались короли, передо мной склоняли колени покорившие тысячи земель полководцы, и властители империй сулили мне несметные богатства. Но скоро, совсем скоро моя жизнь закончится. Иссякнет сила заклятия, полыхнет дверь, ворвутся на чердак языки пламени, сгорят десятилетиями собиравшиеся фолианты, а вместе с ними – и я.
Но до этого я должен дать ему шанс уйти – ему, моему лучшему и последнему ученику.

Я нашел его здесь, в селении со смешным названием Приёмыши. Что ни год, находят у реки детишек подброшенных. Щедра земля здесь, урожай хороший дает, вот и подбрасывают – знают, не дадут здесь малышам с голоду умереть, приголубят, приютят, в семью примут.
Именно здесь, в Приёмышах, раз в год и проходит ярмарка учеников чародеев. Съезжаются сюда мальчишки со всех концов царства – одних привозят уверившиеся в талантах малыша родители, вторые приходят сами, третьи и вовсе из любопытства заглядывают. А мы выбираем. Выбираем долго и тщательно. Задаем тысячи вопросов, выслушиваем тысячи ответов и ищем, ищем, ищем. Ищем для того, чтобы, найдя нужного мальчишку, на десять лет увести его от людских глаз, спрятать в таящемся в чащобе тереме и день за днем, месяц за месяцем по капле передавать ему то, что знаешь сам.
У меня было четыре ученика. Первый служит предсказателем при дворе его царского величества, второй в горы ушел – отшельничает. Но, молва сказывает, идут к нему люди. Не зря я, выходит, старался: вышел из него лекарь – лучше некуда. А вот с третьим учеником мне не повезло. Не ошибся я в таланте его, да вот характера не угадал. Еще мальчишкой был, открылся в нем дар – язык звериный понимать. Только за все время ничему другому я его научить так и не смог. Даровитый был мальчишка, да только ленивый. И нынче – не делом занимается, а так – балует больше. У князя местного поселился – развлекает знать приезжую тем, что толмачом при их собаках да кошках служит. Мяукнет кошка – он тотчас к хозяину, докладывать. Так, мол, и так, изволила ваша животинка о вас высказаться. Балбес, одним словом.

Я помню каждую ярмарку, помню те, уходя с которых, я уводил с собой еще одного будущего ученика, и те, что даже после долгих поисков не вознаградили меня блеском тех мальчишечьих глаз, ради которых я проделывал долгий путь из самого сердца леса.
С Николкой нас свел случай.
Подходил к концу третий день ярмарки, а я, уже три года как распрощавшийся с последним учеником, не мог найти ему замены. Одаренных детишек и вправду было немало. Один ложки деревянные взглядом со стола поднимал, другой, шалун эдакий, воду во всех колодцах заморозил, а размораживать отказался – ждите, мол, пока сама растает. Третий и вовсе травы, солнцем иссушенные, оживлять умудрялся. Да только не первый день я чародейством‑то занимаюсь, мальчишек тех получше их самих знаю. Баловство всё это. И травы, и ложки, и вода замерзшая.

Он появился из ниоткуда. Так, как и должны появляться настоящие ученики – вынырнул из снующей по базарной площади толпы и настойчиво дернул меня за полу:
– Дяденька чародей! Дяденька чародей!!! Возьмите меня в ученики, а?
И замер. Смотрят, не мигая, серо‑голубые глазенки, рассыпалась по носу горсть шаловливых веснушек, топорщатся во все стороны выгоревшие на солнце волосы.
– Тебя как звать‑то?
– Николкой. – Мальчишка шмыгнул носом и вдруг, спохватившись, выпалил: – Я большой! Мне семь! Мне того… можно уже!!!

В крошечное оконце снаружи ударилось что‑то тяжелое, стекло жалобно всхлипнуло и осыпалось на дощатый пол сотней крошечных осколков. Тотчас же на чердак пополз едкий серый дым, и чуть приглушенно, словно запутавшись в этом самом дыму, с улицы донеслось потрескивание горящего деревянного сруба и голоса. Неистовые. Хрипящие. Требующие.
– Выкурим! Выкурим колдовское отродье!!!
Это Нестор. Хороший мужик, дельный. Да только позабыл, видать, как я ему прошлым летом жизнь спас, из стремнины вытащил. Теперь вот моей жизни требует.
– Сже‑е‑ечь! И колдуна, и мальчишку его!!!
А это Авдотья. А ведь я ей сынка лечил, настоями целебными отпаивал.
Влетает в разбитое оконце горящая головня, на пол падает. Мгновенно тюфяк, что у дальней стены лежит, пламенем занимается. Потушить бы, да не до того – успеть надо, обломыш коры дубовой, талисман Николкин, сжечь.

Сложнее всего оказалось отца Николкиного убедить. Никак не хотел он мальчонку мне в ученики отдавать. Ну да. Знаем‑знаем. Слышали. Семья большая. Каждая пара рук на счету. Все вы так говорите. А как посулил я мешок волшебной пшеницы, что урожая в пять раз больше обычного дает, так сразу и семья позабылась, и сын не так дорог стал.

Тонкая лесная тропинка истончилась, затерялась среди зарослей, блеснул гладью вод заросший кувшинками пруд, протянулись сквозь вершины сосен золотистые нити солнечных лучей, и за вековыми дубами показался терем. Мальчишка так и замер. Стоит, словно и не дышит вовсе, на крышу терема смотрит. Потом нос почесал и спрашивает:
– А он настоящий?
– Ты о ком? – знаю я, о ком, но проверить всё ж не мешает.
– Сокол, – тычет в крышу Николка, – золотой.
Чутье не обмануло. Мальчишка действительно оказался Учеником. Может ошибиться человек, да терем волшебный только тем сокола показывает, в ком душа чародейская живет.

Дверь с затейливой резьбой. Порог. Лениво разлегшаяся на нем клякса солнечного света. Дюжина шагов, и вот оно – главное сокровище моего терема. Колодец. Даже в самый жаркий день вода в нем холодна как лед, с потемневших бревенчатых стенок никогда не сходит иней.
Подвел я к нем Николку, рубаху снять велел. Немолод я, да и ведро тяжело – дрожит оно в руках, грозит воду заговоренную расплескать. А Николка будто знал, нахохлился как воробей. Ждёт.
Миг, и льется ручьями, стекает по тонким плечам вода колодезная, взрывается в чаще птичий гомон, меняются глаза у мальчишки – темнеет серый, стальным оборачивается. А вокруг утолщается, растет кайма золотая. Падают на землю последние капли воды, а передо мной уже стоит настоящий чародей. Маленький, пока еще неумелый, но все‑таки чародей. И глаза. Серые с золотым. По ним, по глазам этим, и узнают чародея. Пока сила колдовская в нем есть, не потускнеют, не переменятся они.

* * *

Умницей Николка оказался. За год столькому выучился, сколько многим и за пять лет не одолеть. Наступило время талисман выбирать: поселится в нем крупинка силы колдовской, и пока цел он – никто чародею страшен не будет.
Каждый талисман сам выбирает. Подскажешь – и ушла из ученика сила колдовская, только дымок тонкий, багряный к небу потянется. Потому и уходят чародеи, не мешают ученикам.
Уж кто только на разные хитрости не шел, какой только талисман себе не выбирал, все на одном сходятся. Спрятать его надо. И чем надежнее, тем лучше. Не найти врагу талисман – не отобрать силу чародейскую. Да только Никола дальше всех пошел. Месяц на чердаке сидел, книги листал, лоб хмурил. А потом взял и исчез. Шесть дней неизвестно где плутал, а потом вернулся – долго кружил у колодца, гремел ведром да на небо посматривал. А когда на лес спустились первые сумерки, проскользнул в терем и, неуверенно потоптавшись на месте, протянул мне кусочек дубовой коры.
Вот тогда я за Николку и в самом деле обрадовался. Уж что‑то, а до такого еще ни один из учеников не додумался. Не простая та кора. Коли срезать ее в полнолуние с дуба, что не меньше полутора веков ветви свои к солнцу тянет, а потом водой заговоренной трижды окатить – получится талисман лучше некуда. Ни нож его не возьмет, ни вода не размочит, ни огонь не сожжет. Вздохнул я тогда – второй раз доказал мне Николка, что выйдет из него чародей, каких во всем королевстве нет. А раз так, настала пора его людям показывать, с умениями колдовскими знакомить.
Радовался я тогда. Уважения и почета ждал. Да только не по‑моему в тот раз вышло. У всякого чародея слабина есть. Один всё, что захочешь, предскажет, а вот погоду угадать не может, как над этим ни бьется. Другой от любой болезни исцелить может, а на себе царапина неделями заживает. Третий со всяким зверем по душам поговорит, а людей‑то, бывает, и не поймет. И Николка исключением не оказался. В душах людских читал, словно в книге открытой. Ничего от него не утаить. Да только вот коли спросят его – всегда правду отвечал. А правда‑то не всякому уху приятна.
Был у нас в селении кузнец. Женился он давно – добрый десяток лет минул, а так и остались они с женой бездетными. И вот – радость какая! Понесла жена его. Ходит кузнец по деревне, словно солнце майское светится. А как увидел Николку, так от него и не отстает.
– Будет у меня сын? – спрашивает.
– Не будет, – насупился Николка, в землю смотрит.
– Дочка, стало быть?
– И дочки не будет.
Побелел кузнец, за голову схватился:
– Никак – жена дитя не выносит?
– Выносит. Да только не твое это дитя будет. А Архипа‑пахаря.

Ой и обозлился тогда кузнец на Николку. До самого леса поленом погонял, все волосья повыдергать грозился. Сбежал тогда Николка, в тереме схоронился. Да только стали люди к нему приходить – в глаза заглядывать. И полетела по селу правда – жгучая, горькая, страшная. Стал сосед на соседа волком смотреть. Кого во лжи обвиняют, кого – в конокрадстве, а кого за сплетни бьют.
А обиженные в Николку то камнем кинут, то помоями окатят, то топором замахнутся. Правда‑то она всем глаза режет. Копился гнев людской, горой рос, волной поднимался, а сегодня вот – прорвало. Стянулись люди со всего села к терему лесному, сначала мальчонку им отдать требовали, а потом вот обозлились и нас обоих со света сжить решили.

Дрожат пальцы, дрожит зажатый в них кусок коры, вылизывают дощатый пол языки пламени. Все ближе огонь подбирается, все жарче в лицо дышит. Много народу вокруг терема, не хватит сил всех их чарами колдовскими окинуть, глаза отвести. Не выбраться мне из терема. Одно хорошо – успел я Николку путем тайным, подземным на полянку, что за соснами, вывести. А на поляне той дал я ему пичужку малую, за ней идти повелел. Покажет она ему дорогу из леса, от селян гневливых уведет.

Да только не будет тебе жизни, Николка. Как ни прячься, как ни таись – найдут тебя, а в другие селения переметнешься – и там тебя всякий по глазам чародейским узнает.
Ты выбрал правильный талисман, малыш. Верный. Настоящий. Он служил бы тебе вечно. Но твой дар не принесет тебе ничего, кроме несчастий. Поэтому прости меня, старика, Николка. Прости за то, чем раньше обидеть мог, и за то, что сейчас сделаю – тоже.
Не горит кора дубовая, в воде заговоренной вымоченная. Никогда не горит. Да только одного я тебе, малыш, не рассказал. Есть у каждого чародея одно желание – последнее. И чего бы он ни пожелал – сбудется оно, как только жизнь его оборвется.

Гляжу я в чашу, водой колодезной наполненную. Бежит Николка за пичужкой, под ноги не смотрит, дороги не замечает. На берег речки выскакивает, да по знакомым валунам вброд на ту сторону перебирается. Да только скользок валун, уж прости Николка – я его таким сделал. Оскальзывается мальчишка, с головой в воду летит. Подхватывает его волна речная, вдаль влечет. Бьет Николка по воде руками, на плаву удержаться хочет. Да только течение посильнее будет.

Распахнулась внизу дверь, содрогается, стонет под грохотом шагов лестница, врываются на чердак дымный селяне с топорами да вилами. Да только поздно – шагает прямо в пламя старик‑чародей, сам горит и кора дубовая с ним. А далеко в лесу выносят воды на берег мальчишку малого, восьмилетнего. Чернеет кора в руках старика‑чародея – чернеют волосы Николкины, меняется, вытягивается веселый нос‑пуговка, гаснут, теряют золото глаза, уходит из волос отлив медовый.
Прости меня, Николка. Не вспомнишь ты ни имени своего, ни того, что когда‑то учеником чародея был, а об остальном не беспокойся – люди тебя подберут, обогреют, в семью возьмут. Не зря же я тебя к самому поселку вывел. Радуйтесь, селяне, будет вам еще один приёмыш.

Генри Лайон Олди
Скорлупарь

Победа над собой – банальность, замусоленная тысячей языков. Монета, стершаяся от долгого хождения в легендах и притчах, наставлениях и моралите. Сколько ни тверди на перекрестках о величии такой победы, она не станет для людей привлекательней. Тысячи целей, куда более внятных, заслонят бедную замарашку, оттеснят в сторону и будут правы.
«Я» – не лучшая мишень для триумфальной стрелы.
Победиться – глагол, которого не существует в нашей речи. Нет глагола, значит, нет и действия? Иногда я счастлив, догадываясь, что наша речь несовершенна; иногда радуюсь, зная, что где‑то кто‑то все‑таки, несмотря ни на что, побеждается; иногда просто молчу.
Из записей Нихона Седовласца

– Кто первым произвел вылущение глаза?
Лейб‑малефактор Серафим Нексус отличался замечательной игривостью ума. Он умел и, главное, любил задавать вопросы, превращавшие собеседников в коллекцию соляных столбов. К счастью, Андреа Мускулюс за последнее время привык к манерам неугомонного старца.
– Джордах Барташ, придворный окулист курфюрста Бонифация Удалого. Операция подробно описана в учебнике «Ophthalmodouleia, das ist Augendienst». Издание иллюстрировано гравюрами Эгидия Сандлера, раскрашенными вручную.
Про гравюры он добавил с нескрываемой гордостью. Знай, мол, наших! – все изучили, от корки до корки…
– Молодец, отрок! Кто в науках прилежен, тому порча – летний дождик. А кто же, позвольте спросить, первым произвел вылущение третьего глаза?
– Вы, сударь.
– Я? Ну да, конечно, я… Когда?
– Сорок пять лет тому назад.
– Ах, золотое времечко! И мы были юны, нас тешили струны!.. – Нексус затянул древний, давно забытый романс, но быстро понял, что сегодня он не в голосе. – Из каких источников почерпнуты сведения, отрок?
– Из устного рассказа моего куратора‑наставника, Просперо Кольрауна.
Балкончик, на котором они сидели, был тесноват. Крохотный столик, две табуретки, витая решетка с перильцами, плющ по стене – оба мага напоминали чету канареек в клетке. Внизу, на грядках с зеленью, копошилась хозяйка дома – милая старушка, одна из трех сорентийских кликуш. Ее чепец, словно бабочка‑хлопотунья, порхал над укропом и базиликом.
За вишней, с упорством, достойным лучшего применения, кувыркался и крутил сальто убогий внук хозяйки. Для циркового акробата его потуги выглядели не ахти; для любителя – вполне сносно. Большинство несчастных, кто от рождения скорбен рассудком, а скорлупари  – в особенности, отличаются завидным здоровьем. Крепкие, сильные, они рано созревают, много едят и живут долго, если кто‑то о них заботится. Вот и этот паренек телесной крепостью удался на славу. Кульбит за кульбитом – со скучным, равнодушным, механическим постоянством, надвинув на уши колпак, расшитый по краю бисером…
От его гимнастики зрителей клонило в сон.
– У твоего Просперо молоко на губах не обсохло, когда я вылущил злокачественный третий глаз Иосифу Бренну! Что он может помнить? Ничего, и даже меньше. – Лейб‑малефактор с удовольствием почесал кончик носа: старец любил хвастаться возрастом. – Небось все переврал, болтунишка!
Назвать Кольрауна, боевого мага трона, болтунишкой, мог позволить себе не каждый. Мускулюс на всякий случай огляделся. Нет, громы и молнии запаздывали.
– А тебя, отрок, в ту пору еще и на свете не было. Иосиф Бренн, эксперт Коллегиума Волхвования, тихий, добродушный, безобидный сударь… Вечный Странник, за что караешь? Живет человек, и вдруг его mal occhio, дурной глазик самого великолепного свойства – кстати, «вороний баньши», как у тебя, отрок! – скоропостижно перерождается в «прободную язву»!
– «Мановорот» по классификации Нексуса‑Кухеля, – с должным подобострастием уточнил Мускулюс, тайком делая отводящие пассы.
Старец, живи он вечно, умел предаваться воспоминаниям. «Вороний баньши, как у тебя! – скоропостижно перерождается…» Очень хотелось трижды сплюнуть через левое плечо. Но такой открытый знак недоверия лейб‑малефактор мог расценить как обиду.
Обижать начальство – себе дороже.
– Именно «мановорот»! Срабатывая, «прободная язва» сосет ману из всех доступных слоев носителя. Бренн чуть с ума не сошел, пока я готовился к операции. Держать эту заразу в узде, не позволить ей приоткрыться даже на йоту… Бедняга исхудал, начал заговариваться; думал наложить на себя руки. После операции он уехал в горы: отшельничать…
– В вашей практике еще случались «мановороты»?
– Нет. И надеюсь, что не случатся – я старенький, долго не проживу. Скоро, отрок, скоро оставлю вас, молодых, гулять на воле! Хлебнете счастьица без дедушки Серафима…
У ворот по эту сторону забора скучал кудлатый пес. Бесстыдно задрав ногу, он с наслаждением чесался и гремел цепью. По ту сторону забора, на скамейке, в унисон псу скучали два стражника. Прислонив к забору алебарды, они обсуждали достоинства Толстухи Баськи. Судя по деталям, достоинства заслуживали отдельной баллады.
Стражники тоже чесались: блоха, она всякого грызет.
– Дать бы им по башке, – мечтательно сказал Андреа Мускулюс. – Держу пари, я обошелся бы нашими табуретами. Прямо отсюда, с балкона. У меня большой опыт применения табуретов в критических ситуациях. Дивная картина: олухи валяются без чувств, ворота открыты, мы покидаем гостеприимный Сорент, гори он синим пламенем…
Лейб‑малефактор слушал этот монолог, улыбаясь. Зубы старца чудесно сохранились. Казалось, с годами их стало даже больше, чем положено человеку, пускай он – маг высшей квалификации, кавалер «Вредителя Божьей Милостью» с розами и бантами.
Пристрастие «отрока» к грубым методам нравилось Нексусу.
– Ну зачем же табуретками…
Старец взял булочку, выдрав из румяного бочка щепоть мякиша. Андреа жадно следил за его действиями. Нечасто доводится видеть лейб‑малефактора в красе, так сказать, и силе! Сплюнув в ладонь, Нексус слепил из мякиша колбаску, ничем не напоминающую традиционную «куклу». Но едва он сунул край колбаски в чашку с чаем, заваренным из свежей мяты, – стражник внизу с беспокойством заворочался.
– Жарковато, – сказал он напарнику. – В пот бросило…
– Угу…
Ветер толкнул крайнюю алебарду. Оружие качнулось, накренилось и упало, изрядно стукнув хозяина древком по шлему. Пес бросил чесаться и залаял басом: собаки первыми чуют неладное.
– Ить, зараза!
Вздохнув, старец бросил колбаску в рот и съел без видимых для стражника последствий. Он плямкал, чавкал; струйка слюны текла из уголка рта на подбородок. Для постороннего – неопрятность человека, зажившегося на свете. Для Мускулюса – ликвидация зловредной направленности манопотока.
Для стражника – большая удача.
– Нельзя, – с сожалением подвел итог Нексус, запивая колбаску чаем. – Сбежать можно, да нельзя. Герцог Сорентийский, возлюби его Нижняя Мама, только этого и ждет. Ударились в бега? – значит, виновны. Без суда и следствия. Отрок, тебе это не кажется смешным: Серафим Нексус, лейб‑малефактор Реттии, и Андреа Мускулюс, действительный член лейб‑малефициума – под домашним арестом?
– Не кажется, – ответил честный Мускулюс.
– Вот и мне не кажется… Ладно, вернемся к Высокой Науке. Как называл третий глаз Винченцо Лонхард?
– Мозговой железой.
– Еще?
– Камерой здравого смысла.
– Символ третьего глаза?
– Белый треугольник в желтом круге. По кромке круга – синее кольцо.
– И два лазурных лепестка. Окраска лепестков у «вороньего баньши»?
– Иссиня‑черная.
– У «адского вещуна»?
– Фиолетовая.
– Способ отвратить воздействие «вещуна»?
– «Коза» из двух пальцев, направленная в землю. Серьга из бирюзы. Фаллические амулеты. Размер имеет значение: отвратная сила прямо пропорциональна…
– Отлично!
Похвала не обрадовала Мускулюса. В другой раз от восторга прыгал бы, а тут лишь кивнул и опять насупил брови. Вынужденное бездействие доводило малефика до белого каления. Он сам себе напоминал злополучный белый треугольник в желтом круге – еще чуть‑чуть, и начнем глазить направо‑налево.
А ведь как безобидно все начиналось…

Совсем недавно, или Поедем‑ка, отрок, трудиться…

«В старом хитреце умер гений‑лицедей, – думал Мускулюс, поддерживая Серафима под локоток, а в другой, свободной руке неся саквояж Нексуса. Содержимое саквояжа глухо звякало в такт размышлениям. – Ножками шаркает, горлышком сипит; изо всех щелей песок сыплется! А песочек‑то, братцы, зыбучий, чмокнет – и прости‑прощай…»
К счастью, искусством тайного чтения мыслей лейб‑малефактор, при всех его талантах, не владел. Думать в присутствии начальства Андреа мог любую крамолу. Лишь бы на лице ничего не отразилось: физиогномистом Серафим слыл отменным.
Холл ратуши, где царил сумрак, встретил их благословенной прохладой. На лбу Мускулюса запоздало выступила испарина. Малефик с шумом выдохнул, чем разбудил служащего магистрата, прикорнувшего за конторкой.
– Доброго денечка, судари маги!
– И вам того же, – прогудел Андреа.
Нексус зашамкал что‑то невнятное, но доброжелательное.
– Снова к трудам праведным?
– А куда денешься? – Мускулюс пожал широченными плечами. – Служба.
– Да уж понимаем… Вечный Странник в помощь! Стряпчий вас ждет.
– Благодарствуем, сынок. – Лейб‑малефактор часто‑часто заморгал, а там и прослезился от наплыва чувств. – Ох, молодежь растет, не сглазить бы…
Ведя Серафима к лестнице в дальнем конце холла, Андреа пришел к выводу, что все малефики – лицедеи. И сам он со стороны смотрится туповатым здоровяком, лишь по нелепой случайности угодившим в члены лейб‑малефициума.
Маска приросла давно и прочно.
На втором пролете лестницы, где их никто не мог видеть, Серафим отпустил руку спутника и резво засеменил вверх по ступенькам, обогнав Мускулюса. Шума при ходьбе старец не производил. Долгое притворство утомило лейб‑малефактора. Он желал хоть на минутку выйти из образа и размять члены. Однако на верхней площадке малефика поджидал знакомый доходяга. Лишь довольная улыбка мальчишки‑проказника мало вязалась с ветхим обликом.
В скрипторий Серафим вошел, едва волоча ноги.
Два писца на миг прекратили скрипеть перьями, дабы с любопытством взглянуть на гостей. Стряпчий в засаленном камзоле встал, поклонившись магам, и с кислой миной выдал нужные документы. Кланяясь в ответ, Мускулюс искоса взглянул на след от перстня, отчетливо видимый на безымянном пальце стряпчего.
Позавчера перстень был на месте. Новенький, червонного золота, с крупным сапфиром – явно не пращурово наследство. Драгоценность не вязалась с затрапезным видом стряпчего. Драные кружева манжет, парик сбился набок… На следующий день перстень исчез, что лишь подтвердило подозрения. Стряпчий играл роль, прикидываясь скучным, погрязшим в рутине человечком скромного достатка. Все здесь играли роли: двор герцога, стряпчий, писцы… Королевским магам оставалось включиться в общий фарс и тихой сапой делать свою работу.
Малефик и лейб‑малефактор проследовали за отведенный им стол. Мускулюс разложил бумаги, извлек из саквояжа походный чернильный прибор и футляр с перьями. Знаем мы эти шуточки: подмешают в чернила настой словоблудника – потом сам не разберешь, что записывал!
Итак, на чем мы остановились?
«…настоящим Высокие Стороны подтверждают и свидетельствуют, что межевые (пограничные) земли юго‑западнее реки Севрючки исключительно переходят под руку Карла Неверинга, герцога Сорентийского, с правом прямого наследования на протяжении…»
Стоп! Что значит – «исключительно»? Почему не просто «переходят под руку»? Мускулюс пожалел, что он – не юрист. Впрочем, королевские юристы договор сверху донизу перепахали. Настала очередь членов малефициума. Андреа принюхался и гулко, с удовлетворением, чихнул. Скрытой порчей от заковыристого оборотца не пахло. Но некий крючкотворский выверт, щекочущий ноздри, наличествовал.
– Прошу прощения, сударь, что отвлекаю вас от работы. Мне необходима консультация специалиста.
– Я к вашим услугам, мастер.
От Мускулюса не укрылось, что стряпчий подобрался, от его напускной скуки не осталось и следа. Все‑таки сорентиец был никудышным актером. Раз волнуется, значит, в договоре есть каверза! Надо копать. Землю носом рыть, но найти подвох!
За тем их сюда и прислал Эдвард II.
– Вот этот параграф. Что означает слово «исключительно»? Почему бы не написать просто…
Лисья морда стряпчего просияла.
– Это же уточнение в вашу пользу, мастер! В пользу просвещенной, судьбой хранимой Реттии, которую вы имеете честь представлять в благословенном Соренте!
– В нашу пользу?
Андреа понял, что угодил пальцем в небо.
– Контекст! Зрите в корень, уважаемый! – В голосе крючка звучало торжество. – Вот, извольте: «…земли западнее реки Севрючки исключительно…» Собразили?
– Нет.
– Ну это же проще пареной репы! «Исключительно» – значит, исключая реку Севрючку! То есть река остается во владении Реттийской короны. Вот если бы здесь стояло слово «включительно» – тогда другое дело…
– А‑а‑а! Так, может, написать: «исключая реку»? Или «за исключением реки»?
– Тут вы в корне не правы, сударь! – с лукавой улыбкой погрозил ему пальцем стряпчий. – Согласно «Уложению о правилах и нормах межгосударственного законотворчества», том второй, статья семьдесят шестая, параграф пятый…
Он кинулся к полке с книгами и безошибочно выхватил пухлый фолиант, подняв целое облако пыли.
– …исключение или включение в перечень территориальных объектов, основных, дополнительных и обособленных, с указанием майоратных характеристик…
– Верю, верю! – в отчаянии замахал руками Мускулюс. – Не смею более отрывать вас от работы. Консультация была исчерпывающей. Большое спасибо!
– Не стоит благодарности. Если что – обращайтесь. Я с удовольствием разрешу ваши сомнения.
Все это время Серафим Нексус тихо дремал, опустив голову на грудь.
Следующий час Мускулюс честно трудился. Не вникая в суть зубодробительных формулировок, он, на осьмушку приоткрыв «вороний баньши», погрузился в изучение вторичных скриптуалий. Однако тревожного зуда не ощутил. Медлили вспыхнуть синими огоньками «ловчие» слова; паутина скрытой порчи отказывалась проявляться. Договор был чист, как отшельник‑трепангулярий после омовения в источнике Непорочных Исчадий.
Но отчего нервничает стряпчий?!
В душевном раздрае Андреа тщательно исследовал фактуру бумаги и состав чернил. Бумага как бумага: хлопковая, отличного качества. Эманации чар отсутствуют. И чернила хороши: из стеблей ликоподия с добавлением отвара «дубовых орешков». Тем не менее сердце грызли опасения. Договор вызывал едва уловимые возмущения на границе аурального восприятия, как соринка в третьем глазе.
Мнительность разыгралась?
Малефик покосился на своего непосредственного начальника, не забыв предварительно закрыть «вороний баньши». Серафим пребывал в глубокой задумчивости, то есть спал. Во сне он еле слышно кряхтел и булькал. Значит, не почудилось. Лейб‑малефактор зря булькать не станет. Андреа скорее поверил бы, что Квадрат Опоры на деле является пятимерным додекаэдром (как утверждал Люциус Искушенный), чем в случайность начальственного кряхтенья.
– Ы‑ыв‑ва‑а‑а!
За окном гнусаво взвыл охотничий рожок. Следом надвинулся и вырос дробный перестук копыт. Серафим благосклонно пожевал губами: мол, не возражаю. Прерви, отрок, штудии, взгляни, что там.
Сквозь цветные витражи видно было плохо. Охра и кармин, аквамарин и бирюза – калейдоскоп превращал реальность в потешную сказку. Хмыкнув, Андреа сдвинул зрение в монохромную область – и ощутил, как на его макушку взбирается юркий паучок. За эфирахнидом тянулась астральная паутинка: лейб‑малефактор тоже желал все видеть.
Не вставая с места.
Кавалькада всадников в охотничьих костюмах выезжала на площадь перед ратушей. Егеря, доезжачие, ловчие… Ага, вот и его высочество собственной персоной. Герцог Карл Строгий, государь Сорента – как и его досточтимые предки, головная боль Реттийской короны.
Говорят, сто лет назад, передавая Сорент в лен своему младшему сыну, король Ричард Безопасный страдал жесточайшей мигренью. Массируя виски, он даровал принцу лен в форме апанажа – в случае прекращения свежеиспеченной герцогской династии Сорент возвращался короне. Такая форма дарения юридически оставляла территорию в рамках королевского дома Реттии.
Ричард не знал, что завещает мигрень наследникам.
Сорентийская династия Неверингов прекращаться и не думала. Напротив, она крепла и расцветала. В качестве средства приращения земель герцоги избрали не военную мощь, а матримониальную политику. Копя приданое, как скряга копит монеты в сундуках, они прибирали к рукам графство за графством. Более прочих отличился Иоанн Вдовец: он вступал в брак четырежды, и все разы брал за себя особ королевской крови.
Сестер и дочерей Неверинги также выдавали замуж с немалой пользой, включая окрестные майораты в свою сферу влияния.
После смерти Иоанна – последний дожил до глубокой старости, хороня жену за женой – его сын, Карл Строгий, прозрачно намекнул сюзерену: время брачных договоров прошло. Хватит, вдосталь нарожали. Настало время оружия и твердой политики. Это, конечно, если Реттия станет идти наперекор благоразумию.
Предметом очередного конфликта стали «земли юго‑западнее реки Севрючки исключительно…». Не желая воевать, король Эдвард II согласился подписать договор о передаче спорных земель Соренту. Сложился правовой казус: король, как сеньор, отдавал земли вассалу, то есть «де‑юре» самому себе. Но договор освобождал герцога Карла от ленной службы, хотя формально он оставался вассалом Реттии.
Таким извилистым путем герцогская корона грозила однажды превратиться в королевскую.
Юристы обеих сторон постарались на славу. Настала очередь малефиков: случалось, в договора закладывали тайную порчу, которая со временем приводила к трагическим последствиям. Для исследования бумаг в Сорент и отправили двух магов: Серафима Нексуса и Андреа Мускулюса.
За ними с визитом доброй воли должен был приехать король Эдвард.
– …после смерти любимого шута, – стряпчий вздохнул. Задумавшись, Мускулюс и не заметил, как тот встал рядом, наблюдая за процессией, – у его высочества осталась одна отрада: ловля зверя. Лишь Фалеро мог ненадолго смягчить суровый нрав государя…
Пожалуй, сейчас стряпчий не играл роль. Он и впрямь был опечален. Дурное настроение герцога не замедлило сказаться на его подданных.
– И давно это случилось? – Малефик из вежливости поддержал разговор.
– Шесть месяцев назад.
– Старость? Яд? Несчастный случай?
– Бедняга сломал шею, кувыркнувшись с балкона.
– Неужто его высочество не сумел найти себе нового шута?
– Увы. Граф д’Ориоль, младший сын герцога, вроде бы готовит преемника Фалеро, но… Нашему государю трудно угодить. «Шут и собака, – говорит он, – должны смотреть в глаза хозяину». А выдержать взгляд его высочества, особенно когда он не в духе или разгневан…
Кавалькада мало‑помалу скрывалась в боковой улице. За спиной пышно одетого всадника – судя по гербу на плаще, упомянутого графа д’Ориоль – Мускулюс углядел второго седока. И с удивлением узнал в нем скорлупаря Реми Бубчика – внука хозяйки дома, где остановились маги‑реттийцы.
Уж не его ли прочат в шуты суровому герцогу?
Да, не позавидуешь парню…

– Реми! Реми, кому говорю! Принеси господам магам свежих ватрушек!
Внук не слышал, или делал вид, что не слышит призыва бабушки. Сейчас он репетировал прыжок с ног на руки и обратно. Судя по его виду, скорлупарь выполнял сложную, ответственную и довольно нудную работу. Колпак он натянул даже не на уши – на глаза, на всю голову целиком, до подбородка, чтоб не свалился. Вместо головы образовалась цветастая харя с бисерной оторочкой.
Абсолютно не смешная харя.
«Курбет, – припомнил Мускулюс название трюка. – Вечный Странник, как же тоскливо у него это выходит! Смотришь, и хоть вешайся… Ты же ничего не видишь, дурачок! Сейчас в вишню лбом треснешься…»
И впрямь убогий акробат все ближе подходил к вишне. Еще пара‑тройка курбетов вслепую, и придется звать лекаря. Ставить примочки, делать холодные компрессы…
– Реми! Тебе что сказано!
Несчастный прекратил скакать за миг до трагедии. С минуту он стоял на месте, размышляя или просто восстанавливая дыхание, после чего отправился в дом. Сдвинуть колпак на место он и не подумал. Так и шел, не глядя, но и не спотыкаясь. Чувствовалось, что в родном саду – наверняка и в доме тоже – он ориентируется без помех, не нуждаясь в зрении.
«Бедолага, – вздохнул малефик. – Граф д’Ориоль – большой оригинал. Надо иметь своеобразное чувство юмора, чтобы рекомендовать тебя папаше в качестве нового шута. А если папашу зовут Карлом Строгим…»
– Симптомы расстройства третьего глаза? – продолжил экзамен Нексус.
– Припадки, забывчивость, зубная боль.
– Еще?
– Озноб.
– Ауральный показатель озноба?
– Серые облака в районе переносицы.
– Ватрушечки! Ватрушечки!
Овал Небес! Андреа Мускулюс чуть не подпрыгнул от неожиданности. Проклятый скорлупарь объявился в дверях балкона, как бес из табакерки. В руках парень держал поднос со сдобой.
– Ва‑а‑атру‑у‑у‑ушечки‑и!
– Ты чего орешь? – напустился на дурака малефик. – С тобой заикой сделаешься… Ну, ватрушки. Спасибо за заботу. И вам спасибо, хозяйка! – крикнул он бабушке идиота, чтобы сгладить неловкость. – Замечательные ватрушки!
– Ва‑атру‑у… – шепнул скорлупарь. – Ва‑а‑а…
– Колпак‑то сними, – тоном ниже посоветовал малефик. – Расшибешься…
Парень отрицательно замотал головой, чуть не выронив поднос на колени лейб‑малефактору. Ватрушки опасно запрыгали, напоминая жаб после дождя.
– Сними, сними, – настаивал Мускулюс. – Нельзя так ходить, неправильно. Надо перед собой смотреть, людей видеть, деревья, дома… Тогда все будет в порядке.
– Сними колпак, Реми! – велела снизу бабушка. – Сударь верно говорит. Вы не обижайтесь на него, сударь, глупый он у меня…
Одной рукой Реми попробовал стянуть колпак, не выпуская подноса. Мускулюс еле успел отобрать «товар» у бедняги: на сей раз ватрушки непременно рассыпались бы. Пахла сдоба одуряюще. Поджаристое тесто, творог с изюмом, чуточку корицы…
– Колпак, – сообщил Реми. – Ватрушечки.
Казалось, в шею парня вставили шарнир‑невидимку. Он без остановки переводил взгляд с места на место. Глаза словно обжигались, задерживаясь где‑то дольше, чем на краткий миг. Движение не прекращалось ни на секунду. Вот Реми глянул на столик, на перильца, на небо, на крону яблони; взгляд шарил, нащупывая и сразу отпуская – плечо Андреа, затылок Нексуса, изюминка, чашка, мотылек в вензелях решетки…
Это раздражало.
Хотелось ухватить парня за грудки, встряхнуть, силой заставить сосредоточиться. Так, как Реми, ведут себя люди, виновные в преступлении и, главное, страдающие от чувства вины. Но самый пристрастный следователь не вынес бы Реми Бубчику приговор. Его заранее, до рождения, приговорила судьба. Парень целиком жил в своем, внутреннем мире, лишь изредка выбираясь в мир внешний. Цыпленок в яйце, он проклевывал скорлупу, высовывал наружу головку – и в испуге прятался опять, ограждаясь от злой свободы новыми слоями скорлупы.
По этой причине подобных ему звали скорлупарями.
– Ладно, иди, – не выдержал Мускулюс. – Кувыркайся.
– Кувырк‑кувырк, – согласился Реми.
Он с видимым облегчением удалился. Минута, другая, и Реми объявился около вишни, продолжив акробатические упражнения. Теперь он подпрыгивал, уцепившись за мощную ветку, задирал ноги вверх – и соскакивал, прогнувшись.
От зрелища хотелось плакать.
– Забавное создание, – тихо бросил старец. Лицо лейб‑малефактора, обращенное к ватрушкам, выражало живейший интерес. – Итак, продолжим. Влияние «мозгового песка» на общее дурноглазие?
Отвечая, Мускулюс втайне гордился собой. Вынужденное заточение дало ему возможность блеснуть перед начальством своими познаниями. Реттийский Универмаг собирался учредить кафедру практического сглаза, и малефику предложили возглавить одну из лабораторий. Параллельно готовился учебник по теме; здесь также мужи Высокой Науки никак не желали обойтись без Андреа Мускулюса.
Опасаясь ударить в грязь лицом, малефик поднатаскался в теории. С практикой у него проблем не было. Ах, если бы не вынужденный отъезд в Сорент!
– У мужчин – плохо сдерживаемый тремор пальцев. У женщин – нарушения лунных циклов.
– У евнухов?
– Евнухи дурным глазом не обладают…

Совсем недавно, или В казематы, значит?

Надвигающуюся беду Мускулюс, как и положено магу высшей квалификации, да еще и малефику – а главное, человеку, женатому на члене Совета Высших Некромантов Чуриха! – ощутил загодя. Судя по тому, что Нексус перестал кряхтеть и булькать во сне, старец учуял неладное куда раньше своего молодого помощника.
Чувствительные зады чародеев криком кричали: приближается дурной вестник. Значит, беда уже стряслась. Не с ними, хвала Вечному Страннику! – но и реттийцев чужое несчастье, вне сомнений, зацепит рикошетом. Когда суматошный стук копыт стих у входа в ратушу, Серафим властно приоткрыл левый глаз:
«Действуй, отрок!»
Чтобы отследить гонца, Мускулюсу не требовались ни инвокации, ни чаротворные пассы. Просто делаешь умное лицо, отращиваешь «слепые вибриссы» и ловишь флуктуации фона, которые создает живое существо.
Раз плюнуть, два – растереть.
Живых существ в здании хватало. Но лишь одно из них бежало, спотыкаясь, по лестнице на второй этаж. От гонца за лигу несло уксусной вонью тревоги. Заарканив торопыгу эфирной стрункой, малефик перешел ко второму этапу.
«Сплетница» числилась третьей в списке базовых заклинаний удаленного доступа. Любимая забава деревенских колдунишек и бродячих волхвов‑попрошаек. Однако она требовала определенного набора внешних действий, а Мускулюс не желал привлекать к себе внимание соглядатаев герцога.
– Прошу великодушно простить меня, сударь…
Он наклонился к Серафиму и, делая вид, что говорит с ним, начал, понизив голос, читать заклинание. В то же время Андреа тайком производил под столом необходимые спиральные пассы «с подвывертом». Перья обоих писцов разом перестали скрипеть. Рука стряпчего застыла в воздухе, так и не перевернув до конца страницу пухлого гроссбуха.
Троица целиком обратилась в слух.
Малефик искренне надеялся, что до соглядатаев доносится лишь невнятное «бу‑бу‑бу». Стол же надежно скрывал движения рук. Когда он закончил, финальным пассом увеличив раструб «сплетницы» до максимума, Серафим не замедлил включиться в игру.
– Ты утомил меня, отрок! Я уже не в том возрасте, чтобы разбирать твой шепот, – строго отчитал он помощника. – И вообще, шептаться в присутствии других людей – верх неприличия! Что подумают об исконном вежестве реттийцев?!
Скрипучий дискант старца звучал грознее труб небесных.
– Извините, сударь! – на весь скрипторий прогудел Мускулюс. – Я лишь хотел, чтобы вы проверили мой анализ вариантов воздействия глобальной футур‑проекции изучаемого нами договора на векторное пространство вероятностей в ближайшие сто сорок восемь лет. Мне показалось, что здесь имеет место зыбкий древовидный мнимец…
Провести анализ, о котором он сейчас с уверенностью разглагольствовал, лучшие маги обитаемого мира могли только мечтать. Высокая Наука делала первые робкие шаги в этом направлении. Предел – условный расчет судьбы человека на сорок восемь часов вперед. Далее шла область туманных полуэмпирических прорицаний. Перспективы же межгосударственных отношений пока что лучше угадывали завсегдатаи пивных, нежели казенные ясновидцы.
– Ладно, проверю…
Нексус пожевал губами и погрузился в деловитый транс. «Сплетница» была готова к употреблению, и Серафим желал слышать, о чем поведает гонец бургомистру.
– …несчастье. Старший сын государя, сиятельный граф д’Аранье…
– Что с ним?!
– Погиб на охоте.
– Овал Небес! Помоги нам Вечный Странник! То есть я хотел сказать, что всем сердцем скорблю об утрате, постигшей его высочество… Как это случилось?
– Вроде бы несчастный случай…
Слова гонца прозвучали глухо и зловеще. Мускулюс невольно поежился. Если это – удачное покушение, и виновника найдут… Уж лучше живьем сверзиться в чертоги Нижней Мамы, чем очутиться в застенках Карла Строгого, лишившегося наследника!
– Вроде бы? Что вы хотите сказать?!
– Я – гонец. Я не говорю, а передаю и докладываю. Я сам видел, как граф д’Аранье, преследуя лань, упал с коня в овраг и сломал себе шею. Но есть ряд обстоятельств, которые наводят на подозрения. Государь распорядился о следующем…
– Слушаю вас.
– В герцогстве объявляется трехдневный траур. Но не сразу, а после завершения визита в Сорент его величества Эдварда II, короля Реттии…
Андреа ощутил едва заметную вибрацию эфирной струнки. Опытный старец на ходу трансформировал «сплетницу». Для внедрения клеща‑мнемоника без прямого контакта с объектом требовались точность ювелира и наглость сборщика податей.
– …На время траура отменить любые празднества, включая свадьбы и чествования…
Перед глазами мелькнула яркая картина. Неправдоподобно сочные краски ослепляли. Трепещет алое перо на шапке егеря; пробившись сквозь листву, льется золото солнца. Мелькают фигуры всадников; пестрые вспышки оленей уносятся вдаль…
События последних часов переполняли память гонца. Они рвались наружу – именно поэтому клещ‑мнемоник Нексуса так легко всасывал их. Не пребывай вестник в сильнейшем волнении, пройди со времени охоты хотя бы сутки – усилия лейб‑малефактора пропали бы втуне.
– …приспустить флаги…
Мускулюс откорректировал темп восприятия. Изображение перестало скакать, как фигляр на канате. Слуги оттаскивали в сторону двух убитых оленей, пятная кровью зелень травы на поляне. Герцог, указывая рукой в глубь леса, отдавал распоряжения егерям. Кто‑то раз за разом, захлебываясь от восторга, громко восклицал:
«Вы видели?! Нет, вы видели?!»
Поле зрения перекрыл сдвоенный силуэт всадника. На фоне солнца он выглядел черным контуром: подробностей не разглядишь. Такие «профили» вырезают из бумаги нищие живописцы за медный грош. Тем не менее Андреа уверился: на коне восседает младший сын герцога, граф д’Ориоль, с убогим скорлупарем Реми за спиной.
– Зачем ты взял этого юрода, брат?
Малефик внутренне подобрался. Он догадался, кому принадлежит насмешливый вопрос. Сиятельный граф д’Аранье – в воспоминаниях гонца старший сын герцога был еще жив.
– Для удовольствия, брат. Привал устроим, он нас развеселит.
– Развеселит? Не смеши моего жеребца! Вот Фалеро, тот умел веселить, да. А твой юрод разве что кувыркаться горазд и башкой мотать… Помнишь, как отец любит? «Шут и собака должны смотреть в глаза хозяину…» Эй ты, болван! Смотри мне в глаза! Что морду воротишь, бестолочь? Я сказал – в глаза!..
Звук охотничьего рожка прервал глумливую тираду. Кусты и деревья метнулись навстречу – охотники устремились в лес за новой добычей. Картинка мигнула и пропала. Малефик рухнул в темноту – в колодец, доверху наполненный чернилами. Когда он вынырнул, отчаянно моргая и отплевываясь, все вокруг двигалось медленней сонной мухи.
Близилась трагедия.
Поле обзора смещалось вправо: вестник поворачивал голову. Лесная прогалина; замерли, словно в предчувствии грозы, могучие грабы и кусты дружинника, усыпанные спелыми ягодами. В поле зрения выдвигается несущийся галопом всадник. Лицо пышет румянцем, глаза горят азартом. Полы длинной, расшитой золотом охотничьей куртки полощутся по ветру; из‑под копыт коня взлетают клочья дерна…
Жизнь старшего сына Карла Строгого заканчивалась.
Андреа отчетливо видел, как конь споткнулся на краю оврага. Рука‑невидимка, ухватив за шиворот, выдернула графа д’Аранье из седла – и швырнула вперед, через голову коня, закручивая тело в воздухе гибельным кульбитом. Овраг, чавкнув, поглотил жертву. Хруст веток, хруст ломающихся позвонков…
– …прекрасный наездник, – эхом донеслось из апартаментов бургомистра. – И жеребец вышколен лучше некуда. Государь наш сразу сказал: нечисто дело. И маг двора, мастер Лоренцо, мрачнее тучи.
– Неужто сглазили?! – ахнул бургомистр.
– Дознание покажет. А пока что государь велел задержать до выяснения двух приезжих магов‑вредителей. Сглаз по их части.
– Как это – задержать? Они ж в посольском ранге! А ну как заартачатся? Где я на двух столичных чародеев управу найду? Они ж мне весь город испортят!..
– Это уже ваше дело, милейший, как их задерживать. Мне вас учить надо? В случае конфликта просите помощи у его высочества. У Неверингов тоже свои маги имеются. Справятся…
– В казематы их, значит?
– Ну зачем же горячиться? Его высочество распорядился…
О чем распорядился Карл Строгий, малефик не узнал: «сплетница» без всякого предупреждения расточилась вместе с эфирной стрункой. Связь оборвалась. Мигом позже Андреа ощутил чужой «сквозняк». Некий мэтр Высокой Науки – должно быть, упомянутый вестником Лоренцо – издали прощупывал ратушу на предмет магической активности.
Серафим Нексус, как всегда, почуял чужое присутствие раньше и поспешил ликвидировать следы незаконного наушничества.
Перед внутренним взглядом малефика прошли десятки вариантов дальнейшего развития событий. Вот они с Серафимом под покровом морочащей кисеи покидают ратушу, находят место с нужным балансом природной маны, открывают портал… Нет, их перехватывают по дороге – развеянная герцогским магом кисея рвется в клочья, Андреа прикрывает старца «щитом Сусуна», поглощая удары Лоренцо… Нет, они под личинами оставляют Сорент… Нет, их все‑таки берут в плен: затхлая тьма подземелья, дыба, раскаленный крюк входит под ребра:
«Сознаешься ли?..»
Очнулся Мускулюс от топота сапог по ступеням. Топот сопровождал глухой лязг, словно по лестнице поднимался отряд железных големонстров.
– Что это?
– А это нас арестовывать идут, – благодушно сообщил лейб‑малефактор.

– Думаю, это провокация.
– Завтра в Сорент приедет король…
Обе реплики прозвучали невпопад. Только что речь шла о методиках коррекции сглаза, и вдруг – нате вам! Маги уставились друг на друга с невеселыми ухмылками. Первым вернул самообладание Нексус. И продолжил разговор так, словно не он старался помалкивать о трагических событиях, всколыхнувших Сорент.
– Мы, отрок, можем уйти отсюда в любое время. Горние бездны! Я могу прямо сейчас прыгнуть в чашку с чаем и распрощаться со здешним гостеприимством. Зря, что ли, дедушка Серафим всегда пьет из своей посуды? Но стражники – фикция. Уверен, за нашим двором следят куда более внимательные судари. Мешать побегу они не станут. Но уж записать вороньим пером на ореховых дощечках: всплеск расхода маны, характеристики, вектор ухода…
Старец взял последнюю ватрушку, подбросил в воздух и на лету – насквозь! – проткнул пальцем творожную сердцевинку. Жест вышел угрожающим. Мускулюс не знал, в чей адрес направлена угроза. Внимательным сударям с ореховыми дощечками? Орех не терпит лжи, такие записи принимаются в суде, когда обвиняемый – мэтр Высокой Науки…
Еще он не знал: блефует лейб‑малефактор или говорит правду? Сам Андреа не рискнул бы покинуть Сорент, нырнув в «прикормленную» чашку с чаем. Уйти другим путем, менее замысловатым – это пожалуйста. Путей на наш век хватит. А чашка… Надо учиться, взял он на заметку. Ставить цели и достигать их. Надо стремиться к идеалу.
Вон он, идеал, творог с пальца облизывает.
– Мы покорны герцогу, – подвел Мускулюс итог. – Мы едим свежую выпечку и ждем короля. Носу за забор не кажем. Нашей вины в гибели графа д’Аранье нет. Мы готовы ответить перед любым судом. Но что, если суда не будет? Что, если герцог, не доверяя судьям, поступит сообразно своему девизу: «Награда не уступает подвигу!»? Вспомните: Иоанн Вдовец восемь дней держал в заточении Эдварда I, учредив Лигу Общественного Блага!
Нексус кивнул. Скандал с нелепой Лигой Общественного Блага и пленением Эдварда I случился при жизни знаменитого вредителя. Иоанн Вдовец, гордясь третьим, самым удачным браком, на треть увеличившим земли и армию Сорента, не постеснялся заявить публично:
«Я выражаю Реттийской короне протест против дурного правления и отсутствия справедливости. Если государь не желает исправить положение доброй волей, его следует принудить к этому силой!»
Слизав творог с пальца, лейб‑малефактор выковырял из теста остатки лакомства. «Пустую» ватрушку он бросил Мускулюсу: угощайся, мол! Андреа с удовольствием откусил кусочек. Творога он терпеть не мог. А сдобу – пожалуйста. Мы талию не бережем, у нас сила не в талиях…
– Все допустимо, отрок. Все, кроме бесплатного сыра. С одной стороны, короля наверняка сопровождает малыш Просперо, твой болтливый наставник. На месте герцога я не стал бы рисковать городом. Отстраиваться придется капитально. С другой же стороны…
– Кудлач! Фу‑у!.. фу‑у‑у…
Андреа глянул вниз. Хозяйка покинула грядки, скрывшись в доме за какой‑то надобностью. Ее внук, убогий акробат Реми, кормил цепного пса. При виде миски, доверху полной каши с прожилками мяса, пес пришел в радостное неистовство. Он запрыгал вокруг парня, норовя лизнуть в лицо.
– Фу, Кудлач! Иди вон!.. Вон иди…
Пес встал на задние лапы, упершись передними в грудь Реми. Влажный язык работал без устали. Сверкнули устрашающие клыки. Размерами и весом псина не уступала теленку. Будущий шут герцога Карла попятился, стараясь оттолкнуть собаку. Башмак поехал на мокрой траве, парень не удержался на ногах, с размаху сел, потом упал на спину.
Кудлач в восторге навалился на хозяина, притворно рыча.
– Уйди… уйди… уйди‑и‑и!
Голос скорлупаря сорвался на визг: страшный, запредельный, еле слышимый человеческим ухом. Казалось, визжат глубоко под землей – ворочаясь в тесной домовине, царапая ногтями доски гроба. Ни капельки не испугавшись, собака продолжила игру. Звон цепи вторил визгу, заглушая его. Реми вцепился в мохнатую шею Кудлача, изо всех сил стараясь отвернуть морду пса в сторону. Ничего не получалось.
Тогда он постарался отвернуться сам.
Тщетно: шарнир в шее, который заставлял парня без перерыва вертеть головой, заело. Кто‑то вместо смазки насыпал в шарнир песка. Затылок Реми с силой вжало в землю, рядом с миской: так бывает во время падучей. Взгляд уперся в морду Кудлача, бессилен изменить направление.
«Шут и собака должны смотреть в глаза хозяину…»
Прошла секунда.
«…шут и собака должны смотреть в глаза…»
Другая.
О да, они смотрели друг на друга: скорлупарь Реми Бубчик и пес Кудлач. Чудилось, между ними протянулась нить из стали, раздвоенная на концах, острыми жалами проникнув в зрачки, ослепив, связав обоих в единое целое. Нить накалялась, разгораясь кроваво‑вишневым, темно‑красным, алым, желтым, пронзительно‑белым, убийственным светом…
Она была готова расплавиться, эта нить.
– Засовы и запоры! Отрок, запоры и засовы!
Кричал Серафим Нексус. Вид старца был жуток: волосы дыбом, верхняя губа вздернулась, обнажая зубы. Позднее Мускулюс сообразит, что лейб‑малефактор вовсе не кричал – он свистел, плевался надтреснутым, как битый горшок, шепотом. Стражники на скамейке даже не услышали, что там сипит на балконе вредный старикашка, даже головы в его сторону не повернули.
Зато на Андреа приказ старца подействовал лучше ушата ледяной воды.
Кто другой не понял бы, что велит Нексус – волшебник в седой короне. Засовы‑запоры, замки‑щеколды; чушь собачья. Но скептики долго не живут, а главное, их не берут в состав лейб‑малефициума Реттии. Да и тугодумом Мускулюс был лишь с виду. Приказ начальства еще висел в воздухе, а малефик уже перекрывал внутрение шлюзы, регулирующие доступ к запасам накопленной маны.
Закручивался винт за винтом. Захлопывалась дверь за дверью. Сейчас Андреа не сумел бы и перышко развоплотить. Простейшее заклятие сделалось запретно: так безногому калеке не кинуться вослед почтарю‑скороходу. Но и руки‑невидимки, призрачные хваталки, которые минуту спустя зашарили вокруг, пригоршнями собирая запасы свободной маны, наткнулись на бастионы, воздвигнутые в сердце чародея, – и отпрянули, не взяв добычи.
Меж бровей Реми распахнулся третий глаз. Еще миг назад его не было. Не могло, не имело права быть! – к сожалению, речь больше не шла о правах и возможностях. Два аспидно‑черных лепестка. Искрящийся снежно‑белый зрачок в сине‑стальном круге. Кромка – лазурь. В зрачке крутился буран, увлекая в себя неосторожных.
«Прободная язва», она же «мановорот», самого губительного свойства.
Пес всхрапнул, попытался завыть и не сумел. Руки Реми держали Кудлача мертвой хваткой, не давая отпрянуть. Впрочем, даже отпусти скорлупарь несчастную собаку, Кудлач все равно не двинулся бы с места. Животное тихонько храпело, забыв про еду, игры, страх смерти – зачарованный, Кудлач был беспомощней щенка.
Слюна текла на лицо парня, шипя и испаряясь. Кипела вьюга, заключенная в колодце из слабой плоти. Мана высасывалась отовсюду, по крошке, по капельке – из деревьев, из травы, из собаки, из стражников за забором; из всего живого, где она хранится изначально.
Лишь два мага остались вне «мановорота».
Да еще Вышние Эмпиреи, куда не достать.
Все закончилось быстрее, чем началось. Андреа судорожно втянул воздух, будто пловец, поднявшийся с глубины. Привстал, наклонившись над перилами, старый лейб‑малефактор. Реми Бубчик отпустил собаку – пес отполз к миске, по‑щенячьи тявкнул и начал как ни в чем не бывало обедать кашей. Стражники расхохотались: видимо, кто‑то из них отмочил удачную шутку.
– Ватрушечки‑и…
Парень с трудом поднялся на ноги. Третий глаз на его лбу исчез. Захлопнулся, сгинул, зарос. Сейчас «прободную язву» не обнаружил бы и самый искусный маг – «мановорот» странным образом никак не проявлял себя в закрытом состоянии. Шут‑скорлупарь ухватился за виски. Руками он поворачивал собственную голову, насильно заставляя двигаться: туда‑сюда, влево‑вправо, вверх‑вниз…
Он напоминал дантиста, расшатывающего гнилой зуб перед финальным рывком.
Когда Реми убрал руки, голова продолжила движение. Взгляд скорлупаря, как раньше, не сосредоточивался на чем‑либо дольше краткого мига. Все возвращалось в привычную колею. Правда, вместо того, чтобы начать кувыркаться, парень удрал в дом, но в остальном…
– Тебе повезло, отрок, – тихо сказал Серафим Нексус, бледный, как свежеподнятый из могилы дрейгур. – Два раза повезло. Во‑первых, сегодня ты увидел, как я растерялся.
– А во‑вторых?
Горло плохо слушалось Мускулюса. Вопрос прозвучал хрипло, словно ворон каркнул на ветке.
– Ты увидел, как я испугался.
– Судари маги…
Под балконом стояла хозяйка дома. Задрав голову, украшенную чепцом, она смотрела на реттийцев. Лицо женщины белизной могло посоперничать с лицом лейб‑малефактора.
– Господа мои…
Замолчав, она опустилась на колени.
– Не бойтесь, милочка, – сказал Нексус. – Мы не звери. Поднимайтесь к нам. Места на всех хватит. Потолкуем по душам…

Давно, или Внук слепого циклопа и сорентийской кликуши

Кликуши в Соренте жили испокон веку – три либо пять, смотря сколько девок в трех семьях народится. Почему так, одному Вечному Страннику ведомо, а бабам носить да рожать.
Три семьи – это Ганзельки, Локсмары и Бубчики.
Честные сорентийцы их сторонились. С дружбой не лезли, при встрече спешили перейти на другую сторону улицы. Бить не били, не говоря уж о том, чтобы подпустить «красного петуха». Себе дороже. Петух кукарекнет, да тебя же в задницу и клюнет.
Казалось бы, ходить парням из каверзных семейств в бобылях до седых волос, а кликушам‑юницам – в девках, пока на погост не снесут. Ан нет! Всяк в Соренте знал: если ты с этими  породнился, ждет тебя, брат, жизнь долгая и в чем‑то даже счастливая. Свадьбы игрались исправно, девочки в достаточном количестве являлись на свет. Выходя замуж, кликуши фамилий не меняли. Оставались Ганзельками, Локсмарами и Бубчиками, продолжая род по женской линии. Мужья кряхтели и смирялись.
Иначе – скатертью дорога. Никто на аркане свататься не тащил…
Не одну беду кличут. Удача тоже зов любит. Шли земляки, в ножки кланялись, подарки несли. Знали: денег здесь не берут. Тащи меда горшок, отрез на платье. Затем просьбу изложи, палец из ноздри вынь и жди со смирением. Примут твой дар – считай, дело в шляпе. Не возьмут подношеньица – значит, не судьба.
Об удаче купленной народ помалкивал. Зато сапожник в канаву сверзился, или яблок неурожай – ясное дело, кто накликал! Они, злоязыкие! Ганзелька‑змеючка, Локсмариха‑гадючка и Бубчик‑зараза. Сколько ни талдычь соседям, что неурожай – от гнилой плодожорки, а сапожник Янцель с пьяных глаз из канавы не вылезает – без толку. Кто поверит?
Тем паче что не все – брехня, есть и правда.
– На тень чужую не плевать, – учила старуха‑кликуша соплячку‑наследницу, – щепку ясеневую соседке под порог не бросать, пыль дорожную по ветру не пускать – выше твоих сил. Лучше уж нарочно Золтане‑молочнице прыщи на лицо напусти. Прыщи Золтане травник сведет, зато тебя месяц распирать  не будет.
Не в природной вредности дело. Рвался талант наружу, как молоко из казанка, забытого на огне. Кого‑нибудь, да ошпарит. К счастью, по мелочи – коза от хозяев сбежит, волкам на обед; кошель на ярмарке сопрут; свинья в горницу заберется и праздничную кулебяку сожрет. А человека со свету сжить – это кликуше, хоть наизнанку вывернись, не под силу.
– С Ползучей Благодатью сговориться, дабы снизошла, – твердила старуха‑кликуша внученьке‑любимице, – перед тем не одну пакость накликать надо. Рассыпаешь занозы щедрой рукой, костерят тебя за спиной – и в Овал, и в Квадрат, и в Геенну с Эмпиреями! – а ты «кубышку» копишь. Время пришло, глядь – на одну жирную удачу набралось. Удача, деточка, она в отличие от беды по мелочам не разменивается.
Так и жили три семейства – из века в век, вплоть до памятного указа Вольдемара Везучего, первого герцога Сорентийского.
Получив Сорент в ленное владение, новоиспеченный герцог прибыл в город для инспекции земель и угодий. Выбрал приглянувшееся место, приказал строить на холме новый замок. А чтоб изыскать средства на строительство, обложил народ «замковой» податью.
Народ крякнул, но смолчал.
Начинать правление с усиления налогового бремени – глупее глупого. Вольдемар честно намеревался этой податью и ограничиться. Однако двор рос, как на дрожжах, фаворитка бурно справляла именины, на мантии вытерся горностай… Казна же пополнялась ни шатко ни валко. Его высочество лихорадочно искал свежие источники доходов, не находил – и, тяжко вздыхая о судьбе подданных, вводил следующий налог.
На благо государства.
Народишко разок сыграл в молчанку – и хватит: ворчал‑бурчал, как гром за рекой. Некий колдун‑самоучка Закумпий похвалялся, что сыскал в замковом нужнике волос с герцогова тела. Ужо берегись, наведем сто бед на деспота! Вы, добрые граждане Сорента, мне, колдуну, заплатите, а я тирана урезоню.
Платить Закумпию не спешили, но и властям злоумышленника никто не выдал.
Обстановка накалялась. Пахло мятежом. Казенных мытарей тайком били. Тут кто‑то из придворных и доложил герцогу о сорентийских кликушах. Мол, издавна пакостят – теперь, видать, ополчились на ваше высочество. Козни строят.
Прикажете взять к ногтю?
Впервые в жизни Вольдемар проявил государственную мудрость. Или любопытство заело. Другой бы бросил кликуш в острог, а государь вызвал всю пятерню в замок, где еще пахло известкой и алебастром, и удостоил аудиенции. Женщины запираться не стали, выложили правду‑матку на стол. Вольдемар кивнул, впал в задумчивость и велел обождать за дверями высочайшего решения.
Через час кликуш позвали вновь. Восседая на троне, герцог повелел: призвать удачу и благоденствие на подвластные мне земли. Сделаете – награжу. Смухлюете – сожгу и по ветру развею.
Сроку – две недели.
Удрученные женщины собрались на совет. Гореть на костре никому не хотелось. Выход нашла Генечка Локсмар, самая молодая; ей в ту пору едва восемнадцать сровнялось. Помнишь, говорит, Лизавета, как ты Гансу‑бондарю в кости выиграть помогла?
– Ага, – кивает Елизавета Локсмар. – И что с того?
– А то, что мог Ганс назавтра спустить выигрыш подчистую. Мог запить на радостях. А он мастерскую в порядок привел, двух работников нанял, бочек наделал – загляденье! На ярмарке распродался, два года прошло – глядь, у Ганса уже две мастерские. Бочки – нарасхват; сыновья на купеческих дочках женились, богатое приданое взяли…
– Ну? – моргает Елизавета.
– Баранки гну, дурища! Если малой удачей с умом распорядиться – станешь кумом королю.
– Наш венценосный болван королю реттийскому вообще сын, а толку? – заворчала Прозерпина Ганзелька. Но язычок прикусила: поняла, куда Генечка клонит.
– Сумеет ли его высочество удачей распорядиться? Растратит впустую, а мы виноваты окажемся.
Это Роза Бубчик. Осторожная. Везде скрытый подвох ищет.
– Веселому государю – мудрый язычок в ушко! – смеется Генечка. – Сумеем, подруженьки?
Позже явился в Сорент волхв из Бадандена. Прибор чудной привез – «манометр». Записи делал, языком цокал. Словами мудреными насмерть перепугал: «эмпирическая фаталистика», не шиш маковый… После уехал, обещал вернуться и сбрехал. Кликуши плечами пожали и забыли о баданденце. Одна Генечка всплакнула в подушку.
Сын у ней вскоре родился – чистый волхв, да не о сыне речь.
По Вольдемарову велению, по своему разумению пять кликуш сотворили чудо. Ниточка в иголочку, стежок к стежку шили бабы светлое будущее государства. По отдельности – мелочь, безделица, зряшный сквозняк. Но сложи пустячок к пустячку – такое нарисуется, что дух захватывает!
Волхв, помнится, «синергизмом» ругался.
Не прошло и недели, как приблизил к себе герцог тихого человечка, Гастона Зноваля. Внешностью или знатностью Зноваль не блистал, а посему имел ум острый и практичный. Следуя его советам, герцог разогнал половину свиты, резко уменьшив число дармоедов при дворе. Не без участия того же Зноваля главный казначей был подвергнут допросу и сознался в казнокрадстве. Вора прилюдно утопили в тихом омуте, имущество отписали в казну, увеличив ее втрое, и государь заметно повеселел.
Первые результаты вполне удовлетворили герцога. Кликушам благосклонно велели «продолжать в том же духе». А как снизойдет Ползучая Благодать на герцогство в полной мере – и о награде поговорим.
О своем обещании Вольдемар Везучий не забыл. Через два года он женился на Жанне Фламбардской, заполучив в приданое три графства с судоходной рекой, и вновь пригласил кликуш в замок.
Результатом этой аудиенции явились два знаменательных указа. Первым, к великой радости сорентийцев, отменялись замковая и пивоваренная (кроме светлого крепкого) подати. Вторым же указом государь взял кликуш под покровительство. Им дозволялось раз в год проводить «пакостные турниры» – ибо «сие заложено в их природе, и вины их в том нет». Единственно, кликушам запрещалось «необратимое членовредительство, насылание хворей неизлечимых и порча имущества на сумму более двухсот бинаров».
Победительницу одаривал государь, а пострадавшим гражданам выплачивалась компенсация из казны.
После оглашения указов народ связал грешное с праведным и уразумел, кто поспособствовал снижению налогов. Кликуш перестали сторониться. Пострадать от них на «пакостном турнире» теперь почиталось за честь: и повод для разговоров на год вперед, и казенная компенсация. Ими даже хвастались перед приезжими:
«У нас, мол, чудо‑бабы, а у вас – хрен с редькой!»
Франческа Бубчик родилась в благословенную пору, когда герцогский указ о кликушах действовал уже сорок лет. Детство Франечки было, считай, безоблачным. Девочки принимали ее в свои игры, мальчишки исправно таскали за косички. Вечерами бабушка Роза, души не чаявшая во внучке, рассказывала сказки, похожие на правду, и бабьи сплетни, похожие на сказки.
С пятнадцати лет девушка стала принимать участие в «пакостных турнирах». В семнадцать – впервые выиграла, получив награду из рук государя. И стремительно – на радостях, что ли? – выскочила замуж по большой и чистой любви.
Семейное счастье длилось недолго. Герцог объявил поход на Верхний Йо – тамошние горцы вконец обнаглели, укрывая овец от переписи скота! – и Яцек, как ни отговаривала его молодая жена, записался в ополчение. Ходил веселый, хвалился: вернусь с трофеями! Хотела Франческа удачу мужу накликать, да истратила незадолго до того «кубышку».
Из похода Яцек не вернулся. Там, в горах Йо, и схоронили. Год Франческа носила траур. К ней не раз засылали сватов, но красавица‑вдова отказывала. Все Яцек снился: веселый, гордый, мертвый.
Сердцу не прикажешь.
Через семь пустых, скучных лет объявился в Соренте чужой человек. Купил заброшенный дом на окраине, где и поселился, приведя обветшалое жилище в порядок. Из дома выходил редко, с соседями держался на расстоянии; одним своим видом нагонял на людей тоску.
Прозвали его – Смурняк.
Именно Смурняка выбрала Франческа «мишенью» на очередном «пакостном турнире». Цепочка мелких бед, приключившихся с чужаком, выглядела произведением искусства. Ну, поскользнулся человек возле скобяной лавки да в лужу упал – бывает. Весь в грязи изгваздался. Так хозяин лавки невесть что решил, когда грязный Смурняк в дверях объявился. За восставшего мертвяка принял. Заорал благим матом, примчались сыновья, взяли «мертвяка» в освященные колья. После извинялись: затмение, мол, нашло.
А толку?
К вечеру лекарь, будучи в подпитии, ушибы Смурняку ошибочной мазью лечил. На беднягу чесотка напала – спасу нет! Короче, Франческа честно награду заработала. Смурняку из казны ущерб компенсировали. А через день‑два он возьми и заявись в дом кликуши.
Франческа решила: скандалить пришел. Стыдить или денег выдуривать. Ан нет, повел себя гость вежливо. Представился честь по чести, назвался Иосифом Бренном из Реттии. Слово за слово, пригласила Франческа Иосифа в дом, угостила чаем с ватрушками. Сама не заметила, как за разговором время пролетело, уж смеркаться начало.
Бренн расспрашивал о таланте кликушеском, о турнирах – внове это для него было. О себе говорил мало. Когда же начинал, все лоб чесал, меж бровей. Тоской от него – чудные дела! – не веяло. Напротив, лицо Иосифа временами озаряла мягкая улыбка. Когда же он собрался уходить, Франческа возьми и брякни:
– Заходите, сударь, буду рада!
– Зайду, хозяюшка, – усмехнулся Иосиф, молодея на глазах.
Он зашел к ней через день. И остался ночевать. Осенью сыграли свадьбу. Подруги за Франечку радовались: «Традиция! Турнир выиграла – бегом замуж!» Франческа смеялась. Ей было хорошо и уютно. И лишние сны перестали сниться.
Впервые после смерти Яцека.
С Иосифом они прожили двадцать лет. Год в год, день в день; душа в душу. Ее ничуть не тяготило, что новый муж знает о ней все, а она о нем – ничего. О своем прошлом Иосиф молчал. Франческа не настаивала. Он устраивал ее такой, как есть: спокойный, хозяйственный, надежный. Этот не отправится в поход, где сложит голову, не станет ухлестывать за шалавами; не уйдет в запой, транжиря семейное добро…
Пить Иосиф пил, но меру знал. Руки и язык не распускал. Лишь однажды, хватив лишку, вдруг разоткровенничался:
– Кто я, Франя? Слепой циклоп – вот я кто!
По щекам Иосифа текли пьяные слезы.
Франческа обняла мужа, прижалась к нему и долго сидела, молча успокаивая любимого, пока тот не заснул прямо за столом.
Он имел свойство засыпать где попало, в самое неудачное время. Стоя, сидя; даже на ходу. Во время обеда. Работая в саду. Случалось, засыпал, разговаривая, посередине собственной реплики. Очнувшись, продолжал с прерванного слова как ни в чем не бывало.
Франческа привыкла. Она родила Иосифу дочь Жанну и двоих сыновей: Гуго и Херберта. Жизнь текла, как река по равнине – без порогов и перекатов. Пожалуй, кликуша была счастлива.
Дочь Жанна выросла и вышла замуж. Когда у Жанны родился первенец, поздравить молодую мать собралась вся семья. Улыбаясь, Иосиф с порога велел предъявить ему внука, взглянул на красного, орущего младенца – и переменился в лице. Вышел в сени, отчаянно скребя ногтем лоб – словно занозу вырвать хотел.
В глазах деда клубилась стеклянная муть.
Никто особо не смутился. Ну, заснуть невпопад приспичило. В первый раз, что ли? Когда через час Иосиф не объявился, встревоженная Франческа вышла во двор. Мужа там не было. И на улице – тоже.
Больше Слепого Циклопа никто не видел.
Это случилось через двадцать лет после свадьбы Иосифа и Франчески – день в день.

Когда женщина закончила рассказ, на балконе воцарилась тишина. Даже стражники, задремав на скамейке внизу, не прерывали молчания скабрезными байками и взрывами хохота. Они и храпеть‑то перестали, словно во сне в их куцые головы явилось некое представление о деликатности. Дрых, наевшись от пуза, цепной Кудлач. Прятался в доме скорлупарь Реми.
Вдали, за рекой, собирались тучи.
– Что он сейчас делает? – спросил Серафим Нексус.
– Спит, – сразу поняв, о ком спрашивает лейб‑малефактор, ответила кликуша. – Он обычно засыпает после таких приступов. И вообще… Он спит часто, но малыми порциями, как дед. Стоя, сидя, гуляя. Однажды Реми заснул верхом на лошади. Это очень смешит графа. Его сиятельство любит внезапно будить Реми. В отличие от деда малыш просыпается необычным способом…
– Его способ пробуждения связан с третьим глазом?
– Нет. Скорее с акробатикой.
– Тогда не будем зря тратить время. Внук Иосифа Бренна, кто бы мог подумать…
Старец вздохнул. Казалось, Нексуса подменили: замашки паяца, ироничность, притворство, игра в доходягу – все сгинуло без следа. Так комедия, забыв взять объяснительную паузу, превращается в трагедию, протягивая когтистую лапу и беря за шкирку ошеломленный зал.
Сильный, опасный, старый маг сидел на балконе, вертя в руках пустую чашку. К донцу прилип листик мяты.
– Отрок, запомни великую истину. Прошлое – коза. Вредная, настырная, вонючая коза‑дереза. Когда ты полагаешь, что навеки избавился от нее, она тихонько подкрадывается сзади. И наподдает тебе рогами: чтоб помнил. Ладно, оставим философию в покое.
– Вы спасете его? – без особой надежды спросила хозяйка дома.
– Не знаю.
– Вы донесете на него?
– Не знаю.
– Есть ли смысл просить вас о милости, господин мой?
– Не знаю. Наверное, нет.
Тишина закончилась. Вскинулся спросонья один из стражников («Держи!.. хватай ворюгу!.. ах ты‑ы…») и вновь забылся мутной дремой. Рявкнул для острастки Кудлач: нечего, мол, у ворот буянить! – и тоже угомонился. Громыхнуло за рекой, пустив отголоски меж дальними холмами. Несколько тяжелых капель упали в листву, но дождь медлил.
– Врожденный «мановорот». – Нексус ни к кому конкретно не обращался, но Андреа весь обратился в слух. – Уникальная, убийственная аномалия. В состоянии покоя не отслеживается. У деда отслеживалась, а у внука – ни в какую. Почему?
– Дед был магом, – сказал Мускулюс, нашупывая ответ, вертевшийся где‑то рядом. – Имел мощный резерв накопленной маны. Кроме того, дед не родился с третьим глазом. Он его открыл в зрелом возрасте, поощряя дурную направленность. Это уже потом «вороний баньши» Бренна переродился в злокачественную «язву».
Мысли стаей гончих псов окружили ответ. Тот еще сопротивлялся, скалил клыки, но мало‑помалу из беглеца становился добычей. Осталось лишь отрезать добыче голову и повесить над камином в качестве трофея. Сомнительного трофея, надо сказать.
Малефик вполне бы обошелся без него.
– «Мановорот» Бренна сосал ману из носителя. Носитель закрывался с помощью Высокой Науки. Чары, волшба; засовы и запоры. У Реми нет резерва накопленной маны. Минимум, свойственный обычному человеку, и все. «Мановорот» скорлупаря…
Андреа покосился на хозяйку: не обиделась ли? Ох, язык мой… Женщина торопливо, заискивая, кивнула: ничего, вы правы, сударь, убогий он у меня… Должно быть, она видела в Мускулюсе «доброго следователя», по контрасту со «злым» лейб‑малефактором. Прошлое – коза, подумал Андреа. А надежда – мышь.
Она ищет лазейки там, где их нет.
– «Прободная язва» Реми берет ману отовсюду, куда дотягивается. Не злокачественное перерождение магии, а природное явление. Стихийное бедствие, что ли? Фактически парень – канал. Труба, связывающая внешний объект с «прободным» фонтаном. «Мановорот» открывается, срабатывая на сигнал: «глаза в глаза». Затем он всасывает всю ману, до какой способен дотянуться, и выплескивает на объект в виде порчи. Отсроченной, замечу. Собака наелась и спит, граф д’Аранье не сразу упал в овраг…
– Пес спит, – кивнул старец. – А граф, пожалуй, вообще не узнал, что его сглазили. Звери чувствительней нас, людей. Продолжай, отрок.
– Парень – канал, – повторил Мускулюс. – Дырка в плотине…
Озноб липкими пальцами ощупал спину малефика. Лишь сейчас, сдуру брякнув про «дырку», он понял, из каких глубин всплыла странная ассоциация. Легенда о мальчике, который пальцем заткнул брешь в плотине и спас родной город от наводнения. Овал Небес, Реми Бубчик всю свою короткую, всю несчастную жизнь затыкает пальцем дыру в собственной голове!
Андреа представил, как он сам день за днем трясет башкой, стараясь ни на чем не останавливать взгляд. Силы души, сколько их ни есть, вкладывает в одно: никому никогда не смотреть в глаза! Превращается в идиота, в маниака, скорлупаря, одержимого одной жгучей мыслью о целостности скорлупы. Палец синеет, немеет, случается, вылетает из дырки, и напор воды хлещет куда попало – вставить обратно, любой ценой, заткнуть, сдержать, остановить, терзаясь угрызениями совести за тех бедолаг, кто утонул в разливе…
В легенде о героическом мальчике говорилось, что к спасителю вовремя подоспела помощь. К Реми Бубчику помощь не торопилась. Она спала и храпела во сне, эта сволочная помощь!
«Есть ли смысл просить вас о милости, господин мой?»
«Не знаю. Наверное, нет».
– Мы не можем быть первыми, кто обнаружил у Реми «прободную язву», – сказал малефик, формальной логикой пытаясь обуздать смятение чувств. – Другие маги… Я понимаю, такое совпадение бывает редко: спонтанное открытие «язвы», присутствие рядом мэтра Высокой Науки…
– Другие маги ничего не замечали, – спокойно возразил старец. – И мы бы не заметили, не прикажи я тебе закрыться. Сам знаешь, в закрытом, бессильном состоянии мы стократ чувствительней обычного. Хорошо, что я помнил симптомы пробуждения «мановорота» у Бренна. Хвала Нижней Маме, они въелись в меня до самых печенок! А так… Мы бы с тобой вертели головами, уподобясь Реми, и недоумевали: что за тварь слизнула у нас «вершки» накопленной маны? Потом махнули бы рукой, списали на аномальную упыризацию эфира – и забыли бы, как страшный сон.
– Но тогда…
– Вот именно, отрок. Хвалю за сообразительность.
Он поставил чашку на место и улыбнулся женщине. В улыбке лейб‑малефактора было все: зелень листвы, золото солнца, пикировка двух сиятельных братьев – и овраг, как итог тайного, далеко идущего замысла.
– Скажите, милочка… Он когда‑нибудь смотрелся в зеркало, ваш внук?
– Никогда. В зеркало, в воду, в стекло, в начищенный таз – ни разу в жизни. При слабом намеке, что он увидит свое отражение, Реми начинал биться в корчах. Удержать его тогда не мог и сильный мужчина. Еще мальчишкой он сломал руку соседскому парню – тот хотел исподтишка сунуть зеркальце под нос «дурачине»…
– Я так и думал. И наконец, последний вопрос. – Старец нахохлился и вытянул тощую шею, став похож на орла‑могильщика. – Каким образом граф д’Ориоль узнал о талантах нашего дорогого Реми?
Прежде чем ответить, кликуша заплакала.

Не слишком давно, или Младший сын Карла Строгого

Прошлогодний «пакостный турнир» Франческа Бубчик опять выиграла. В третий раз за свою жизнь, обставив вчистую молодых кликуш Катарину и Барбару. «Мишень» попалась на редкость удачная. Писец Грошек исправно угодил во все ловушки судьбы, расставленные на его дороге доброй бабушкой Франечкой, да еще и сам ухитрился изрядно «разветвить» накликанное невезение.
Мало того, что жена застукала писца в объятиях шалавы, и Грошек без штанов, под радостные вопли соседей, улепетывал от благоверной. Мало того, что пекарь Штонда, узрев через окошко голозадого бегуна, принял его за хахаля своей дочери и погнался за писцом со скалкой, не скупясь на колотушки. Мало того, что на окраине, сбежав от пекаря, горе‑любовник влетел прямиком в овечье стадо, и пастухи сочли его грязным овцеблудом, гоня прочь тяжелыми посохами – спасибо, собак не натравили! Так в довершение истории, решив передохнуть в одиночестве на лоне природы, Грошек уселся точнехонько на гнездо злющих шершнелей!
Над писцом хохотал весь город. После турнира «жертва» явилась к кликуше – нет, претензий, как поначалу решила Бубчик, у писца не было, и казенная компенсация его удовлетворила.
Грошек пришел за удачей.
Удача писцу требовалась специфическая. Грошек вознамерился поквитаться с пекарем Штондой и совратить‑таки его дочку. Чтоб, значит, не зря претерпел. Держи, баба, подарок и обеспечь в лучшем виде.
Подарка Франческа не взяла. И намекнула писцу: лучше ты, баран, пастухам отомсти. Перелюби всех овец до единой. Чтоб тоже не зря страдал. А дочка Штонды – не про тебя, охальник! Девка‑то чем провинилась, чтоб ее позорить?
Уходя, раздосадованный писец в сердцах гаркнул на Реми, попавшегося ему на дороге. Еще и за грудки ухватил, мерзавец. Парень от неожиданности зыркнул на Грошека исподлобья, прикипел к обидчику глазами – и у Франчески оборвалось сердце.
Она знала, что сулит прямой взгляд ее внука.
Реми жил у бабушки с трех лет. К тому времени стало ясно: ребенок скорбен разумом. Готовясь родить второго, Жанна сплавила убогого сынка к Франческе – чтоб под ногами не путался. А потом «забыла» взять обратно.
Франческа молча согласилась с решением дочери. Внука она любила, и Жанну не винила. Вскоре у зятя на редкость вовремя скончался дед, живший в Зареченке, и оставил наследство: пасеку и медоварню. Жанна с мужем и грудным младенцем перебрались в село – осваивать новое счастье.
Подальше от укоризны соседей, от шепотков за спиной:
«Что, сбагрили первенца?»
Бабушка растила мальчика, как могла, как умела. Ее любовь не сотворила чуда: Реми вырос скорлупарем. Впервые Франческа увидела, как у внука открывается дырища , когда ему исполнилось семь лет. Это она так для себя назвала: дырища . Как эта жуть зовется на самом деле, женщина не знала и боялась даже строить догадки.
Она вышла со двора звать внука обедать – и застала обычную картину издевательств. Вредный сорванец Зигги сидел на Реми верхом, старательно нашпиговывая шевелюру жертвы репьями‑липучками. Вокруг радостно скакали еще трое карапузов, подавая «экзекутору» репьи.
Приплясывая, они орали:
– Дурачок! Дурачок! В голове – репьяшок!
Реми дрыгал ногами, извивался и тихо плакал. Франческа направилась к шпане, полна решимости надрать гаденышам уши – и замерла на полпути. Зигги ухватил Реми за волосы, не давая вертеть головой. Взгляды мальчишек встретились. Оба застыли, словно обратясь в камень. На фоне скачущих карапузов их неподвижность завораживала.
Но старую кликушу потрясло другое.
За спиной внука, прямо в земле, распахнулся темный провал, разрывая ткань обыденности. Там толпились женщины. Кликуши. Все, сколько их было в Соренте – а может, и во всем обитаемом мире – от начала времен. Сотни. Тысячи. Легионы. Живые, мертвые или воображаемые, они сливались в единую шевелящуюся массу. От безумного зрелища ноги у Франчески Бубчик сделались соломенными.
Солома грозила разлететься по ветру.
Кликуши в дырище  занимались делом: кликали беду. Их усилия сплетались в тонкие, чудовищно прочные жгутики. Жгуты свивались в толстенный канат, похожий на лоснящуюся гадюку. Змея прогрызла затылок Реми и высунулась между бровями. Клыками она впилась в переносицу Зигги, отравляя добычу ядом.
Судьба соседского мальчишки стремительно менялась. Будучи не чародейкой, но потомственной кликушей, Франческа ясно видела это. Она сама умела проделывать нечто подобное. Впрочем, кликушин талант был лишь бледной тенью творившегося кошмара.
– Бежим!
Карапузы заорали, узрев Франческу. Зигги отпустил Реми, и дети бросились наутек, исчезнув в летней пурге – ветер обрывал с веток лепестки цветущих яблонь. На следующий день Зигги угодил под телегу, груженную досками. Он выжил, но на всю жизнь остался калекой. Теперь потешались уже над ним: дети жестоки, чужие увечья их веселят, и Зигги доставалось от души.
В дальнейшем Франческа видела дырищу  еще дважды. Пьяница‑столяр пытался для смеху напоить убогого брагой. «Пей, дурачина! – хохотал мучитель. – Оно сладенькое…» Через неделю столяр умер от легочной горячки. А бездомного пса, что искусал Реми, в тот же день сволокли на живодерню.
В моем внуке сидит демон, ужасалась Франческа. Он гложет рассудок мальчика. Мешает стать нормальным. Реми – хороший мальчик. Он никому не желает дурного. Но демон требует пищи. Время от времени эта мерзость вылезает наружу: убивать.
Что делать? Рассказать обо всем? Кому ни расскажи, результат будет один: Реми казнят. Как одержимого или как убийцу – не важно. Ее внук умрет на эшафоте, или его разорвет на части взбешенная толпа, или придворный маг превратит его в камень… И Франческа молчала. Стараясь не думать, сколько раз дырища  открывалась в действительности. Часть трагических случайностей, происходивших в Соренте, могла оказаться отнюдь не случайностями… Остановись, старая дура, накличешь!
Она плохо спала ночами: снилась дырища .
…Писец Грошек утонул назавтра после визита в дом Бубчик. В день его похорон за Франческой явились стражники. Вдова Грошека, благодаря ремеслу мужа обученная грамоте, написала донос в магистрат. Дескать, ее супруг ходил к известной кликуше, вернулся расстроенный – явно имела место ссора. Вскоре писец, трезвый, как стеклышко, и прекрасный пловец, пошел на дно. Не иначе, кликуша в отместку сглазила.
Умоляю провести дознание и наказать виновную.
Сперва дознаватель был вежлив и даже ласков. Давний указ, которым герцог брал сорентийских кликуш под покровительство, никто не отменял. Испугавшись поначалу, Франческа быстро взяла себя в руки. Писец приходил, верно. Удачу просил. Да, отказала. Отчего утонул? Знать не знаю, ведать не ведаю. Моей вины тут нет. Я на голову Грошека беду не кликала.
Ночь она провела в казематах городской тюрьмы. Под землей. В темноте. Мокрые стены, затхлая сырость, запах тлена. Словно живьем в склепе замуровали. Дознаватель надеялся: ночь в темнице образумит упрямицу.
Франческа твердо стояла на своем: невиновна!
Дознаватель стал грустным и велел позвать палача. Ему не хотелось пытать старуху, но работа есть работа. Тем паче от герцога пришло высочайшее повеление: допросить подозреваемую по всей строгости закона. Если не сознается – прибегнуть к пытке.
Кнут Франческа выдержала. Даже почти не кричала. Наготы стыдилась, это правда. Но виду старалась не подавать. Дознаватель вконец опечалился: когда‑то Бубчик накликала ему продвижение по службе. Он до сих пор был благодарен женщине. Но что поделаешь? Нарушить порядок дознания? – нет, своя рубашка ближе к телу.
На дыбе она потеряла сознание. Очнулась, когда палач вправлял ей суставы.
– Хватит на сегодня, – с отчаянием махнул рукой дознаватель. – Отнесите ее в камеру. Дайте поесть. И воды – сколько попросит.
В сущности, он был неплохим человеком.
Утром ее снова привели в пыточную. Палач раскладывал инструменты, карлик‑писарь деловито подрезал перо. Дознаватель мерил шагами комнату из угла в угол. Казалось, пытать собирались его. Когда палач раздул жаровню, Франческе стало плохо. Она поняла, что не выдержит. Признается. Реми, ее маленький Реми…
Дверь открылась, и в пыточную вошел граф д’Ориоль, младший сын государя. Ходили слухи, что молодой граф любит присутствовать на допросах, получая удовольствие от созерцания чужих мучений.
– Господин! Господин мой!
Она бы упала на колени, если б не веревки.
– Пощадите! Я все скажу, все! Вам скажу! Вам одному! Велите им выйти – я сознаюсь… Вам!..
Заинтригованный, граф жестом велел оставить его с подозреваемой наедине. Плотно затворив дверь, он взглянул на женщину:
– Говори. Если сглазить меня решила, старая – не советую. Овал Небес с овчинку покажется.
– Как можно, ваше сиятельство! Я признаться… от чистого сердца…
Молодые добрее, надеялась Франческа.
– Ну, признавайся. – Граф заметно поскучнел. – Ты этого… Горчека? – со свету сжила?
– Грошека, ваше сиятельство. Нет, не я. Внук мой.
– Внук?
На лицо графа вернулся исчезнувший было интерес.
– Рассказывай. Если не врешь – отпущу. Слово даю.
– Мне и так помирать скоро. Внука моего пожалейте! Не виноват он!
– Как это – не виноват?! Сама сказала…
Граф д’Ориоль нахмурился.
– Сказала, господин. Реми без злого умысла… одержимый он…
Как ни странно, младший сын герцога сразу поверил старой кликуше. Ни на миг не усомнился в ее словах. И слово свое сдержал. К вечеру женщину отпустили; даже принесли официальные извинения.
А через день‑два к ней явились гости.
– Гордись, старуха! – рассмеялся д’Ориоль, за спиной которого, радуясь потехе, веселилась свита. – Беру твоего внука в шуты. Великая честь для вас обоих. Ну, где мой дурак? Показывай!

– Извините, судари мои…
Кликуша встала и быстро покинула балкон. Через минуту она появилась во дворе, где сразу направилась к Кудлачу. Оттащив собаку к будке, Франческа укоротила цепь. Теперь пес не мог отойти от будки дальше, чем на пару шагов. Впрочем, он и не стремился: дрых без задних ног.
Оба мага, замолчав, следили за действиями хозяйки. Теперь и они слышали шум, приближавшийся к дому. Топот копыт, ржание коней, веселый гомон наездников. По чью душу спешат гости, Мускулюс не знал. Стражники на скамейке тоже всполошились, взялись за алебарды – но остыли, едва заметив пришельцев.
– Открывай ворота!
С десяток всадников гарцевали на улице, перебрасываясь шутками. Вельможа, приказавший открыть ворота, был молод и носил траур. Впрочем, то количество золота и драгоценных камней, которое он нацепил на себя, любой траур превращало в праздник. А белое перо на шляпе и вовсе говорило само за себя.
Подкрутив усы, щеголь с нетерпением заорал:
– Кому велено? Живо, ротозеи!
– Добро пожаловать, ваше сиятельство!.. – Стражники бегом кинулись отворять. – Милости просим…
– Милости просим! – вторила им Франческа, низко кланяясь.
«Граф д’Ориоль, – понял Мускулюс. Он видел графа дважды: из окна ратуши, и позднее, в воспоминаниях гонца, черным силуэтом на фоне солнца. Но сомнений не возникало: да, это младший сын Карла Строгого. – За любимцем приехал…»
– Почему ворота открыты? – Логика, по‑видимому, не была сильным местом графа. – Плохо стережете, мерзавцы! А ну как арестанты удерут?
– Они смирные, ваше сиятельство! Чай пьют, с кренделями…
– Я вас самих… кренделем завью! – Д’Ориоль въехал во двор, сопровождаемый двумя спутниками. – Эй, старуха! Где мой дурак? Где мой восхитительный дурак?! Я знаю, старуха, ты прячешь внука от моего сиятельного взора! Где он? Реми, идиот, развей мою хандру!..
Топча грядки, хохоча во всю глотку, граф напирал конем на кликушу. Франческа отступала, натянуто улыбаясь. У будки, брызжа слюной, захлебывался от лая Кудлач. То ли пес честно исполнял долг охранника, то ли у него были личные причины ненавидеть д’Ориоля, но рассвирепел Кудлач не на шутку.
– Он спит, господин мой… спит, маленький…
– Квентин! Тащи дурака сюда!
Один из спутников графа покинул седло и бросился в дом. Минуту спустя он выволок сонного, бестолкового Реми – парень едва переставлял ноги. Глаза скорлупаря были открыты, но не моргали. Из уголка рта на подбородок текла слюна.
– О! Мой дурак!
Оставив кликушу в покое, граф подъехал к скорлупарю. Знаком показав Квентину, чтобы тот отпустил парня, д’Ориоль некоторое время смотрел на Реми. Парень стоял, как столб, не обращая внимания на кавардак, творившийся вокруг. Он напоминал восковую куклу, оживленную неумелым колдовством.
Подняв хлыст, граф ударил скорлупаря по плечу.
– Алле‑оп!
Такое сальто лилипутка Зизи, цирковая акробатка, с которой Мускулюс познакомился в Ятрице, называла ла‑лангским. Прыгнув с места, Реми Бубчик сделал в воздухе полный оборот, повернувшись лицом к земле. Шарахнулся в сторону испуганный конь; натянув поводья, граф усмирил животное.
– Браво! Браво, дурак!
Д’Ориоль хохотал взахлеб, утирая слезы. Казалось, он в жизни не видел ничего смешнее такого пробуждения. Наверное, поэтому граф не услышал, как за его спиной лопнула цепь. Освободившись, пес Кудлач сперва не поверил своему счастью. Утробно зарычав, он припал к земле, готовясь атаковать. Сверкнули клыки, способные перекусить толстую кость…
Но прыгнуть собаке не дали.
Второй спутник графа сорвал с седла короткий шестопер. Он был умелым солдатом, этот человек. Взмах, полет, и оружие размозжило псу голову, как спелую дыню. Кудлач захрипел, повалился набок; тело собаки вздрогнуло – и Бубчики остались без сторожа.
– Едем!
Граф даже не взглянул в сторону убитого пса. Похвалить спутника за бдительность он тоже не подумал. Защита господина – долг слуги. Вот если кто оплошает, так с лодыря не грех и шкуру содрать. А верность для слуг – дело обычное и похвалы не заслуживает.
«Верность – для слуг…» – подумал Мускулюс, как будто подслушал мысли д’Ориоля.
Хлопнув в ладоши, младший – теперь единственный – сын Карла Строгого дождался, пока Реми займет место у него за спиной, и покинул двор. На улице он задержался.
– Эй, болваны! Господ магов, – граф с насмешкой снял шляпу и помахал в адрес балкона: чтоб реттийцы не приняли «болванов» на свой счет, – через два часа сопроводить в замок. Их будут ждать.
– Под конвоем, ваше сиятельство?
– Тупицы! Разумеется, доброй волей… С почетным эскортом. Они свободны! Как ветер в поле, как волна в море! – Д’Ориоль пародировал какую‑то балладу. – Впрочем, я не рекомендовал бы ни волне, ни ветру покидать балкон раньше срока…
Пыль взвилась и опала. Дробь копыт метнулась вдоль домов – почтеннейшая публика! Сальто‑мортале! Слабонервных просим… – и сгинула за поворотом. Стражники почесали в затылках, поздравили друг друга с удачным отъездом графа и вернулись на скамейку. Закрыть ворота они забыли, или решили, что теперь это не их забота.
Франческа, не говоря ни слова, начала оттаскивать прочь мертвого пса. Крупный пес весил никак не меньше, если не больше самой хозяйки. Ухватив Кудлача за шерсть, кликуша волокла труп, низко присев и двигаясь враскорячку. Каждые три‑четыре шага она отдыхала, выпрямляясь. Пот тек по лицу немолодой женщины, щеки покраснели от натуги. За поясницу она держалась так, словно боялась переломиться.
Это выглядело отвратительно. Андреа Мускулюс собрался было спуститься вниз, чтобы помочь кликуше, но лейб‑малефактор жестом остановил его.
– Милосердие и добросердечность, – сказал старец, без насмешки глядя на младшего коллегу. – Справедливость и благотворительность. Нет, отрок, это не наш профиль. И не тщись, не выйдет. Только соберешься сделать добро, уже и физиономию подходящую скроишь, ан тут подбросят работенку – и снова‑здорово… У тебя есть персональный канал для связи с твоим учителем?
– Есть, – ответил Андреа, глядя, как кликуша с псом скрываются в глубине сада. У него действительно был личный канал инстант‑вызова Просперо Кольрауна. Пару лет назад он воспользовался им в удивительной ситуации и сохранил самые неприятные воспоминания.
Повторять эксперимент не хотелось.
– Отлично. – Нексус кивнул с одобрением. – Тогда свяжись немедля. Времени у тебя мало. Минута, если повезет, две. Мы под колпаком, отрок. Под дурацким колпаком с бубенцами. Лоренцо Фериас, маг герцога – та еще штучка. Начни я обустраивать связь, бубенцы раззвоняются на весь свет. А личные контакты ученика и учителя – дело святое. Главное, трудноуловимое. Я организую отвлекающие «петарды» в Вышних Эмпиреях, а ты сбросишь Просперо изображение скорлупаря. После чего…
Хозяйка вернулась за лопатой. Она старалась не смотреть вверх, на балкон. Наверное, жалела, что была откровенна с реттийскими магами. Пока она не удалилась копать могилу, старец не проронил ни слова.

– Прошу вас, господа.
За ними прислали карету. Закрытую, без окон, с жесткими сиденьями. Хорошо хоть ехать пришлось недалеко. Но Серафим Нексус все равно ворчал и жаловался на отбитое седалище. Потом мажордом долгими путями вел их по лестницам и переходам – не иначе следы запутывал. По дороге то и дело попадались усачи‑гвардейцы из личной охраны герцога. В парадных мундирах, сверкая касками и кирасами; с перевязями, полными граненых метательных игл.
Складывалось впечатление, что хозяин замка всерьез опасается за свою жизнь – или вознамерился заставить царственного гостя подписать договор любой ценой.
Боковая дверь в Залу Альянсов открылась без скрипа. Мажордом пропустил магов вперед и ужом скользнул следом – указать новоприбывшим их места. Стулья с резными спинками заранее расположили у стен, сплошь завешанных гобеленами. На возвышении стояли два кресла, где восседали государи – Эдвард II, король Реттии, и Карл Неверинг, герцог Сорентийский.
На магов герцог внимания не обратил. Похоже, он их вообще не заметил. Не стесняясь в выражениях, достойных скорее армейского сержанта, чем просвещенного монарха, Карл Строгий распекал худосочного барона. Его высочество так увлекся, что позабыл даже о короле, восседающем с ним бок о бок – что там какие‑то маги! Жертва герцогского гнева вытянулась в струнку, глотая смертельные оскорбления одно за другим. Лицо барона шло багровыми пятнами, глаза грозили выскочить из орбит.
Несчастный был бы рад провалиться в геенну.
Зато Эдвард II, терзаемый скукой, заметно оживился, улыбнулся и благосклонно кивнул вредителям. Андреа с Серафимом сочли это добрым знаком. Отвесив владыкам поклон, они поспешили занять два пустующих стула и прикинуться мебелью.
– …Кровь и пламя! Ваше небрежение преступно!
Чем провинился барон перед герцогом, Мускулюса интересовало слабо. Он окинул залу цепким взглядом, на миг задержавшись на ленивом гиганте, который сидел к королю ближе прочих. Просперо Кольраун, боевой маг трона, в ответ смежил веки, став похож на сытого лентяя‑кота.
Все в порядке, понял малефик. Меры предосторожности приняты. На короля наложен целевой «отворотень». Благодаря чарам Просперо, скорлупарь Реми, скорчившийся на полу у ног своего покровителя, попадает Эдварду II в «слепое пятно». Не видит его наше величество, не воспринимает и в упор не замечает. А уж о том, чтобы случайно взглянуть в глаза убогому, и речи нет.
Кроме этого, Рудольфу Штернбладу передан блиц‑образ Реми, накрепко впечатавшийся в память капитана лейб‑стражи. Если Серафим Нексус хлопнет в ладоши, в следующий миг скорлупарь умрет. Десять шагов, разделявшие капитана и жертву, значения не имели.
Штернблад убивал и в худших условиях.
Малефик искренне надеялся, что до крови не дойдет. Просто дополнительная предосторожность. На случай, если у Реми откроется «прободная язва», всосет ману «отворотня», король заметит юрода, а тот, в свою очередь…
Вероятность такого развития событий стремилась к нулю. И все же… На душе скребли и гадили кошки. Они с Нексусом – молодцы. Безопасность владыки – прежде всего. Лейб‑малефициум на высоте; позднее их наградят. Благо короны, благо государства…
Кошки разошлись не на шутку.
– …позорите своего государя перед венценосным гостем!
Напротив в два ряда расположились люди герцога: советники, военачальники, канцлер, коннетабль, знатные пенсионарии и секретари. Второй ряд отгораживала низенькая балюстрада. За ней стояли придворные более низкого ранга, разодетые с пышностью, свойственной провинции – блеск орденов, перстней и золотых пряжек на туфлях и поясах, напомаженные парики, парча, шелк и бархат. От радужного сверкания рябило в глазах, словно при взгляде на стаю попугаев.
Один стул пустовал. Его спинку наискось пересекала траурная лента. Стену за местом, отведенным погибшему на охоте графу д’Аранье, завесили знаменем с гербом графства. Знамя было черным, семь локтей длиной, с бахромой из темного меха.
Согласно традициям, золото герба на черном фоне символизировало величие дома в тяжелые времена.
– …подите вон, сударь! Видеть вас не желаю!
– Как будет угодно вашему высочеству, – пролепетал барон, пятясь к дверям.
Не успел он покинуть залу, как раздражение герцога нашло новую мишень.
– Зачем ты притащил сюда своего урода?! Отвечай!
Граф д’Ориоль встал и с достоинством выпрямился.
– Это не мой урод, государь. Это ваш урод. Я готовлю вам подарок.
– Ты шутишь?
– Ничуть. Шутить будет он. Я намерен преподнести вам, государь, нового шута. Взамен Фалеро, который сейчас, должно быть, веселит Нижнюю Маму.
– Этот болван – шут?
– Воистину так, – со смирением подтвердил граф.
Герцог обернулся к Эдварду II, призывая августейшего соседа в свидетели. Полюбуйтесь, мол, с какими тупицами приходится иметь дело! Даже мой собственный сын – ничтожество, клянусь Овалом Небес! Однако король любовался гобеленом со сценами псовой охоты. «Отворотень» работал выше всяких похвал: его величество игнорировал все, что было хотя бы косвенно связано с Реми Бубчиком.
Лицо Карла Строгого налилось дурной кровью. Гнев перешел в ярость, искавшую выхода. Луч солнца, упав из окна, сверкнул на кирасе, отполированной до зеркального блеска. По краю кирасы гравер изобразил девиз Неверингов:
«Награда не уступает подвигу».
Андреа не удивился бы, узнав, что бравый вояка не снимает кирасу даже на ночь. Так и спит, в накидке из горностая поверх доспеха. И видит наилучшие сны: падение города за городом.
– Эй ты, болван! Встань!
Реми сжался в комок, не понимая, что происходит.
– Я кому сказал?!
Скорлупарь неуклюже поднялся, сутулясь и глядя в пол.
– Подойди!
Сейчас, понял Мускулюс. Сейчас все произойдет. Мне нет дела до судьбы герцога. Он – кость в горле у Реттии. Будет лучше, если он отойдет в мир иной. С подонком д’Ориолем, когда он займет отцовский трон, договорятся без проблем. Реттия сможет держать его на коротком поводке. Зная то, что известно мне и Нексусу, шантажировать молодого мерзавца – проще простого.
«Милосердие и добросердечность. Справедливость и благотворительность. Нет, отрок, это не наш профиль. И не тщись, не выйдет…»
Реми доковылял до возвышения и остановился.
«Без приказа я и пальцем не пошевелю. Спасать – не мое дело. Если, конечно, речь не идет о короле… А приказа не будет. И я никого не спасу…»
– Ты шут? Я спрашиваю, ты шут – или крысиное дерьмо?
– Ватрушечки, – прошептал скорлупарь, чуть не плача.
– Не слышу! Что морду воротишь, дурак? Шут и собака должны смотреть в глаза хозяину! В глаза, я сказал! В глаза!..
Реми Бубчик начал поднимать голову.

Прямо сейчас, или Моя вина

Он знал, что виноват.
Он родился с этой виной. С ней жил. С ней спал, ел и пил. Просил прощения – направо и налево, каждую минуту, зная, что его не слышат. Из‑за вины путались мысли. Он принимал это как заслуженное наказание. Нельзя быть умным, если виноват.
Нельзя быть, как все, если виновен.
Мама уехала из‑за него. Папа уехал из‑за него. Новорожденную сестренку увезли из‑за него. Они молодцы, правильно сделали. Иначе папа с мамой могли провалиться в дырищу. Встали бы на самом краешке. А он подошел бы сзади и толкнул.
Он не мог удержаться, когда хотелось толкнуть. Когда просто хотелось, еще ничего. Еще держался. А когда хотелось так, что аж жглось, тогда ни в какую. Хоть пальцем лоб расковыряй. Хоть иголкой. Раньше он ковырял, но бабушка плакала. Ладно, перестал. Все равно без толку.
В его жизни были два счастья: кувыркаться и ватрушечки.
Потом пришел добрый хозяин. «Мой дурак!» – говорил хозяин. Твой дурак, соглашался он. Ведь если дурак, если чей‑то, значит, не очень виноват. Кувырк‑кувырк, извините, пожалуйста. От дырищи тянуло сыростью. И воняло. Он помнил: так воняло в нужнике, только меньше. Вонь и вина.
Извините.
Сейчас от вони хотелось плакать. Главный господин велел делать страшное. Главный господин хотел в дырищу. Сам хотел, не заставляли. Приказывал, гневался. Все умные, их надо слушаться. Нельзя перечить. Кувырк‑кувырк. Становись на краешек, я толкну.
Я же виноватый.
Сейчас будет удовольствие. Это второе имя вины: удовольствие. Потом он готов был убить себя за это удовольствие. Но не знал, как убивают себя. Он дурак. Такую хорошую вещь знают только умные. Не он. Он знает другое: ватрушечки. Голова поднималась медленно. Во лбу жглось. Глаза не моргали.
На полпути он увидел свою вину. Впервые. И в страхе ударился лбом об пол. Холодный, спасительный пол. Он жил с виной, но не видел ее. Его заманили в ловушку. Он не станет слушаться. Кувырк‑кувырк, отпустите меня. Оставьте в покое.
Ватрушечки.
Господин гневался. Вина ждала посередине между полом и дырищей. Он стал опять поднимать голову.

Казалось, в мозгу скорлупаря качнулся и пришел в движение тяжелый маятник. Реми пытался, как было велено, взглянуть в глаза государю, воюя с собственной головой, но тут маятник доходил до крайнего положения – и начинал двигаться обратно. Взгляд скорлупаря вновь упирался в пол. С упрямством механизма Реми предпринимал новую попытку – и все повторялось.
Карл Строгий с интересом наблюдал за потугами дурака. Такой забавы герцог еще не видел. Зрелище неожиданно увлекло его. Теперь он смотрел только на Реми; остальное перестало существовать для государя. Он не замечал, как напряглись желваки на скулах графа д’Ориоля, как сын подался вперед в ожидании. Свежеиспеченный, словно ватрушка, наследник очень старался сохранять отстраненно‑безразличный вид. Увы, сейчас, когда до осуществления коварного плана оставались считанные секунды, граф в волнении утратил контроль над собой.
Герцога также не заинтересовало, что Эдвард II, внимательно изучив ближайшие гобелены, вдруг поманил пальцем лейб‑юрисконсульта, сидевшего четвертым с краю. Когда тот почтительно приблизился, король задал ему ряд тихих вопросов. Слушая ответы, его величество хмурился и мрачнел.
От недавней показной беззаботности не осталось и следа.
Зато Рудольф Штернблад, напротив, заскучал. Малыш‑капитан извлек из‑за обшлага платок из батиста и, подышав на крупный рубин перстня, стал протирать камень. Поведение Штернблада свидетельствовало: он готов убивать.
Андреа Мускулюс и Серафим Нексус спешно возводили внутри себя незримые бастионы, запирая накопленные резервы маны. За ними с тревогой наблюдал Лоренцо Фериас, маг герцога. Он не понимал, что происходит. Это очень беспокоило матерого чародея.
И лишь Карл Строгий не видел ничего и никого, кроме Реми, готового разорваться надвое.
– А он мне нравится! – в голос расхохотался герцог. – Клянусь мечом Прессикаэля, нравится! Потешный дурак… Кто бы мог подумать? Старый Фалеро был скучнее.
Что потешного нашел Карл в поведении скорлупаря, осталось загадкой. Однако придворные из герцогской свиты засмеялись, с подобострастием вторя государю.
Смех застиг скорлупаря в неудачный момент. Его голова в очередной раз поднялась до наивысшей точки и была уже готова качнуться вниз. На миг Реми замер, окончательно сбитый с толку. Чего от него хотят? Почему смеются? На лице несчастного отразилось болезненное недоумение. Забывшись, он наконец посмотрел на государя прямо – и окаменел, упершись взглядом в собственное отражение.
С зеркальной поверхности кирасы один Реми Бубчик смотрел на другого.
Глаза в глаза.

Прямо сейчас, или Награда не уступает подвигу

Он и его вина уставились друг на друга. Теперь он понял, отчего смеялся господин. Господин хотел, чтобы они с виной увиделись. Это смешно. Ха‑ха. Господину смешно. Весело. Господин радуется.
Это – ватрушечки.
Ему хотелось убежать. Кувырк‑кувырк – и бегом. Далеко. Или хотя бы отвернуться. Не смотреть на свою вину. Она ведь тоже смотрит. Страшно‑страшно. И во лбу жжется. Он сгорбился, чуть не плача. И вдруг понял: это – не ватрушечки. Это – наказание! Господин все знал, и теперь радуется. Господин умный. Раз есть вина, значит, должно быть и наказание.
Сейчас он накажет сам себя – и больше не будет виноват. Он будет хороший. Кувырк‑кувырк. Вина – наказание – нет вины. Он должен смотреть. Наказание приятным не бывает. Это даже дурак знает. Пусть жжется. Пускай страшно.
Надо смотреть на вину, пока она не сгинет.
Надо держать глупую упрямицу‑голову.
Больно! – ватрушечки…

Карл Строгий хохотал, едва не плача.
Смех государя утратил естественность. Так хохочут игрушки, творения умельцев‑механикусов, пока у них завод не кончится. Герцог застыл изваянием; чудилось, что скорлупарь прибил Карла Строгого гвоздем к креслу, и его высочество, словно бабочка в коллекции ребенка, не в силах изменить позу.
Горло и рот сорентийского владыки ритмично содрогались, исторгая наружу все новые порции жутковатого веселья.
А Реми Бубчик прикипел взглядом к отражению в кирасе. На шее скорлупаря вздулись мышцы, плечи напряглись, словно под тяжестью небесного свода. Тело настойчиво требовало: отвернись, идиот! Но руки убогого, мощные, жилистые, мускулистые руки акробата сжали голову, как тисками, вцепились пальцами в виски, уперлись ладонями в щеки – не позволяя шевельнуться, вынуждая терпеть и смотреть.
Руки против шеи и плеч.
И руки – побеждали.
Голова скорлупаря подергивалась от напряжения. По лицу текли ручьи пота. Реми дышал надсадно, с хрипом, как бегун в конце чудовищно длинной дистанции, но глаз от кирасы не отводил. «Овал Небес! – беззвучно охнул малефик. – Он замкнул „мановорот“ в кольцо!»
Вряд ли несчастный понимал, что делает. Вряд ли осознавал, что убивает себя. Сейчас это не имело значения. Призрачные руки‑невидимки зашарили по Зале Альянсов. Они сгребали всю ману, до какой могли дотянуться, и швыряли в «прободную язву», разверзшуюся во лбу Реми. Обеспокоенно зашевелился Просперо Кольраун, Лоренцо Фериас издал невнятный возглас, а захватчики продолжали грести, собирать – и бросать пригоршни краденой маны в ненасытную прорву.
Отражение парня в кирасе мигнуло и расплылось. В глубине полированного металла распахнулась дырища . Там копошились мириады кликуш, сливаясь в единую безликую массу. Все они были заняты делом. Плоды их стараний – тонкие, аспидно‑черные жгутики – свивались в лоснящуюся змею. Неприятно пульсируя, змея струилась наружу, опутывая кольцами Реми Бубчика.
Дурной глаз в чистом виде.
Квинтэссенция порчи.
Даже у привычного к таким вещам малефика волосы встали дыбом. Со «змеей» скорлупаря мог сравниться разве что Петух Отпущенья сусунитов. Но петух был вполне материален, а здесь… У гадины не было ни начала, ни конца. Она струилась в обе стороны, в дырищу  и из нее; движение завораживало, сводило с ума.
В провале вспыхнул огонь. Змея конвульсивно дернулась, стискивая Реми в смертоносных объятиях – и Андреа увидел. В дырище , смешной и нелепый, возник маленький Реми Бубчик с факелом в руке. Прыгая и кувыркаясь, он метался в толпе растерявшихся кликуш. Жгутики, тянувшиеся от них, вспыхивали, треща и корчась от жара, огонь перекидывался с одного на другой.
Вот уже загорелась и змея.

Прямо сейчас, или Гори‑гори ясно!

…Вина не хочет пропадать. Сколько ни смотри – не пропадает. Она смеется над ним. Хохочет. Ватрушечки! Бабушка славная. Она печет ватрушечки. Кувырк‑кувырк. У бабушки печка. Там огонь. Огонь жжется.
Больно.
Вон бабушка стоит. Добрая. Бабушка поможет. Надо идти. Зачем – огонь? Нельзя! Будет пожар. Лоб горит. Огонь. В огне – гадюки. Шипят, хотят ужалить. Кувырк‑кувырк. А они шипят и лезут. Кувырк‑кувырк. Вина – гадюка. Противная. Огнем ее!
Огнем нельзя. Можно сгореть. Бабушка говорила.
Но это же наказание!
Змеи горят. Он горит. Кувырк‑кувырк. Гори‑гори ясно! Чтобы не погасло. Не будет больше вины! И Реми не будет. Хорошо.
Ватрушечки…

Скорлупарь качнулся, медленно валясь на спину.
– Он жив? – Смех герцога оборвался.
– Вроде дышит…
– Вынесите эту падаль из залы.
– Ваше величество, ваше высочество! Нижайше просим прощения, но мы вынуждены вас покинуть. Нужна срочная операция…
Серафим Нексус вскочил бодрей бодрого. Складывалось впечатление, что старец по собственному желанию прыгает в пропасть, и удивляется, и радуется поступку, столь неестественному для лейб‑малефактора Реттии.
– Что стоите, отрок? Следуйте за мной! Будете ассистировать…

Epilogus

– Символ третьего глаза?
– Белый треугольник в круге.
– Цвет круга?
– Ну, такой… приятный…
– Конкретнее!
– Золотой.
– А не желтый?
– О, точно! Желтый. Как лимончик…
– Цвет кольца по кромке круга?
– Ну… лазурный?
– Вы меня спрашиваете, сударь?
– Ага… В смысле, нет! Лазурный, говорю.
– Это ответ?
– Дайте подумать… Темно‑голубой?
Студиозус был жалок. Роскошные, ниже плеч, кудри взмокли от пота. На лбу плясала одинокая морщина – от нервов, не от ума. Широченные плечи сгорбились, поникли; губы дрожали. Вчера, на лабораторной работе, этот студиозус пытался сглазить мышку. Два часа кряду пыжился, стекленел, надувал щеки…
Андреа Мускулюс не сомневался: отныне мышь будет жить долго и счастливо.
– Синий.
– Я ж и отвечаю: синий! У меня с оттенками не очень…
– Как называл третий глаз Винченцо Лонхард?
– Тюрьмой здравого смысла.
– Вы уверены насчет тюрьмы? Хотя, если брать ваш случай…
– Сейчас, профессор… Каземат? Равелин? Темница?
– Камера, молодой человек. Камера здравого смысла. Вы не поэт? Лимончик, лазурь, равелин…
– Не‑а, профессор… Я на шестах дерусь. А стихи – пустое, как по мне, занятие.
Возвышение до профессора не смягчило Мускулюса. Студиозус ему в принципе нравился. Здоровенный, на вид туповатый, чем‑то похожий на самого Андреа. За исключением мелочи: Андреа только выглядел простецом. А этот, к сожалению…
Третий глаз у парня имелся. Открытый, вполне проморгавшийся. Направленность – исключительно дурная. Просто завидки брали, такая дурная. Увы, научиться пользоваться тем, чем тебя одарила природа, студиозус не спешил. Ни глазом, ни мозгами. Разве что иным артефактом, от которого, по слухам, млели все девицы факультета.
– Способ отвратить воздействие «адского вещуна»?
– «Коза». Из трех пальцев, профессор.
– Из трех пальцев, молодой человек, – это не «коза», а кукиш. Который вы и получите вместо зачета, если будете продолжать в том же духе. Кто первым произвел вылущение третьего глаза?
– Вы, профессор! И это был прорыв в новую область Высокой…
– Стоп! Зачеты не сдают при помощи лести, сударь. Первое вылущение провел Серафим Нексус, сорок шесть лет назад. И второе – также он, прошлым летом, в Соренте. Я лишь ассистировал лейб‑малефактору при операции, сделанной Реми Бубчику…
Андреа осекся, вспомнив заклятие, наложенное на учебник. Ученая коллегия постаралась на славу. Тот, кто опрометчиво прогуливал лекции, манкировал факультативами и норовил сдать сессию, что называется, «на рывок», смотрел в книгу и видел, извините, смокву. Уровень постижения в прямой пропорции зависел от усердия, проявленного во время семестра.
Финальные штрихи заклятия клал лично Нексус. За каким бесом он сделал так, что махровый прогульщик через раз вместо имени великого старца читал в учебнике: «Андреа Мускулюс» – осталось загадкой.
– Вы свободны.
– Зачет, профессор? – с надеждой спросил студиозус.
– Не угадали, отрок. Придете через неделю. Когда подготовитесь как следует.
Кудрявый двоечник зыркнул на вредного «профессора», и у Андреа сладко екнуло сердце. Еще чуть‑чуть, и парень все‑таки научится сносно глазить. Главное, не давать спуску. И держать оборону: кудряш – не единственный, кто с удовольствием приложил бы кое‑кого из преподавателей…
– До встречи.
– Угу…
Портреты мэтров, развешанные в коридорах Универмага, с сочувствием следили за малефиком. За годы портреты навидались всякого. Даже те, чьи прототипы в реальной жизни не отличались кротостью нрава, смягчились душой, пойманной кистью живописца. Кое‑кто перешептывался, вспоминая студенческие проказы. Уж мы‑то, в наше время…
В кафедральном кабинете, одинок и весел, сидел Серафим Нексус. На столике перед лейб‑малефактором стояло «денежное дерево». Веточки, увешанные монетками‑листиками, ласково звенели от сквозняка. Чеканные профили на монетах были Мускулюсу неизвестны. Во всяком случае, государей, чеканящих собственные деньги, среди этих профилей не водилось.
Старец протянул руку и щелкнул ногтем по ближайшей монетке.
– Прекрати, – заявил профиль. – И без тебя мигрень…
– Знаю, – ласково ответил Нексус, повторяя щелчок. – Для того и стараемся.
– Я хороший. – Профиль скривился, словно наелся кислятины. – Я вполне хороший. Дай заснуть, а?
– Знаю. Ты хороший. А станешь еще лучше. Кто осенью злоумышлял?
– Ну, я. Так то ж осенью…
Остальные монетки следили за экзекуцией, злорадствуя. Мерзавцы, уверился Андреа. Коварные мизантропы. Надо будет себе такое дерево завести. И носить на экзамен. Щелкнешь по медному лбу, глядишь, знаний прибавится.
– Рад видеть тебя, отрок. – Старец накрыл артефакт черным полотенцем. Звон стих, сияние померкло. – Наставляешь тупиц?
– Имею удовольствие, – кивнул Мускулюс.
– Есть сдвиги?
– Есть. У меня. Скоро умом двинусь и уйду на пенсион.
– Не жалуйся, отрок. Всякий вредитель должен пройти через ад. Ты – не исключение. Учи, и воздастся. Кстати, тебе привет из Сорента.
Андреа ждал этой реплики. Вчера лейб‑малефактор вернулся из герцогства, куда ездил для экспертизы документов, прилагаемых к договору. В злополучном договоре все‑таки обнаружилась порча. Мускулюс нашел ее, руководствуясь чистой интуицией, и дал название: «фактор кликуши». Новое слово во вредительстве – сам по себе документ был безобиден, но в сочетании с грядущими приложениями, указами и подзаконными актами порча инициировалась, вступая в действие.
Сейчас «фактор кликуши» тщательно изучался юристами.
– От кого привет?
– От нашего дружка. Он велел отдать тебе лично. Сказал: сам делал…
Порывшись в саквояже, Серафим извлек малый узелок. Не развязывая, выложил на стол, рядом с деревцем. И долго смотрел на «привет», без обычной язвительности во взоре. Так смотрят на пустяк, за которым стоит память и укоризненно грозит пальцем.
А может, укоризна нам лишь чудится.
– Как он? – спросил Андреа, стараясь казаться безразличным.
– Ничего. – В устах лейб‑малефактора «ничего» звучало райской песней, потому что он не любил говорить «хорошо». – Вполне. Пошел в ученики к пекарю. Бабушка рада: пекарь его хвалит. Еще б не засыпал где ни попадя…
– Это осталось?
– Осталось. Ладно, выдюжит. Дочка пекаря на него глаз положила. – Мускулюс вздрогнул: он не сразу понял, что имеет в виду двусмысленный старец. – А что? Здоровый парень, грудь как у быка… Умишка недостает, так в семейной жизни муж‑телепень – самое оно. Полагаю, они уже – кувырк‑кувырк. Вот где много ума не надо…
О политике Мускулюс спрашивать не стал. Он и так знал: граф д’Ориоль в почетной ссылке, Карл Строгий по‑прежнему на троне. Хотя в герцоге с той поры что‑то надломилось – вместо нового шута завел квартет трубадуров, слушает сентиментальные лэ и канцоны. Налоги снизил, воевать разлюбил.
Говорят, долго не протянет.
– Ты хоть посмотри, что там. – Старец кивнул на узелок. – Я всю дорогу страдал. Хотел заглянуть, так читать чужую корреспонденцию – грех. Не томи, дай насладиться…
Андреа Мускулюс развязал концы платка, в который Реми Бубчик завернул подарок. И вздрогнул. На платке лежал третий глаз. «Прободная язва» – белый зрачок в синем круге. Лазурная кромка, пара черных лепестков. В центре зрачка застыла капелька крови…
Его бросило в пот. Страхи, от которых он в последнее время не спал по ночам, крылатой оравой вырвались наружу. И сгинули, должно быть, навсегда. Синий круг, лазурная кромка – сахарная глазурь по тесту. Белый зрачок – творог. Черные лепестки – край на разломе подгорел. Капля крови – ягодка клюквы.
На платке лежала ватрушка.

Святослав Логинов
Белое и чёрное

Серебряный звук горна в прозрачном воздухе – бывает ли что‑нибудь чище? Трудно поверить, что он возвещает беду, самую страшную из всех, что может грозить жителям городка Вертебр и всей округе со смешным названием Молочная Лужа.
Звук горна означает нашествие, приход врага. И не важно, что на границах нет алчных наёмников или степняков на полудиких конях, совершенно не важно, что враг пришёл пешком и в одиночку, как простой путник. Серебряный звук горна возвестил его появление, и теперь жизнь пойдёт иначе.
У самого путника не было ни горна, ни фанфары, ни трубы. Не было у него и оружия, если не считать за оружие перочинный ножичек в кожаном чехольчике. Полупустая котомка за спиной, в руках – срезанный при дороге прутик, чтобы было чем занять скучающие пальцы. И одежда самая простая, и внешность… за день не один десяток таких людей проходит по торговому тракту. Правда, никто из них не ходит налегке, и их появление не отмечено тревожным звуком трубы.
Молочная Лужа получила своё прозвание совсем недавно, едва ли полвека назад. Светлый маг Больцано тогда только поселился неподалёку от Вертебра и окрестные мужики не слишком привечали его. Что же это за маг, если даже корову, объевшуюся переступнем, вылечить не может? Чем занимается, какая от него польза может быть – непонятно. Больцано поселился на пустоши, принадлежащей деревеньке Чулакши. Там его и призвали к ответу: кто таков и зачем ты нам спонадобился?
Больцано на сход пришёл и терпеливо объяснил, что он не лекарь и не ведун, а боевой маг. Ежели бандитская шайка объявится или, того хуже, какая нечисть, то это к нему, а с грыжей – милости просим к лекарке.
Пропойца Сусол (народная память даже имя сохранила) на это ответил, что с бандитами они как‑нибудь сами разберутся, а если Больцано и впрямь колдун, да ещё и светлый, то пусть в деревенском пруде вместо воды станет вино.
– Сопьётесь, – коротко ответил волшебник.
– Ну, тогда хоть молока! – выкрикнул Сусол, и бабы поддержали его дружным гомоном.
– Ну, как знаете, – усмехнулся Больцано и, развернувшись, ушёл.
Община даже приговора не успела вынести: можно магу жить на её земле или пусть убирается, пока цел. Мальчишки, удившие на пруду карасей, прибежали с известием, что в одно мгновение вода в пруду обратилась в молоко. Народ ринулся смотреть и обнаружил, что и впрямь пруд стал молочным, а караси и головастики, его населявшие, плавают кверху брюхом. Пить это молоко было нельзя, пруд не чистили лет, наверное, сто, так что дно было заилено свыше меры. Пару дней бабы вёдрами таскали грязное молоко скотине, а потом мёртвый пруд завонял на всю округу. Молоко даже не скисло, а сразу протухло, отравленное грязью и сдохшей рыбой.
Пошли на поклон к волшебнику, в чьих способностях никто больше не сомневался, но Больцано отменять колдовство отказался.
– Впредь будет наука, думайте, чего просите.
Пришлось чистить пруд самим, выгребать комья творога, перемешанного с грязью, закапывать на выработанном глинище, словно палую скотину. А то от тухлых миазмов и мор мог бы приключиться. Пруд вычистили, рыба в него вернулась, и жизнь потекла прежним порядком, хотя за округой намертво закрепилось данное насмешливыми соседями имя: Молочная Лужа. Теперь уже и сами себя так звали: «Мы, лужанские, молока не пьём!»
Примерно через полгода Больцано показал себя в настоящем деле.
Город Вертебр стоит в верховьях реки Араны, там, где она сбегает с гор и, приняв разом несколько притоков, становится судоходной. Торговые караваны, преодолев горные проходы Сельера, непременно останавливаются здесь и перегружают товары на барки. Тут же и торговля идёт, оптовая, не по мелочам. Понятно, что и южные, и западные соседи поглядывали на городок алчным взором и не раз пытались его захватить. Для охраны границ император держал в Вертебре сильный гарнизон, хотя даже эта предусмотрительная мера не могла спасти окрестности от постоянных набегов.
В тот раз издарские отряды тайными тропами обошли Сельер и вырвались на равнинные просторы Молочной Лужи и всего Поречья. Тогда и прозвучал впервые над деревеньками и над городом Вертебром чистый звук горна.
– Война! Враг у ворот!
Гарнизон был поднят по тревоге, но в бой вступить не успел: противник, побросав оружие, пустился в бегство. Несостоявшимся победителям осталось только собирать трофеи.
Теперь уже не деревенский сход, а имперские чиновники приехали к дому Больцано. Эти люди понимали, с кем имеют дело, и не пытались требовать молочных луж с кисельными берегами. Серьёзные маги, тёмные или светлые – здесь разницы нет, – на государственную службу не идут, но иногда власти могут с ними договориться. Вся округа перешла в полное владение Больцано. Гарнизон из Вертебра был переведён в другие провинции, а задачи обороны взял на себя волшебник. Молочная Лужа по‑прежнему считалась в составе империи, жители исправно платили налоги, но большинство имперских чиновников также покинули город, ибо для них не оказалось дела. Остались только две таможни: на перевале и в самом городке. Полиция и судьи набирались из местных жителей и управляли округой не хуже столичных назначенцев. К магу обращались только в самых редких случаях: если случалось убийство, и преступника не могли сразу найти, или когда в делах явно просматривались происки тёмных сил. Последнее, впрочем, бывало очень редко, само присутствие Больцано отпугивало нечисть и её адептов. Что касается воинской силы, то раза два неприятель пытался вторгнуться в пределы округи, и каждый раз бежал с позором, не вступив в бой.
Постепенно жители Молочной Лужи привыкли считать своим сеньором светлого мага Больцано, который в их мелкие дела никак не вмешивался. Привыкли также жить в мире и достатке, и все были довольны, кроме, быть может, городских красавиц, с грустью вспоминавших те времена, когда гарнизонные офицеры составляли цвет городского общества.
И уже давно не звучал над крышами серебряный напев, предупреждавший жителей, что враг ступил на благословенные земли Молочной Лужи.
Путник шёл прямиком к дому Больцано. Дом этот никто не строил, он вырос сам, как растут люди и деревья. Сначала на пустоши, принадлежащей млеколюбивым жителям Чулакши, появился домишко, сложенный из местного плитняка. Такие часто можно встретить на дальних выпасах, пастухи ночуют там или укрываются от непогоды, а потом уходят, не запирая дверь, потому что воровать в этих лачугах нечего. Постепенно дом рос, обрастая пристройками, флигелями, башенками, крепостными стенами, пока не превратился в замок. Но и теперь Больцано жил там один, не приглашая к себе никого, и даже приезжавшего порой наместника не пускал внутрь, а беседовал с ним, стоя на подвесном мосту.
Так случилось и на этот раз. Путник, взбудораживший округу, ступил на мост и в это же мгновение ворота замка распахнулись сами собой и навстречу недоброму гостю вышел Больцано.
Ничто в этой встрече не предвещало смертельного поединка. Двое просто стояли, глядя друг на друга, и в руках у обоих ничего не было, даже свой прутик путник бросил перед тем, как ступить на мост. Оба были невысокими, темноволосыми и казались средних лет, хотя такое всегда кажется при взгляде на настоящего мага. Длинные волосы Больцано скрепляла белая повязка, у его противника была точно такая же, но чёрного шёлка.
– Что тебе здесь нужно? – нарушил тишину Больцано.
– Меня зовут Канацци, – ответил тёмный, коснувшись рукой повязки. – Я пришёл забрать у тебя Радима. Отдай мне его, и я сразу уйду.
Больцано покачал головой.
– Ты его не получишь.
Людям не дано отличать свет от тьмы и добро от зла. Добром они опрометчиво считают то, что выгодно или приятно им в ближайшую минуту. Будь иначе, неужели кто‑нибудь согласился бы зажечь в собственной спальне наркотическую палочку или опозорить соседскую дочь? Потом люди жестоко расплачиваются за свои поступки, но вновь и вновь делают глупости и подлости.
То же и со светом. Когда августовской полуночью на полнеба полыхнёт зарница, многие ли смогут определить, летит ли это сияющий радужный феникс или злейшее порождение тьмы – огненный дракон? Кое‑кто даже бравирует своей слепотой, говоря, что нет разницы между порождениями света и тьмы. Обрушится ли на город дракон, опустится ли феникс, во всех случаях – город выгорит дотла. Оно, конечно, так, небесный огонь жжёт так же больно, как и адское пламя. Любая сила опасна для слабого, поэтому простому человеку лучше держаться подальше от сверхъестественного, чем бы оно ни было порождено. А чтобы светлые создания не причинили ненароком зла, существуют волшебники, которые видят правду и умеют отличить свет от тьмы. В том и состоит их работа, хотя большинство людей не могут понять такой простой истины. Они искренне полагают, что светлый маг обязан лечить грыжу и почечуй.
Другая часть работы светлого мага – уничтожение исчадий тьмы и борьба с чёрными колдунами, из‑за которых опасные чудовища плодятся по всем странам света. О битвах с тёмными полчищами слагают саги и сказки, песни и анекдоты. Причём именно в анекдотах больше всего истины. Ничего не попишешь, ведь людям не дано отличать свет от тьмы, добро от зла и истину от анекдота.
Дом на пустоши ещё не напоминал замка, когда к Больцано прибежали из деревни и сообщили, что в лесу поселилось ужасное чудовище, не то дракон, не то киммерийский лев. Больцано не чувствовал в окрестностях тёмной силы, но испуг жителей был так силён, что слухи следовало проверить. В чащобе маг обнаружил грифона, который неведомыми путями был выброшен в наш мир. Пророчества говорят, что когда настанет последняя битва со злом, именно грифоны составят основную силу светлого воинства. Почувствовав мощь света, идущую от волшебника, крылатый лев принялся ластиться к Больцано, словно простой котёнок. Больцано взял хищника на поводок и привёл к себе, пройдя, к ужасу и восторгу жителей Чулакши через всю деревню. Грифон был поселен в башне, которая выросла за одну ночь, и вечерами часто кружил над долиной, наполняя воздух рычанием пополам с орлиным клёкотом. Конечно, грифона приходилось кормить, иначе он сам принялся бы искать пропитание на окрестных пастбищах, не затрудняясь различиями между баранами и пастухами.
С тех пор ещё немало дивных созданий населило растущий замок, и Больцано порой думал, что будет, если он, несмотря на всё своё долголетие, погибнет, не дождавшись последней битвы? Лишившись хозяина, дивные существа разбредутся по округе, и их приход окажется пострашней нашествия оборотней или вурдалаков. Свет не всегда значит добро, чтобы стать добром, он должен быть одухотворён разумом мага.
Сейчас население замка готовилось к сражению. Враг подошёл к воротам, и создания света готовы были погибнуть, защищая свой очаг. Именно погибнуть, потому что к дому Больцано пришёл равный ему по силам, так что ни крошечные луговые эльфы, заселившие пустошь, ни стоящая на конюшне пара единорогов, ни даже грифон, ничего сейчас не решали. Конечно, сотня грифонов загрызла бы Канацци, не подавившись, но где взять сотню грифонов зараз? Для этого нужно уметь открывать портал в горний мир и вызывать дивных существ оттуда.
Но всё же грифон спикировал на пришельца, норовя нанести смертельный удар. Канацци, не оборачиваясь, вскинул кулак, и грифон, захлебнувшись клёкотом, рухнул на землю.
– Скажи своим, чтобы вели себя смирно, – предупредил Канацци. – Я пришёл говорить, а не убивать.
– Говорить нам не о чем, – возразил Больцано. – Я уже сказал: Радима ты не получишь.
Грифон тяжело завозился в траве, заперхал, стараясь вдохнуть воздух ушибленной грудью.
«Жив… – с облегчением подумал Больцано. – А ведь этот мог бы и убить, не ему ведь жить в этих местах после битвы».
Канацци ещё раз вскинул руку, щёлкнул пальцами, и флюгерок на самой верхушке грифоновой башни обломился с жестяным треском и повис, нелепо болтаясь на растяжках шпица. Серебряный горн, поднимавший по тревоге население Молочной Лужи, умолк.
– Ты рано начал чувствовать себя хозяином на моей земле, – предупредил Больцано.
– У меня устали уши. Сколько можно трубить? Всё равно конец света не наступит, даже если ты надсадишься трубивши.
– Если хочешь сберечь уши – уходи.
– Не беспокойся, я уйду, но сначала я хочу выяснить, на каких всё же условиях ты согласишься отдать мне Радима.
Слухи о великом маге, поселившемся в глухой провинции, расходились по всей империи, но сам Больцано редко покидал пределы Молочной Лужи. Вернее, он редко откликался на просьбы приехать куда‑либо и проявить свою силу ради решения какой ни на есть человеческой проблемы. Его не соблазняли ни лесть, ни обещание даров. Только когда приходили известия, что где‑то в границах государства поднимают голову тёмные силы, Больцано, не дожидаясь приглашения, отправлялся туда и усмирял нечисть вернее, чем сотня искушённых экзорцистов. Гидры скрывались в болотных ямах, драконы бежали по ту сторону Полуночного хребта, а вампиры и оборотни в крепких железных клетках отправлялись в замок Больцано, и по дороге каждый мог видеть, что в их приплюснутых головах нет ни капли разума, что это просто звери, особо опасные тем, что по нелепой случайности они обладают даром слова.
И уже люди говорили, что никакой последней битвы с силами зла не будет, потому что светлый маг Больцано заранее сокрушил адептов тьмы, так что отныне в мире будет царить добро. Людям не дано отличить правду от выдумки, они привыкли принимать желаемое за действительность, но Больцано знал, что до победы так же далеко, как и в тот день, когда он впервые затеплил свечу не при помощи лучины, а обычным взглядом. Есть на свете тёмные маги, равные ему, и, значит, последняя битва между светом и тьмой впереди.
Недели две назад до Больцано дошли слухи о таинственном преступлении, случившемся совсем неподалёку, на тракте, соединявшем богатые города Среднего Поречья. Были убиты владелец одного из постоялых дворов, его жена и чуть не все слуги и служанки. Утром гости обнаружили их с почернелыми лицами и выпученными, налитыми кровью глазами. По всему видать, умирающие пытались кричать, но что‑то – яд или удавка? – не позволило им издать ни звука. Обычный наёмный убийца пользуется кинжалом, подобные кунштюки для него не по уму, так что дело не обошлось без злого волшебства.
Тревожить великого мага из‑за гибели какого‑то трактирщика никто не посмел, Больцано сам прибыл на осиротелый постоялый двор, где разыгралась ночная трагедия.
Тела погибших ещё не увезли, коронер и несколько стражников перерывали хозяйские комнаты, пытаясь найти хоть что‑то, проливающее свет на произошедшее. Появление мага в таких случаях сразу разрешало все сомнения, но на этот раз Больцано не спешил объяснять, что случилось в гостинице и кто виновен в гибели людей. Вместо этого он спросил, кто из местных жителей хорошо знает окрестности и может служить проводником.
– Лучше всех знаю окрестные леса я, – твёрдо объявил коронер.
– Значит, ты и пойдёшь со мной, – постановил маг, и, хотя это было прямым нарушением должностных инструкций, коронер кивнул, и уже через двадцать минут они покинули разорённую гостиницу, оставив озабоченных стражников оформлять бумаги, чего никто из них прежде не делал и даже примерно не представлял, как это делается.
– Тебя как зовут? – спросил Больцано, когда поворот скрыл их от провожающих взглядов подчинённых.
– Аосто, – с некоторым удивлением ответил коронер.
Больцано кивнул и ответил на незаданный вопрос:
– Всегда проще спросить, как человека зовут, чем без спросу копаться в его голове.
– Куда мы идём?
– Тот, кто убил трактирщика и слуг, бежал в лес или на болотные острова. Его надо найти.
– Это нечисть? Говорят, здесь совсем недавно бродил оборотень. Оборотня убили, но, возможно, он был не один.
– Хорошо, если бы это был второй оборотень, но боюсь, что нам не повезёт, и мы встретим человека. Во всяком случае, надо готовиться к худшему.
– Ну, уж с человеком‑то я справлюсь.
– А если этот человек – тёмный маг? Тут за полверсты чувствуется рука злого колдуна. Следы оставлены слишком явные, и я не могу понять, он настолько глуп или настолько уверен в своих силах, что не опасается встречи со мной и даже не пытается замести следы? Он уходит как простой человек, не думая, что оставляет за собой след волшбы. Не исключено, впрочем, что нас попросту завлекают в ловушку.
– И что в такой ситуации должен делать я?
– Смотреть в оба глаза, а когда придёт срок, погибнуть вместе со мной или помочь мне тащить мерзавца. Это василиска или демона можно зачаровать и заставить идти своими ногами, куда тебе нужно. Мага, если он не согласится идти сам, придётся нести.
– Можно убить его прямо на месте, – предложил Аосто.
Больцано усмехнулся и ничего не ответил.
След бегущего колдуна отчётливо просматривался в чистом воздухе. Здесь он чего‑то испугался и шарахнулся в сторону, а быть может, нарочно оставил метку, – на случай, если неопытный преследователь собьётся со следа. Тут отдыхал, баюкая сбитую в кровь ногу, вливал в неё новые силы. До чего же хорошо он притворяется слабым и испуганным! Рядовой волшебник, пожалуй, и не понял бы, с кем имеет дело, решил бы, что гонит обычного преступника, маньяка‑убийцу, который пачкает окрестности грязными мыслями, не понимая, что тем самым приближает свой конец. Но под всеми мелкими ухищрениями Больцано ощущал копящуюся силу, готовую ударить слишком упорного преследователя.
Поросшая кустарниками пустошь давно кончилась, беглец свернул в лес, где след его был виден не только магическому взору, но и всякому, имеющему глаза.
– Какая маленькая нога… – удивился Аосто, разглядывая вмятину, отпечатавшуюся на берегу ручья. – Он что, карлик?
– Запросто может быть, – согласился Больцано. – Среди тёмных чародеев много уродов и калек. – Он помолчал и честно добавил: – Среди светлых их тоже немало. Физическое уродство вообще усиливает способности к колдовству. Кое‑кто даже пытался выращивать магов, калеча детей. Вот только если этим занимается тёмный чародей, выращенные им волшебники все как один становились светлыми. И наоборот…
– Неужели добрые волшебники тоже способны калечить детей? – спросил Аосто.
– Добрых волшебников не бывает, во всяком случае, среди боевых магов. Когда всю жизнь сражаешься, трудно оставаться добрым. А истории об искалеченных детях сохранились только в преданиях, этот путь ведёт в никуда. Выросшие ученики первым делом мстят учителю за своё уродство.
Больцано неожиданно замолк и решительно сказал:
– Ночуем здесь.
– Но мы уже почти догнали его. След совсем свежий.
– Вот именно. Через полчаса мы бы догнали его. Уже темнеет, а драться ночью даже с самым ничтожным тёмным магом мне бы не хотелось. Если ему угодно, пусть нападает он.
– Костёр разжигать будем?
– Конечно. Я чувствую противника, и, полагаю, он чувствует меня. Пусть видит, что мы его не боимся. К тому же обороняться у огня проще. Живой огонь не бывает тёмным или светлым, он всегда на стороне того, кто его разжёг.
Аосто срубил пару сухостойных деревьев и ловко развёл костёр. Магической помощи Больцано он не просил – зачем, если можешь всё сделать сам? А магу нужно беречь силы для завтрашнего поединка.
– Если хотите, – предложил Аосто, – можете спать. Я покараулю.
– Мне сегодня спать не придётся, – ответил Больцано. – Да и тебе не советую, а то можно ненароком не проснуться. Чует моё сердце, наш тёмный приятель собирается пощупать, кто мы такие и можем ли за себя постоять.
– И всё‑таки кто бы это мог быть? – задумчиво произнёс Аосто. – Карликов в округе нет… в Поручинках живёт горбун – сапожник, но он почти нормального роста, а нога у него – во такая, больше моей. Пришлых, конечно, много, на дороге стоим, но и там карлика бы заметили. Бродячий цирк проезжал, но у них была только волосатая женщина и человек без костей, который сам себя в узел завязывал. Я вот думаю, не могла ли это быть волосатая баба? Борода у неё окладистая, руки – в шерсти, а какие ноги – припомнить не могу. У женщин иной раз очень маленькая ножка встречается. Только зачем ей трактирщика убивать? Я даже не знаю: останавливался цирк на постоялом дворе или ходом прошёл.
– Завтра узнаем.
– А женщины магами бывают?
– Бывают. Но редко. И только – тёмными. Это понятно, если в женщине светлая сила проснулась, она её на детей тратит, на внуков и правнуков. А что останется – на целительство уходит. Травницы из них хорошие. А женщина – боевой маг – всегда тёмная.
– Не знаю, как с женщиной воевать…
– Так же, как с мужчиной. Не беспокойся, она тебя не пощадит…
Больцано резко умолк и поднялся на ноги. Аосто вскочил следом. Несколько секунд Больцано вглядывался в сгущающийся сумрак, затем довольно кивнул:
– Ползут, родимые…
Кто ползёт, Аосто не спрашивал, понимал, что сейчас напарника нельзя отвлекать. Но раз ползут – значит, опасность в траве или же в ветвях деревьев… по деревьям тоже можно неплохо ползти. Аосто ждал, напружинившись, обнажив шпагу – символ судебной власти, но ничего не мог заметить. Полная тишина… лес замер в осеннем безветрии, когда нет ни птиц, ни даже комаров и ни единая травинка не шелохнётся среди всеобщего покоя.
– Попались… – мурлыкнул Больцано под нос, потом добавил, обращаясь к Аосто: – Не двигайся, а то наступишь нечаянно – сапоги испортишь. Сами они уже не нападут, но всё равно твари опасные.
Аосто стоял столбом, не смея переступить с ноги на ногу.
Больцано тем временем раскрыл мешок, достал скляницу с притёртой пробкой, присел на корточки и выхватил что‑то из травы у самых ног ждущего Аосто. Обычный человек так поднимает горящий уголёк выпавший из открытой печки: схватил, подкинул на ладони и, прежде чем успел обжечься, – отправил обратно в печь. Колдовских угольков оказалось три, и все они вскоре очутились под стеклянной пробкой.
– Вот и всё, – сказал Больцано. – Больше вроде бы ничего нет. Можно отдыхать. А вот это, – он приподнял банку, – то, от чего погибли люди в трактире.
Сначала Аосто показалось, что в банке лежат три антрацитово‑чёрные, блестящие капли, но, присмотревшись, он заметил короткие ножки, плотно прижатые к раздувшимся телам. Три чёрных паука, каких прежде не доводилось видеть.
– Я их обездвижил, – предупредил Больцано, – но любое прикосновение к ним – смертельно.
– Вы же брали их голой рукой.
– Не совсем голой, всё‑таки я маг. А вот их хозяин мог играться с ними, как дети играют с пойманной ящеркой. А когда он бежал от нас, паучки, возможно, грелись у него за пазухой.
– И что теперь с ними делать? Вообще‑то я должен изъять этих пауков, как вещественное доказательство, но я не хочу, чтобы такое хранилось в судебном присутствии.
– Пока я их заберу себе, а потом уничтожу.
– Почему не сейчас? Раздавить их – и дело с концом!
Больцано открыл банку, выкатил один из чёрных шариков на торчащий из травы камень, протянул Аосто складной нож.
– Угодно попытаться? Только осторожнее, а нож потом нужно будет прокалить.
Аосто, примерившись, ткнул паука кончиком ножа. С таким же успехом можно было пытаться проткнуть ртутную каплю. Аосто повернул нож плашмя, но блестящий шарик и теперь невредимым выскользнул из‑под лезвия и скатился в траву.
– Так‑то… – Больцано забрал нож и сунул его лезвием на угли. – Это не просто пауки, это нечисть – обычные средства против них не годятся.
– Но если их бросить в костёр, они ведь сгорят? – спросил Аосто, глядя, как волшебник хватает сбежавшую каплю и скатывает её обратно в баночку.
– Сгорят. А я и просто их могу раздавить, как обычное насекомое. Только ничего хорошего в результате не получится. Это не просто паук, пусть даже очень ядовитый, а порождение тьмы, исполненное скверны. Причём слова о скверне – не фигура речи, их нужно понимать в самом прямом значении. Если сжечь или раздавить эту тварюшку, скверна растечётся и отравит всё вокруг. В этом – самая большая трудность борьбы с тёмными силами. Ты говорил, здесь недавно завалили оборотня… и как, спокойнее стало в округе, люди стали счастливы?
– Какое там, спокойней… каждый день среди мужиков драки с увечьями, а то и смертоубийствами. В Лишотках один мерзавец младенца изнасиловал. Я его поймал и в город отправил… его повесили на той неделе. Будь моя воля, я бы его в самих Лишотках повесил, на глазах у соседей.
– Вот то‑то и оно. А если бы те экзорцисты, что оборотня прикончили, сумели взять его живым, то ничего этого не было бы. Вернее, и драки были бы, но не такие жестокие, и ссоры, но без ножей и топоров. А маньяк из Лишоток скорее всего всю жизнь точил бы слюни, глядя на малолеток, но похоти своей воли дать не посмел и умер бы уважаемым человеком, в глубокой старости, оплаканный друзьями и роднёй.
– Это что же получается, посланцев ада и бить нельзя?
– Бить‑то можно, но не везде и не как попало. Впрочем, это уже не та тема, которую следует запросто обсуждать.
Аосто кивнул, соглашаясь. И без того маг слишком разоткровенничался с ним, обычно они куда как немногословны, когда дело касается их ремесла.
А Больцано не отпускало тяжкое ощущение человека, который вынужден врать умирающему, бодро доказывая, что с ним всё в порядке, завтра он встанет с постели и будет здоров. Не будет здоров больной, нет у лекаря верного средства и можно только оттягивать неизбежный конец. Оборотни и вампиры, демоны и бесы, изловленные Больцано, ждут в подвалах замка решения своей участи. Пару раз Больцано отводил мерзких тварей в далёкую северную тундру по ту сторону Полуночных гор, в края, где никто не живёт, и там убивал, дозволяя растечься скверне. Но ведь когда‑нибудь чаша переполнится, и скверна хлынет в населённые места. Людям не дано чувствовать, скверна или благодать определяет их жизнь, но если земля заражена чёрной силой, в людях просыпается всё самое злое. Маньяки, убийцы, извращенцы всех мастей станут нормой. Война по самому ничтожному поводу, взаимная ненависть и невиданная, сверхъестественная жестокость – такова судьба тех, кто живёт в скверне. Поневоле подумаешь, не лучше ли иметь в соседях оборотня, он, во всяком случае, прост и конкретен.
Уже давно Больцано не отводил пленных демонов на заклание в Полуночные горы, потому и растёт замок, поражая воображение своими размерами. А ведь самому Больцано достаточно было того первого домишки, что так напоминал пастуший балаган. И если, несмотря на всё своё долголетие, Больцано умрёт прежде, чем наступит последняя битва с силами зла, эта битва наступит сразу по его смерти, потому как в замке скопилось слишком много света и слишком много тьмы. Не самое весёлое занятие – жить на бочке со взрывчатым зельем, но судьба великого мага именно такова.
Единственный выход, который видел Больцано, – научиться открывать проход в горний мир, призвать на помощь всю мощь светлых сил и окончательно, на бессчётные века стереть тьму с лица земли. Вот только скверна из тел погибших тварей никуда не денется, едва ли не половина земель окажется непригодна для человеческой жизни. Но всё же это лучше, чем всеобщая гибель, ведь чёрные маги тоже не сидят сложа руки, и если первым великую тайну откроет тёмный, то в мир хлынут полчища демонов, и что станет тогда, светлый маг предпочитал не загадывать.
До рассвета оставался ещё час, когда Больцано разбудил задремавшего Аосто.
– Пора. Тот тоже не спит, и я боюсь, как бы он не рванул бежать, и нам снова не пришлось гнать его целый день.
– Неужели волшебники всегда встают так рано? – потягиваясь, пробормотал Аосто.
– Волшебники встают, когда потребуется. – Это были последние, ни к чему не обязывающий слова, дальше двое преследователей пробирались молча, боясь спугнуть противника, который и без того не спит.
Волны безнадёжного страха долетали к магу, на этот раз никакой копящейся силы за ними не скрывалось. Неужто чёрные пауки – единственное, чем располагал противник? Но ведь среди инфернальных сущностей не встречалось подобных существ, значит, пауков тёмный маг создал сам, а для этого нужно быть бесконечно изощрённым мастером. Во всяком случае, прежде Больцано не слыхивал о подобных умельцах. Не исключено, что изощрённый мастер может скрыть и готовящийся удар. Ещё сутки назад Больцано голову прозакладывал бы, что это невозможно, но и создавать исчадия тьмы тоже никому прежде не удавалось, так что голову закладывать бесполезно, она и так на кону.
– Где он может засесть? – спросил Больцано одними губами.
– На склоне есть пещерка, – также беззвучно ответил проводник. – Маленькая, но карлик вобьётся. Не иначе – там.
– Выход смотрит на нас?
Аосто кивнул.
– Поднимись на вершину и вспугни его оттуда, чтобы он выполз. А я постараюсь его перенять на выходе.
Аосто понимал, что сейчас ему предназначена роль живца в поединке двух магов, но согласился, не колеблясь. Кто бы ни засел в пещере, он преступник, и коронер должен его взять, даже если при этом придётся погибнуть самому.
Пару минут Больцано следил, как напарник пробирается в зарослях, чтобы выйти к предполагаемой пещере сверху, затем сам двинулся вперёд. Никогда прежде он не принимал столько мер предосторожности при таком явном отсутствии угрозы. Противник слаб, безоружен, беспомощен и напуган. Кажется, он плачет, сидя в своей норе. Можно встать, не скрываясь, подойти, вытащить его на свет и расспросить, что же всё‑таки произошло в придорожной гостинице. Но в заплечном мешке у Больцано лежат три смертельных шарика, каких не под силу создать никому из ныне живущих магов. Значит, слабость, боль и испуг – лишь хитрая маскировка.
Сверху послышался треск, посыпались камни, затем голос Аосто проревел:
– Не уйдёшь!
Именно так, не скрывая мощи, командовал имперский чиновник стражниками, окружившими логово бандитов или засевшего в доме убийцу. И хотя рядом нет стражников, всякому ясно: раз Аосто вцепился в добычу – преступник не уйдёт.
В ответ зазвенел срывающийся на визг голос:
– Дядька, пусти! Пусти, тебе говорят!
Больцано, забыв об осторожности, кинулся на звук голосов.
Аосто стоял у пещерки и держал извивающегося мальчишку лет десяти. Не заламывал рук – чего там заламывать? – а держал за ухо, словно сторож, поймавший мелкого воришку. Мальчишка извивался и норовил пихнуть противника ногой.
– Гляньте, сударь, – воскликнул Аосто. – Это же Радим, мальчик на побегушках из таверны! Я ещё гадал, куда он делся. Среди мёртвых его нет, среди живых – тоже. А он во куда ускакал!
Больцано подошёл, глянул пристально. Теперь, под прямым взглядом было видно, что магические способности у парня есть, но слабенькие и неявные. Его бы в хорошие руки, к строгим, но любящим родителям, к приятелям, от которых и тумаков можно получить, но беззлобных, просто от широты души, и вырос бы человек, не знающий, что гнездится в нём тёмная сила. А что делать теперь, когда парень знает, кто он такой, и уже применил свои способности, чтобы поквитаться с теми, кто день за днём нещадно гонял его, забывая сказать хотя бы доброе слово?
– Хозяина ты убил? – спросил Аосто, встряхнув мальчишку так, что у того зубы ляскнули.
– Не убивал я никого, они сами померли! – завопил мальчишка, привычно жалобным голосом. – Пустите меня, чего ухи дерёте, я вам ничего не сделал!
– Откуда ты их взял? – спросил Больцано, показав Радиму скляницу, в которой копошились пришедшие в себя паучки.
Радим затравленно поглядел на мага и ничего не ответил.
– Мне что, два раза повторять?..
– Пусть этот ухо отпустит. Мне хозяйских заушений хватает, чтобы ещё посторонние ухи крутили.
– Отпусти, – приказал Больцано. – Он уже никуда не убежит. И захочет, да не сможет.
– А где тёмный маг? – спросил Аосто.
– Вот он и есть. Кто бы мог подумать?.. У детей колдовских способностей быть не должно, а то малец, не подумавши, со всеми своими обидчиками так поквитается, что те и костей не соберут. А этот, видать, повзрослел прежде времени. Солоно у хозяина приходилось?
– Спрашиваешь… – хмуро ответил Радим, растирая накрученное ухо.
– За это и убил?
– Никого я не убивал. Я ночью сплю, из чулана не вылажу, если хозяин не поднимет. Ничего я не видел, и почему они померли – не знаю.
– Пауки твои?
– Пауки сами по себе. Делать мне больше нечего, только на пауков любоваться. У меня в чулане пауки в каждом углу сидят.
– Но уж не такие.
– А мне без разницы…
Разговор начинал идти по кругу, и Больцано прибег к решительному средству:
– Ты хоть знаешь, кто перед тобой? – просил он, кивнув на Аосто.
– Да уж знаю, видал его, когда во дворе мужики топорами посеклись.
– А теперь он по твою душу приехал. Хозяин‑то умер злой смертью, да и не один, а с женой и слугами. Только ты жив и остался, так что тебе и ответ держать.
– Не знаю я ничего, и никого не убивал, я спал, а они сами померли, – затянул мальчишка на привычный лад, но Больцано не дал закончить.
– Ты голову мне не морочь, вина твоя вся на ладони. Отвезут тебя в город и, как отравителя, посадят на кол.
– Уж лучше на колу сидеть, чем тая каторга…
Мальчишку, кажется, ничто не могло прошибить.
– А кто я такой, ты знаешь?
– Да кто б ты ни был, лишь бы не был.
– Так вот, я волшебник и могу тебя от этого человека забрать себе. Но ты мне врать не смей, я твои враки вижу прежде, чем ты их придумывать начнёшь.
– Волшебник… – презрительно протянул Радим. – Меня уже один такой обещался в ученики взять. И где он? Ушёл и забыл.
– В ученики я тебя брать не собираюсь, – Больцано видел, что парень чувствует в нём чуждую силу и, значит, обман распознает сразу, – а от закона спасти могу. Вот и выбирай, где тебе приятней – у меня или на колу?
– На колу сидеть хоть и больно, да не долго, а вы, поди, на всю жизнь запрёте.
– От меня на кол никогда не поздно, а вот с кола ко мне уже не соскочишь, так что думай веселей. Ко мне хочешь попасть – правду отвечай.
– Ну?.. – сдался Радим.
– Где пауков взял?
– Из грязи скатал.
– Ну‑ка, скатай ещё одного.
Радим развёл чумазыми руками.
– Тута грязи нет, чисто кругом.
– А на постоялом дворе есть?
– Было маленько, так я всё в шарики скатал, из которых пауки вылупились.
Больцано глянул на Аосто. Тот ничего не понимал.
– Место, где оборотня завалили, далеко?
– Порядочно. Но нам всё равно в ту сторону идти, куда парня ни поведём, а тракта не миновать.
– Слышал? Ну так, вставай, пошли.
– Я в гостиницу не вернусь, – сказал Радим. – Лучше сразу на кол сажайте.
– На кол успеешь. А в гостиницу нам и не надо, сам же сказал, что грязи там не осталось. Вот мы и поищем такое местечко, где грязи много, там и покажешь своё умение.
Больцано ослабил магические путы, позволив Радиму встать, и все трое направились в обратный путь.
Место, где странствующие маги завалили оборотня, внешне ничем не отличалось от всякого другого, но перед магическим взором представал полный разгром. Тварь хотели взять живьём, об этом свидетельствовали следы нескольких ловушек, но волкулак, битый и тёртый, сверхъестественным чутьём угадал их и, развернувшись, пошёл на загонщиков, так что тем оставалось только убить чудовище или погибнуть самим. Охотники свою неудачу выдали за победу, и округа до сих пор радуется избавлению от оборотня, не замечая, что скверна, вытекшая из убитого, отравляет людские души. И ничего не поделаешь, каждый светлый маг, ступив на путь борьбы с силами зла, совершает ошибки, из‑за которых количество зла в мире только увеличивается.
– Тут тебе грязи хватит?
– Да уж как‑нибудь… – Радим уселся прямо на землю, поплевал на ладонь и принялся водить по мокрому указательным пальцем.
Больцано напряжённо следил за его действиями. Он ожидал проявления новых, прежде незамеченных сил, но в Радиме и теперь не замечалось ничего, кроме чуть тлеющей искры тёмной магии, какой даже на серьёзную порчу недостанет. Обычно тёмных магов такого уровня Больцано оставлял в покое, предупреждая лишь, что в следующий раз снисхождения им не видать. И большинство чародеев, напуганные, никогда больше не проявляли свои ничтожные силёнки. Но сейчас под слюнявым пальцем забитого мальчишки мёртвая скверна начала обретать структуру, смертная обида и тоска мальчишки одушевляли её, возвращая к подобию жизни то, что разрушили неловкие охотники. Через минуту на ладошке лежал лоснящийся чёрный шарик, пока ещё не растопорщивший ножки, но уже живой и готовый убивать.
– На! – выкрикнул Радим и швырнул пауком в лицо Аосто.
Больцано ожидал, что мальчишка нападёт на него, бросок в другую сторону застал его врасплох, и лишь в самое последнее мгновение он успел перехватить летящую смерть.
– Ты что, сдурел? На него‑то зачем нападаешь?
– Не будет ухи крутить, – непримиримо ответил мальчик.
Больцано подошёл и ухватил Радима за холодное ухо.
– За такие шуточки я тебе сам все уши пообрываю!
Драть, впрочем, не стал. И без того на душе неладно. Тёмного мага, обладающего такими способностями, нужно немедленно уничтожать, благо что по сути своей маг является обычным человеком и изначальной скверны не содержит. Но как казнить ребёнка? Не важно, что это озлобленный на весь мир зверёныш, готовый убивать направо и налево, всё равно это ребёнок. Но и отпускать его тоже нельзя, так же как воспитывать и учить. Маг выбирает свой путь один раз в жизни, и Радим этот выбор уже сделал. Он тёмный маг, такой, что чернее не бывает. Единственное, что можно сделать для него, – держать взаперти, пока он не подрастёт, и только потом убить. Очень вдохновляющая перспектива.
И потом… как‑то же он умудряется работать с мёртвой скверной… Вот он скатал своих пауков, и в округе стало капельку почище. Правда, появилось четыре смертельно опасных гада, которые могут понаделать зла больше, чем погибший здесь волкулак. Так что пользы от этого умения ни на грош. Но всё же мимо знания проходить нельзя. Так что мальчишка будет жить, не в темнице, конечно, подвалы предназначены для неубитой покуда нечисти, а в верхних комнатах, но без права выхода под открытое небо, под ежесекундным приглядом, как живут только самые дорогие и опасные пленники. Как бы заманчиво ни выглядела возможность овладеть искусством одушевлять мёртвую сущность, но если появится хоть малейшая вероятность, что Радим попадёт к сородичам, его нужно немедленно убивать. Ребёнок или не ребёнок – да хоть ангел небесный! – но он должен быть уничтожен.
– Мальчишки ты не получишь ни при каких условиях, – устало повторил Больцано. – А если ты не уйдёшь прямо сейчас, то через минуту Радим будет мёртв. Надеюсь, ты понимаешь, что я не шучу.
– Подожди. Раз у меня есть минута, то выслушай меня. Что ты скажешь, если я предложу очистить Аркост от каменных троллей, которые там обосновались?
– Перебить троллей могу и я, но что потом делать с загубленной землёй?
– Я сделаю так, что земля останется чистой.
– А где‑то в другом месте объявится толпа разъярённых горных духов. Нет уж, не надо.
– Не объявится. Если угодно, ты можешь пойти вместе со мной и проверить, как я это сделаю. И только потом ты назначишь цену, за которую согласишься отпустить Радима.
– Я его не отпущу ни при каких условиях.
– Хорошо, скажем так: и только потом ты, если захочешь, назовёшь цену мальчишке.
– До Аркоста даже магу – месяц пути.
– У меня проложена волшебная тропа, от Сельера к самому Аркосту, так что туда‑обратно обернёмся за два дня.
Больцано усмехнулся. Волшебные тропы так просто не прокладываются, это очень трудная работа. Хозяева их берегут и, даже умирая, не выдают секрета. В мире есть несколько десятков троп, проложенных в стародавние времена и известных всем, новые пути добавляются к ним крайне редко. По волшебной тропе можно за пару часов пройти сколь угодно большое расстояние, если ты, конечно, вообще умеешь ходить по таким тропам. Зато тропа, известная одновременно светлому и тёмному магу, неизбежно станет всеобщим достоянием, потому что беречь чужой секрет не имеет смысла. Общие тропы прокладывались, как правило, между большими городами, иные из которых давно лежат в развалинах. А теперь, значит, появится прямая дорога от перевала Сельер на плато Аркост, до которого обычным порядком добираться полгода, и даже магу – не меньше месяца. Какому любителю горных прогулок может понадобиться этот путь?
– Если ты рассчитываешь, что, покуда меня не будет, твои приятели сумеют взять замок, то вынужден тебя огорчить. Замок вы, может быть, и возьмёте, но Радим погибнет, едва первый чужак ступит на земли Молочной Лужи.
– Я в этом не сомневаюсь.
– И не надейся, что, побывав в Аркосте, я пойду на уступки. Мне просто интересно посмотреть, какую ловушку ты на меня готовишь. А Радима ты не получишь ни при каких условиях.
– Об этом мы поговорим, когда ты вернёшься домой.
– В таком случае, зачем мы тут стоим? Я готов.
Канацци не был удивлён; маг выходит навстречу противнику во всеоружии, даже если на нём туфли без задников и просторный халат. Канацци повернулся и пошёл, не оглядываясь, особой скользящей походкой, позволяющей обогнать скачущего всадника.
Идут по дороге два путника… даже не разговаривают друг с другом, словно сто лет знакомы и обо всём успели переговорить. И никто не может заметить, что это не приятели, а неприятели, ежесекундно готовые вступить в сражение. Впрочем, и заметить идущих сможет не каждый, когда маг спешит, он невидим простому глазу.
К полудню безо всяких приключений достигли перевала. Здесь пролегает граница, по одну сторону – Молочная Лужа и всё Поречье – самая южная из имперских провинций, по другую – земли королевства Издар. Прежде здесь частенько случались бои, но с появлением Больцано воевать стало неприбыльно. Крепость Вертебра ветшает, крепость на издарской стороне и вовсе опустела, никому не нужная. За много лет вынужденного мира владыки обоих государств поняли, что торговать выгоднее, чем воевать. Между столицами налажено морское сообщение, два флота сообща выбили островных пиратов, и сухопутная дорога через горные перевалы оказалась заброшена.
А теперь здесь начинается ещё одна дорога, новая, но с самого начала никому не нужная. Неужто Канацци проложил волшебную тропу на один раз, специально, чтобы провести противника самым коротким путём? Нелепая трата сил…
Канацци громко, не скрываясь, прочёл заклинание. Это начинающего мажонка можно провести волшебной тропой, и он не поймёт, как учитель это сделал. Опытному магу достаточно один раз пройти новой дорогой, и тропа станет его собственной. Путники сделали всего несколько шагов, но местность вокруг переменилась. Перевал Сельер находится на юге, его заносит снегом только зимой, в то время как вершины Аркоста заснежены круглый год, а на самом плато зима длится восемь месяцев. Летом здесь появляются пастухи и охотники, а зимами нет никого, потому что во время морозов особо активны каменные тролли.
– Как местечко? – не без гордости спросил Канацци.
Сюда ещё ни разу не добирался ни один охотник за нечистью, так что кругом не было и следа скверны, истекающей из тел убитых чудовищ. Но и напряжение тёмных сил здесь тоже превышало всё, что приходилось видеть Больцано. Одно из страшных мест, к которым не знаешь, как подступиться. Канацци и впрямь предлагал за мальчишку огромную цену, если, конечно, не солгал, обещая очистить плато от нежити и не залить его при этом мёртвой скверной. Вот только как это сделать?
Больцано огляделся. Чуждая сила копилась повсюду, распаляясь яростью при виде светлого мага. Пожалуй, он прихвастнул, говоря, что и сам мог бы перебить горных троллей. Сотня грифонов с лёгкостью загрызёт самого сильного тёмного мага, сотня троллей походя расправится со светлым. Как бы сейчас не пришлось бежать, спасая свою жизнь…
– А теперь смотри, как это делается, – объявил Канацци. – Только не вздумай вмешиваться, народ тут живёт непуганый, может наброситься на кого угодно. А тролли – существа простые и упрямые, если впадут в ярость, их даже я не остановлю.
Канацци отошёл на безопасное расстояние и принялся читать заклинание. Это было обычное заклинание призыва, известное всякому магу. Светлые таким образом привлекают к себе созданий света, тёмные – порождения тьмы. Конечно, всё зависит не только от природы сил, но и от того, сколько этой силы в волшебнике. Слабый маг, как бы чёрен он ни был, не сможет вызвать дракона, а если вдруг это ему удастся, он сам первый же и погибнет. Больцано мог бы призвать и архангела, если бы тот оказался поблизости, и, судя по всему, Канацци был ничуть не слабее и мог повелевать дьяволами и драконами.
Ближайший уступ пошёл трещинами, с глухим стуком посыпались камни, из скального нутра полез уродливый тролль, сам больше всего напоминающий обломок скалы. Он беззвучно разевал пещеру пасти, судорожно дёргался, словно его выламывала невиданная мука, хотя всем известно, что каменные существа не умеют чувствовать боли. Говорят, будто солнечные лучи обращают тролля в камень. Какая чушь! Что может сделать луч света, скользнувший по каменной шкуре? Тролль почти неуязвим, только светлое пламя феникса способно расплавить его шкуру, и меч архангела может её рассечь.
Тролль заскрипел, разгибаясь, вздел длинные лапы, глазки рубиново вспыхнули ненавистью, скользнув по фигуре замершего Больцано, но ослушаться господина тролль не мог и развалистой походкой направился в сторону Канацци. А Больцано, уже изготовившийся нанести удар, вспомнил, что он грифона не удержал, да и не слишком пытался.
Отовсюду к тёмному магу сходились, сбегались, сползались чудовищные обитатели плато. Конечно, троллей была не сотня, но больше двух десятков. Вместе с ними притопали два горных великана, из расщелин выползли уродливые кобольды, примчалась стая призрачных волков… катились сгустки темноты, похожие на длинноносых ежей, пролетали крошечные химерки, не опасные даже самому слабому магу, но способные свести с ума обычного пешехода. Всё‑таки порождения тьмы куда более разнообразны, чем дети света, можно понять, почему среди чёрных чародеев такое количество изысканных эстетов.
Канацци стоял среди своего воинства. Здесь он был в полной безопасности и мог бы напасть, пользуясь преимуществом в силах, но Больцано был спокоен, зная, что успеет уйти. Покуда тёмный маг держал слово: возле замка, с которым Больцано поддерживал непрерывную связь, не было никого, а тролли и горные великаны были готовы, но не смели нападать без приказа.
Затем случилось то, чего Больцано мог ожидать меньше всего. Воздух перед его врагом задрожал, уплотняясь, и оттуда упал луч непроглядной тьмы. Казалось, нечто чёрное готово излиться в мир, погасить звёзды и затушить солнце.
Просто и буднично, без заунывных заклинаний и магических выкриков Канацци открыл проход в потусторонний мир.
Разноголосый стон прошёл по чёрному воинству. Никто уже не обращал внимания на светлого врага, тролли и кобольды, великаны и призраки качнулись к притягательному провалу.
– Чего стали? – крикнул Канацци. – Ступайте домой, здесь вам делать нечего!
Тролли, сталкиваясь и дробя каменные панцири, первыми ринулись в проход. Больцано не видел, что ждёт их там, но они‑то видели, и рвались туда, один за другим исчезая в глубинах инферно. Поглотив последнее своё создание, сгусток темноты съёжился и медленно истаял, позволив вернуться неяркому северному дню. Теперь во всей округе не было ни единого сверхъестественного существа. И ни капли скверны… чисто, как в день сотворения.
Больцано без сил опустился на камень. Он видел, что проиграл ещё прежде начала войны. Только что чёрный маг увёл своих тварей, но ничто не помешает ему здесь или в ином месте открыть новый проход и наводнить вселенную исчадиями тьмы тысячекратно против того количества, что только что было отозвано. Да что там – тысячекратно… когда идёт тьма, счёт идёт на тьмы, и тьмы, и тьмы. Устоять против нашествия не сможет никто, горний свет погаснет, залитый вечной ночью.
Канацци подошёл вплотную, как ни один маг не подходит к другому, если тот не является его учеником.
– Теперь ты назовёшь цену, за которую согласишься отдать Радима?
– Зачем тебе мальчишка, если ты уже победил?
– Он мне нужен.
– Но ведь не согласишься же ты поделиться умением открывать портал?!
– Если это цена ребёнка, то ты научишься создавать проход в горний мир уже сегодня.
Два мага, тёмный и светлый, шли по дороге. Шли неторопливо, как ходят люди, когда им некуда особо спешить. Впервые они не собирались нападать и не ждали нападения. Просто шли по дороге и беседовали, как люди, которым есть о чём поговорить.
– Я в ту пору был шустрым парнишкой, – делился воспоминаниями Канацци, – умел и любил драться, так что от дивнюков, которые попадались на моём пути, только пух летел. Светлые гонялись за мной где только могли, но я всегда умудрялся ускользнуть. Как я теперь понимаю, пару раз я уходил просто потому, что меня хотели взять живым, поскольку мёртвый я не был нужен никому. Однажды я умудрился грохнуть серафима. Не радужного феникса, не стайку грифонов и даже не ощипанного ангелочка, а серафима в самом расцвете сил. Это всё равно что тебе управиться с хорошо обученным дьяволом.
Больцано кивнул головой, соглашаясь. Серафим, создание света, почти равное архангелу. Убить его очень непросто.
– Я чувствовал, что за мной гонятся, – продолжил Канацци, – но при виде такого противника не мог устоять. Сам не понимаю, как мне удалось его завалить. А потом… представляешь, сколько благодати вытекло из его туши? Земля была отравлена на месяц пути в любую сторону. Надеюсь, ты понимаешь, что значит людям жить в краях, отравленных благодатью. Фанатики, ханжи и фарисеи всех мастей станут там нормой. Зверства инквизиций, войны по самому ничтожному поводу и невиданная, сверхъестественная жестокость – такова судьба тех, кто живёт в благодати. Именно тогда я понял, что натворил. Прибить дивнюка – полдела, но потом оказывается, что мир, освобождённый от светлой мрази, стал только хуже. Точно так же ваши витязи, убивая нечисть, заражают земли скверной. Положение безвыходное, ещё немного – и жить на земле будет негде.
Я прекратил убивать светлых тварей, а тех, что удавалось поймать, держал в подвалах своего дома, в надежде, что когда‑нибудь найду выход. Выхода не было, а замок вскоре раздулся, словно чудовищный фурункул. Если такой нарыв прорвётся, больной вряд ли выживет. В башнях моего замка обитали драконы, тронный зал делили между собой три адских князя, по стенам несли караул демоны и лесные оборотни. А что копилось в темнице – можешь догадаться сам.
– Это уже похоже на сказку: замок Гурзух – обиталище тёмного властелина.
– Именно так и называлось место, где мне приходилось жить.
– Но ведь это было, если было вообще, в незапамятные времена! И потом, если верить легенде, замок Гурзух был сокрушён светлым магом Соттоном во время первой битвы света со злом.
– Это не совсем так. Соттон явился ко мне, и я вышел навстречу, но мы не стали бессмысленно сжигать друг друга, а начали разговор, и оказалось, что мы можем договориться мирно. Вместо войны мы объединили наши усилия и сумели разрешить проблему, над которой, как я понимаю, ты безуспешно бьёшься уже полсотни лет. У самых стен замка мы открыли два прохода: в горний мир и в обитель тьмы, но не стали призывать оттуда чуждые земле сверхъестественные силы, а, напротив, отправили туда всё, что накопилось в моём замке. Дракону место во тьме, фениксу – в обители света, а тут им делать нечего. Наш мир цветной, а они – чёрно‑белые, даже если снаружи их испестрило радугой. И когда вокруг стало спокойно, мы поняли, что нам тоже нечего делить. Потом мы так же дружно уничтожили замок Соттона, и с тех пор уже не виделись. Всё‑таки мы слишком разные, и мне было так же тяжко находиться рядом с ним, как и сейчас с тобой. Когда не стало замков, мы смогли жить незаметно, и постепенно о нас забыли, вернее люди решили, что мы оба погибли. Наши имена остались только в легендах.
– Говорят, замок Соттона рухнул в миг его смерти… Я частенько думал, куда девались те, кто его населял, и почему вместе с замком не погиб мир.
– Потому что мир был спасён. Твоему замку ещё далеко до устрашающей громады Соттона, где у ворот стоял архангел, а грифоны кружили в небесах десятками. Наверное, я бы ещё несколько лет не появился у тебя, если бы не прослышал о Радиме. Чародей, который умеет возвращать подобие жизни убитой скверне, должен быть на свободе. Не знаю, станет ли он могучим чародеем, но он станет чистильщиком. Трудами светлых магов земля слишком загажена, а чистильщик может, воскрешая убитых тварей, уничтожать скверну. Жизнь станет опасней, но и человечней тоже. Парень вырастет, возрастёт и его тёмное мастерство. Я думаю поселить его в тундре, по ту сторону Полуночных гор. Там нет людей, но Радим, слишком от людей страдавший, не нуждается в обществе себе подобных. Зато там – целое море скверны. Именно туда отводил на убой пленных тварей великий Соттон, туда же хаживал и ты, и некоторые другие маги, умевшие захватывать чудовищ живыми. Вы наготовили Радиму работы на три сотни лет. Поначалу Радим будет создавать всякую ползучую мелочь, потом, когда почувствует себя одиноким, родятся химеры и оборотни, с которыми можно поговорить и перекинуться в картишки. И наконец, из‑за Полуночного хребта полетят драконы, и в мире снова заговорят, что чёрный властелин вернулся. Пока я жив, я буду перехватывать этих драконов и отправлять их домой. Не знаю, долго ли я ещё проживу, ведь я действительно много старше тебя, но если я не успею найти себе замену, это должен будешь сделать ты. Когда‑нибудь ты появишься у чёрного замка, где на страже стоят бесы, а в подвалах томятся херувимы, но не станешь воевать, а откроешь хозяину нашу тайну. Не знаю, кем будет этот хозяин. Вряд ли такое знание можно доверить Радиму. Он слишком любит свои создания, чтобы изгонять их из мира. Скорей уж он откроет проход, чтобы призвать их сюда. Так что, пусть остаётся чистильщиком.
Больцано молча кивнул.
Они подошли к замку, где всё оставалось по‑старому, если не считать изменений, случившихся с хозяином. Сигнальный флюгерок по‑прежнему висел безвольно, но даже будь он цел, звук горна не встревожил бы окрестности: замок больше не считал тёмного мага врагом.
– Пробуй, – сказал Канацци. – Здесь не так много светлых сил, но на первый раз – достаточно.
Больцано отошёл к самым воротам и прочёл заклинание призыва.
Помятый грифон слетел со своей башни, через распахнутые ворота выбежали единороги и цепной пёс, который на самом деле не был псом. С окрестных пустошей слетались луговые эльфы и крошечные радужники, светлые существа, не опасные никому, но способные чудным мерцанием зачаровать человека, так что иной сутки простоит, завороженно глядя на волшебный танец, и лишь потом вспомнит, что были у него неотложные дела и планы, которые теперь поздно выполнять. Покинув замковые печи и камины, приползли огненные саламандры, которые, если останутся без пригляда, могут запросто устроить пожар, доказав, что свет – не всегда добро. И наконец, из бездонной синевы небес спустился ангел‑хранитель – тайная гордость Больцано. Он топорщил перья белоснежных крыл, гневно поглядывал на Канацци и очень напоминал рвущегося в бой петушка.
Всё постигается в сравнении: глядя на своё войско, Больцано вспомнил, что у ворот Соттона стоял некогда архангел с пылающим мечом в руках, а Канацци расправился с серафимом ещё в ту пору, когда самого Больцано и на свете не было.
Теперь предстояло самое главное: проверить, усвоен ли данный ему урок. Всё‑таки он первый, кто не сам достиг великого знания, а получил его в наследство. Невероятным усилием Больцано прорвал ткань бытия, открыв проход в горний мир. Слепящий поток света затмил солнце. Свет был так ярок, что и теперь Больцано не видел, что скрывается за порогом реальности. Но дивные существа видели, они заволновались, подавшись вперёд. Не оставалось сомнения, что они, если повелитель прикажет, останутся здесь и пойдут на гибель, но по‑настоящему их родина – там, и туда они рвутся пусть не душой, которой у них нет, но светом, что наполняет их.
– Чего стали? – крикнул Больцано, повторяя недавний приказ тёмного мага. – Ступайте домой, здесь вам делать нечего!
Ангел первый последовал призыву, следом, словно бабочки к фонарю, метнулись остальные дивные существа. И лишь когда последний радужник растаял в горнем свете, Больцано отпустил тяжесть, пригибающую его к земле, позволив порталу захлопнуться. Без сил опустился на камень, опустошенный, отдавший себя до конца.
Подошёл Канацци.
– Я могу забрать мальчика?
– Да, конечно. Я отдам Радима, и всех, кто сидит в подвалах. Только, наверное, ты не сможешь сейчас ещё раз открыть проход.
– Ничего. Я просто заберу их с собой. Когда я рядом, они не посмеют причинять вред людям.
Больцано прошёл в замок и вывел на улицу Радима. Все дни плена мальчишка жил в просторной, чистой, солнечной комнате, каких в прежней жизни ему и видеть не доводилось. Его хорошо кормили, и никто не обижал, но всё же взгляд пленника потускнел, движения стали замедленны. Тёмный маг не может долго жить в плену у светлого, он зачахнет, несмотря на самый заботливый уход. Точно так же, как и светлый волшебник, захваченный чёрным врагом.
Увидав Канацци, Радим оживился, шагнул к нему и цепко ухватился за протянутую руку.
– Ты заберёшь меня отсюда?
– Да, конечно, ведь я пришёл за тобой.
Больцано один за другим снимал волшебные запоры, и наружу, среди бела дня выбирались томившиеся в подвалах исчадия ада: вылезали оборотни и василиски, упыри и демоны. Выползла многоголовая гидра, гигантская лисица, способная загрызть быка, заметалась, не зная, бежать ли ей от светлого тюремщика или прижиматься к тёмному избавителю. Радим спокойно глядел на шабаш тёмных сил, а Канацци подобные вещи не удивляли уже очень давно.
Убедившись, что замок пуст, Больцано прошёл внутрь и вынес стеклянную банку, где под притёртой пробкой копошились раздутые тела пауков. Протянул банку Радиму:
– Это твоё.
Радим молча взял банку, открыл, высыпал на ладонь крошек, одно прикосновение которых смертельно для человека. Паучки, мгновенно оживившись, юркнули в рукав. Радим поставил пустую банку на дорогу и лишь потом сказал:
– Благодарствую.
Канацци и Радим повернулись и, не попрощавшись, пошли в сторону от замка. Адская свита побежала, запрыгала, поползла следом. Горе тому, кто окажется на пути, убить – не убьют, но напугают до икоты. И долго по окрестным селениям очевидцы будут шепотом рассказывать, как повстречались им бесовские крестины, и только чудо избавило в этот миг от смерти.
Уходящих уже не было видно, одинокий смерчик заглаживал на дороге нечеловечьи следы, когда Больцано, по‑прежнему стоящий на пороге, услыхал голос тёмного мага:
– Ты это знаешь и без меня, но всё‑таки скажу: раз появился тёмный чистильщик, то должен быть и светлый, тот, кто сможет обращать дохлую благодать в нечто живое. На юге, где гнездится нетерпимость, откуда приходят изуверские секты, вся земля заляпана благодатью. В том есть и моя вина, но исправить причинённое мной зло может только светлый чистильщик. Не знаю, что способно породить такое чудо, но я буду его искать. Ищи и ты.
– Да, я знаю.
Теперь они ушли окончательно, и Больцано повернулся лицом к замку. Замок стоял пустой, словно фурункул, вскрытый ножом хирурга. Теперь ему незачем быть таким огромным: скоро пересохнет ров, опадут башни, съёжатся стены. Замок перестанет быть твердыней света и превратится в обычный дом, где можно жить. Но это будет завтра, а пока даже неохота возвращаться в пустые залы и неуютные комнаты, со стен которых следят неведомо чьи портреты.
Больцано тряхнул головой, отгоняя несвоевременные мысли, и, возвратив уставшему телу бодрость, быстрой походкой двинулся в сторону Вертебра.
Завтра вновь начнётся исполненная борьбы жизнь мага, а пока он явится в городок, где на вечер в зале благородного собрания назначена ассамблея. Он пройдётся среди нарядной публики, выпьет в буфете бокал вина, а потом выберет среди местных дам самую симпатичную и приударит за ней словно полсотни лет назад.

Александр Зорич
Королева Кубков, Королева Жезлов

Девочка безучастно посмотрела вверх, в круглый колодец распахнутого канализационного люка.
Золотило куст полыни у самого края закатное солнце, красное, как перезрелая клубничина. В вышине играли в голодные свои догонялки черные стрижи. Ветер донес трель автомобильного клаксона – изуродованную мелодию из «Крестного отца». Чуть погодя – далекий поездной гул.
Давным‑давно к выходу из люка вели скобы‑ступени, но теперь они осыпались, съеденные ржавчиной.
Чтобы выбраться наверх, достаточно было подпрыгнуть. Метра на три с половиной в высоту.
Девочка долго, пока не затекла шея, смотрела вверх.
– Я… тут! – набравшись храбрости, крикнула она. Эхо повторило ее писклявый призыв и, размножив, уволокло в темноту.
Прямо под люком подземная река образовывала нечто вроде сухой отмели из желтого кладбищенского песка. Роль живописных валунов, ограждавших отмель от тухлой воды, исполняли глинистые комья грязи и сплющенные пивные банки. Между ними змейками вились буро‑коричневые струи – уцененная Зона из фильма Тарковского.
Тата заглянула в сумочку. Вынула из нее старинную колоду карт. Пристроила сумку под попой и уселась в золотистом круге света, что струился из люка. Хрустнула пластиковая трубка раздавленной губной помады. Бережно перебирая карты, она вытащила одну – это был Король Кубков – и спрятала ее в нагрудном кармане джинсового сарафана. Потрогала указательным пальцем козявку спекшейся крови на расшибленной коленке, затем осторожно обвела вокруг свежей, еще сочащейся ссадины, встала и побрела дальше, в темноту.

Действие этой повести начинается жасминным летним днем, когда я, ваш проводник по миру живых картин, известных профанам как гадальные карты, осознал, что одна милая моему сердцу и вполне безрассудная юная особа угодила в пренеприятнейшую историю, и что сие хотя и свойственно ее тревожному возрасту, но все же, увы, не является залогом этой истории благоприятного окончания… Сменю‑ка я, пожалуй, этот викторианский фасон де парле, или, как выражается умник Король Мечей, «дискурс», на какой‑нибудь посовременней – пока читатель не взбесился… Да‑да, сменю. Вот прямо со следующего предложения и cменю – сейчас все равно не получится: инерция… Итак, разрешите представиться: я – знаменитый Король Кубков, самый речистый и сентиментальный из семидесяти восьми арканов Таро. Я сижу на троне, который невесомо парит у самой кромки бушующих волн, и пронзаю зрителя своим особым серо‑голубым взглядом, который женщинам обещает любовь, а мужчинам – понимание.
Я очень скромный король – не скандалю, не требую себе привилегий, не напрашиваюсь на похвалы, а если шучу, так не зло.
Другие короли совсем не такие. Король Жезлов – тот буян, завоеватель, Цезарь, Македонский и маршал Жуков в одном флаконе. Король Мечей – тот судья, критикан, гордец. Король Динариев – делец и торопыга, таких еще называют элегантным словом «негоциант», это только таким, как он, не лень ворочать миллионами… Признаться, мне трудно с другими королями, меня вообще тяготит мужское общество, пахнущее зрелостью и потом. Я предпочитаю книги, вино и молодежь, которой у нас в колоде, как и везде, предостаточно – одних пажей и рыцарей восемь штук, и все такие… как нынче говорят… «шебутные». Милее всех мне застенчивый Паж Кубков – красавчик в синем тюрбане и вышитом кафтане. С ним и с его голубой говорящей рыбкой – она живет в бездонном кубке – я могу беседовать часами! Паж Кубков напоминает мне мою беспечную любострастную молодость.
А вот с нашими королевами (или, как сказал бы невежда, какие на черноморских пляжах дуются в «подкидного» и «двадцать одно», «дамами») отношения у меня безоблачные (исключая, конечно, Королеву Кубков, но о ней речь еще будет).
Королеве Динариев я помогаю по саду – мы вместе хлопочем на грядках, составляем земляные смеси и боремся с вредителями. С быстрой как пожар Королевой Жезлов я веду возвышенные и умные беседы (она же выручает меня, когда я влипаю в какую‑нибудь историю, и ссужает мне денег). И даже злюка и ехидна Королева Мечей, нерукопожатная особа для доброй половины нашей плоской братии, меня ценит и по‑своему нежит. У нас с ней крепкая дружба. Королева Мечей считает: я единственный, кто в состоянии понять ее тоску и ее нескладные порывы. В общем‑то так оно и есть.
Некоторые недалекие субъекты из младших арканов вроде рвача Двойки Динариев или склочника Пажа Мечей считают, что мое приятельство с королевами лишь следствие прежних чувственных связей… Глупости это все! Чувственно я познал лишь одну из Королев – Королеву Кубков. С остальными же знаюсь платонически. В минуты откровенности я не стану, разумеется, отрицать, что я мог бы – еще как мог бы – соблазнить Королеву Жезлов. Ее золотые локоны и веснушки меня и впрямь волнуют… Увы, в своих мыслях я разрываю отношения с женщинами быстрее, чем они успевают толком начаться, я слишком хорошо знаю, что я их не люблю и никогда не полюблю, поскольку в душе у меня нет на них места – все занято Королевой Кубков… А иногда мне кажется, что я в принципе не способен любить всерьез, потому что меня самого вроде как всерьез и нет…
Это тонкие материи – особенно, конечно, вопрос «есть я всерьез или нет».
Посмотреть с одной стороны, так «мы», как нас ни зови – «плоский народец», «живые картины», «арканы» – «мы» существуем, причем во множестве.
Мир наводнен миллионами гадальных колод. Иные из них пашут, как продавцы швермы – от утренней зорьки и до вечерней, таская в мир килограммы, тонны правдивейших пророчеств и предсказаний.
Другие потаенные – все больше отмалчиваются в бельевой тиши комодов, чтобы раз в год поведать своему владельцу Самое Важное. Третьи – малоопытные, малограмотные, совсем новые, купленные по случаю какими‑нибудь школьницами, непросватанными девицами, студентами‑хвостистами, эти и букв‑то не знают, а пытаются читать, нас читать… И даже эти малоопытные – они ведь тоже кому‑то нужны и полезны…
Так вот, в мире миллионы колод, а значит, миллионы таких же, как я. Ведем себя мы все приблизительно одинаково (люди даже придумали умное слово архетип), выглядим – тоже… При этом смерть любой отдельно взятой колоды (а ведь и такое случается – утонет, к примеру, «Адмирал Нахимов») ничего в общем порядке не нарушит, отряд не заметит потери бойца… Это потому, что за нами всеми стоит одна сила, она не обеднеет, как не обеднеет солнце, если станет у него на один луч меньше… Вот когда думаешь об этом, о том, что нет в тебе никакой незаменимости и даже никакой своеродности, начинает казаться, что и тебя самого нет. Ну, почти. А иной раз подумаешь этак самодовольно: ведь наша колода уникальна, и задачи, которые она уполномочена решать, тоже особенные. И что такое солнце, как не совокупность своих лучей, каждый из которых по‑своему пробивает серенькую вату туч? И тогда кажется – врешь, брат, мы, арканы, все‑таки есть, и существуем всерьез, каждый в своей отдельности.
У нас, у плоского народца, всякое случается – то повздорим, то застолье устроим с братаньями… Бывает, выгоним кого‑нибудь взашей из нашего круга. Но ненадолго так, для острастки. На моей памяти выгоняли Дурака, любителя горланить песни и говорить «без обиняков»… Потом, правда, назад пустили, сжалились. Однако и номер у Дурачины теперь нулевой. А ведь мог бы быть первым… Мы, плоский народец, достаточно похожи на людей – по сути, такие же рабы страстей и обстоятельств (полагаю, поэтому‑то нас к людям и приставили). Правда, есть и отличия. Например, мы не очень‑то любим разговаривать. В девяноста процентах случаев нам, арканам, «все ясно». Мы редко спрашиваем что‑либо друг у друга. Знак вопроса появился в нашем синтаксисе лет тридцать назад. А все привычка: чуть что интересно – идти к Заоблачным Вратам, за которыми водятся ответы на все‑все‑все вопросы.
В сравнении с людьми мы, плоский народец, более миролюбивы. За несколько десятилетий существования нашей колоды свара с рукоприкладством у нас стряслась всего одна – когда драчуны с Пятерки Жезлов проиграли пари Семерке Жезлов, вооруженному дубьем детине… Помню, Ангел Умеренности разливал смутьянов водой… Смирность наша объясняется просто – мы знаем, вместе нам жить и жить, может, сто лет или двести, а в других обличьях, после гибели колоды – так и до скончания веков. Новеньких в коллектив не пришлют, старенькие не исправятся… Есть ли смысл скандалить? Теперь открою страшную тайну (пожалуй, даже прошепчу ее жарким шепотом!): мы, плоский народец, суть пленники. Подневольные мы картинки. Мы приставлены к людям, чтобы служить им, желаем мы этого или нет.
Нас отпустят на волю, лишь когда все люди на земле будут счастливы.

Возьмем, к примеру, сегодняшнее утро.
Ночью спал я плохо – уж очень громко за окном выл пес, что живет среди сумеречных трав аркана Луна. Проснулся поздно, время шло к полудню. И проснулся бы за полдень, если бы не Семерка Мечей, ворюга и проходимец. Он, видите ли, явился предложить мне один из украденных им ночью клинков! Выгнал его – ступай, говорю, к Двойке Динариев. (Тот и впрямь скорее всего купит – что ему, барыге.) Завтракать я отправился к Королеве Динариев, она умеет стряпать, нажимает на блюда, полезные для здоровья. Тут тебе и салаты из проросших зерен, и хрустящие морковные котлетки, и витаминные коктейли с благоуханной ореховой пахлавой… Раньше я равнодушно относился к теме «здоровый стол», но вот в последние пятнадцать лет начал прислеживать – меня, Короля Кубков, так часто донимают вопросами о здоровье болящие клиенты нашей патронессы Алисы Егоровны, что я поневоле стал бдеть, как бы не поднабраться от них хворей… Потом мы с Королевой Динариев прогуливались по ее сказочному саду и, конечно, сплетничали. Думаю, если бы моя любовь, Королева Кубков, застигла меня с ней – как мы воркуем, с какой предупредительностью трогаем друг друга за края одежд, – в ее глазах вскипели бы огневые слезы ревности.
К слову, сад Королевы Динариев граничит с садом Хозяйки – это она повелевает детьми, беременностями и взаимностью в любви. Мы долго стояли у ограды, вдыхая томительное головокружение, что источал эдемский розарий, оценивающе глядели на фруктовые деревья, они плодоносят круглый год. Вполголоса гадали, что сейчас поделывает соседушка – небось полулежит, этак томно развалясь, на своем троне (он как всегда выставлен на веранду) и любуется разноцветными искрами, которыми брызжут пробужденные полуденным солнцем алмазы ее короны? А может, кокетничает с Императором? Строит глазки святоше‑Иерофанту? «Ко мне, мужчины, ко мне!» – вышито на поясе Хозяйки.
Потом Королева Динариев отыскала прелестный кожаный мяч, его ссудил Двойка Жезлов, важный вельможа (клиенты и даже многие предсказатели принимают этот мяч за глобус, но нас‑то не проведешь!). Мы было начали уже бросаться им, когда в ажурном проеме калитки возникла простоволосая, изможденная Восьмерка Мечей, закадычная подруга Королевы Динариев. Руки ее были связаны веревками, она рыдала…
«Что на сей раз?» – участливо поинтересовалась моя гостеприимица.
«Сейчас… расскажу…» – всхлипнув, проронила Восьмерка Мечей.
Королева Динариев метнула на меня извиняющийся взгляд и сделала этакий выметающий жест своими миниатюрными пальцами – мол, ты ступай, я буду врачевать душевные раны.
Что ж… Я уже почти добрел до своего моря‑океана, когда в небе надо мной распростерлась знакомая стальная туча. Налетел ветер, туча рассыпалась на несколько курчавых облачков. Глядь – из ближнего облачка выросла рука, крепко сжимающая увенчанный короной клинок. Туз Мечей!
Я вздохнул. Небесное это явление означало, что меня, нас, зовут туда, в большой быстрый мир, где живут люди – любители разговоров и смертоубийств. Сейчас будем выпрямлять судьбы, вскрывать нарывы на мягких тканях души.
Вместе со мной в Сферу Энроф заторопились и другие – тройки и десятки, двойки и пажи, подсобные рабочие Тайны.

У нас, арканов, спаянный коллектив.
С точки зрения наблюдателя, находящегося в сфере Энроф, мы почиваем в ларце, обитом изнутри красным бархатом. Самые злоязыкие из нас – вроде Пажа Мечей – называют его саркофагом, а те, кто подобродушнее, вроде купчины в винном погребе Десятки Кубков – Нашим Прекрасным Дворцом. Ларец этот спрятан в нижнем отделении старинного секретера. Он заперт на ключ, ключ же лежит в яйце, яйцо – в утке, утка… шучу. Ключ под шерстяным ковриком возле кровати Алисы Егоровны – так зовут нашу патронессу.
Алиса Егоровна опытная женщина. Когда‑то она работала инженером в конструкторском бюро, специалистом по сопротивлению материалов. Мы уже тогда ее знали, хотя, конечно, не так хорошо. Иногда она раскладывала нас прямо на своем кульмане, на пахнущих графитом чертежах детских санаториев и техникумовских общежитий, а ее товарки, с обремененными тушью «Ленинград» ресницами (как видите, у нас было время досконально изучить материальную культуру места нашего последнего назначения), боязливо таращились на результаты гадания, прозревая сквозь нас… нет, не будущее, но всего лишь свои меленькие мечтания и пустые страхи.
Тогда наша Алиса знала только три расклада: вездесущий «Кельтский крест», ответчика на все важные вопросы, простодушную, как цыганский романс, «Малую подкову» (в ее тетради, с выбитым золотом Марксэнгельсом на обложке, она была помечена ремаркой «на любовные взаимоотношения») и расклад из трех карт «Утро‑день‑вечер», который прорицал день текущий.
К моменту выхода на пенсию наша Алиса была уже настоящей эрудиткой по части раскладов – раскидистых, как калина, струящихся синусами‑косинусами, фигурных, уже почти фигуристых, линейных. Она разговаривала ими, а иногда даже глаголала. Как и положено мастерице.
Но тогда гадалка Алиса, еще только осваивающаяся в возрасте бабы‑ягодки, напоминала дворового гитариста, пытающегося сыграть на трех привычных аккордах сразу все полюбившиеся мелодии – от «…сбил его товарищ Ли‑си‑цин» до «Ты прошла как каравелла по высоким волнам…».
Все ее тогдашние клиентки хотели одного: любви. Случалось, она раскладывала «Малую подкову» дюжину раз за день.
В те времена «Кельтский Крест» с его судьбоносными ответами на важные вопросы и даром никому не был нужен. На глобальный вопрос «куда идти?» тогда отвечали очень локально – к любовнику. Это потом, когда Алисино КБ закрыли, а на его месте возвели нечто капиталистически‑фалличное, когда все прочие КБ и НИИ были распроданы или превращены в доходные дома, «куда идти?» вопрошали многие, пламенно глядя в пустоту перед собой.
Во времена развитого социализма я, Король Кубков, поль‑зовался незаслуженно высокой популярностью – это роднило меня с музкомедией и болгарскими курортами. Каждый второй расклад Алиса делала на меня. По науке я назывался «сигнификатором». И хотя мужчины, как и женщины, подлежат влиянию четырех основных мастей статистически равномерно, распадаясь на четыре основных группы, по замечательной иронии судьбы советские труженицы хотели видеть именно во мне символическое воплощение своего возлюбленного.
– Он какой, ваш мужчина? – спрашивала клиентку Алиса, теребя свои массивные янтарные бусы, привезенные из прибалтийского отпуска.
– Ну… какой‑какой… Ласковый, – отвечала девушка из отдела кадров.
– Чувственный?
– Очень.
– Знак Зодиака его не знаете? Хотя бы день рождения?
– Только познакомились…
– Глаза голубые?
– Кажется.
– Ну… – с покорным вздохом резюмировала Алиса, – значит, будет Король Кубков.
Я ложился в верхний правый угол стола, а подо мной, на сияющих священным ужасом глазах девушки из отдела кадров, росла «Малая подкова». Она сулила вопрошающей служебный роман в крымской санатории, два аборта и перевод с повышением.
Реальные возлюбленные этих девушек – машинисток, инженерок, лаборанток – в жизни были либо Королями Мечей, либо Королями Динариев, изредка – Королями Жезлов (правда, эта честолюбивая публика сторонилась всяческих КБ как проказы). Но девушки не замечали как будто. Они хотели видеть своих мужчин поэтами, страдальцами и этакими универсальными леонардо‑да‑винчами. Последнее было ближе к правде, нежели первое и второе. Мужчины, на которых гадали кабэшные жизели (уж я‑то знаю, ведь я ходил за этой информацией к Заоблачным Вратам!) были и впрямь многогранны, но лишь в сфере личного. Дома – поблекшая жена при упрямом чаде, в курортном городе – подруга‑художница, на десять лет старше, в конторе – страстишка с химией и на каблуках. В поэзии они не смыслили дальше «все возрасты покорны», а если и страдали, так от простатита.

* * *

Внучку Алисы Егоровны звали Тата.
Ей было одиннадцать с половиной лет. Опасный возраст, когда в теле уже пробуждаются дурные репродуктивные соки, а ум и душа еще вовсю живут бесполой горней тишиной андерсеновских сказок и звериным озорством санных катаний с ледяной горы. Возраст, изрядно оскверненный писателем‑бабочковедом и основанной им сектой литераторов‑лолитописцев. К счастью, наша Тата была ненимфетна – не то чтобы совсем некрасива, но вовсе не отмечена печатью той особой, через старческие морщины и целлюлит пробивающейся прелести, которая уже в тринадцать‑четырнадцать делает девочек капризными и блудливыми.
Лицо у Таты было широким, с чуть припухшими от застоя лимфы щеками и большим красным ртом, глаза же, напротив, были у нее небольшие, неопределенного какого‑то грязно‑серого цвета, взгляд чаще рассеянный или отсутствующий, речь медленная, грубоватая, по‑мальчишески маловнятная. Славных русых кудряшек, абрикосового пушка на лягвиях и выразительных гримасок, вызывающих приток крови к пещеристым телам, – всего этого за Татой не водилось. В общем, с точки зрения современных эстетов, второй сорт. Королеве Динариев, она самая дальнозоркая из четырех королев, было ясно, что когда Тата вырастет, служить она будет Мужскому Богу, а вовсе не Великой Богине, что, впрочем, не помешает ей при желании выйти замуж и произвести одно‑два чада.
Мы, плоский народец, познакомились с Татой одним зимним вечером.
Тата болела пневмонией, Тату лихорадило. Алиса, на попечении которой уже несколько лет находилась девочка, не знала что предпринять, чтобы облегчить горящему тельцу его, не в этой жизни заслуженные, мучения. Тата отказывалась кушать, отказывалась разговаривать и, что самое вредное, не желала принимать лекарства. Только брыкалась под одеялом и жалобно подвывала. Бабушка уже почти согласилась с тем, что дитятко придется поместить в больницу – брыканья Таты она принимала за судороги. Чтобы поднять болящей настроение, был закуплен целый лоток киндер‑яиц с игрушками внутри. Но, выковыряв из шоколадной скорлупы дурно отлитый из пластмассы трехколесный велосипед, фигурку рыцаря с копьем и пупырчатую жабу, Тата потеряла интерес к забаве, смахнула дребедень с одеяла на пол и громко, жалобно разревелась.
– Не хочу яйца! Хочу сейчас карты!
Ни слова не говоря, бабушка принесла Тате затрепанную колоду игральных карт, она осталась от первого мужа нашей патронессы, барабанщика военного оркестра.
– Не эти карты! А твои! Те, такие красивые! – приостановив рев, прогундосила девочка.
– Мои?
– Ну те, с которыми ты разговариваешь, когда гости приходят! Я видела!
– Мои тебе нельзя, – отрезала бабушка.
– Сейчас  можно!
Помрачневшая Алиса проскрипела стареньким паркетом в направлении своей спальни. Вернулась уже с ларцом в руках. А внутри ларца, как уже было сказано, дожидались мы, плоский народ.
Это в грубоматериальном мире мы плоские, а в других слоях прозрачного торта Вселенной мы очень, очень многомерные. Впрочем, я повторяюсь… Для нашей патронессы доверить внучке свою заветную колоду означало пойти на подлинную жертву – она пребывала во власти предрассудка «одна колода – одна рука». (Впрочем, как и все предрассудки, этот является таковым лишь отчасти.) Алиса наивно полагала, что за всю двадцатилетнюю историю нашей с ней дружбы мы, арканы, бывали исключительно в ее руках.
На самом деле пальцы‑чужаки оскверняли нас дважды – первым был проверяющий Тихон Модестович, седовласый кагэбэшник с грозно‑костлявым лицом – Алиса еще не родилась, а он уже троцкистов чистил! Тихон Модестович обнаружил нас аккуратно завернутыми в линейчатый тетрадный лист на дне сейфа, который материально ответственная Алиса полагала своим персональным.
Второй раз случился, когда клиентка Алисы – помню, она гадала на наследство – воспользовавшись неожиданной отлучкой гадалки по вызову начальства, пошла на поводу у деятельного бабского любопытства. Выхватила нас, оставленных без присмотра, из ларца и перещупала, а потом еще и надругалась – раскладывала нами, точнее пыталась раскладывать, вульгарный пасьянс «Колодец».
Помню, мы были обескуражены таким обращением и сразу же сменили наши парадные, запредельно‑значительные лики на глянцевитые, шарлатански‑пафосные личины. Щеголи‑пажи вдруг стали скучными и пустыми, как геи‑манекенщики, короли предстали мужланами, а королевы сделались похожи кто на старую перечницу, кто на пропустившую свой поезд Каренину, а кто и на Раису Горбачеву (стоял восемьдесят седьмой год и воздействие этого образа на простую женщину было сродни действию рвотного). Нарушительнице наскучил пасьянс, она сложила нас в ларец, а там и Алиса вернулась…
С тех пор маленькая Тата частенько к нам приходила, обычно по воскресеньям.
Стоило бабушке, громыхнув бронированной дверью, отправиться на продуктовые закупки, как Тата, проворно выскользнув из‑под одеяла, вприпрыжку неслась в ее комнату, вставала на четвереньки перед кроватью. Вначале долго‑долго, цепляя черными волосами пушистую пыль, глядела по углам, искала, не поблескивает ли у дальней стены беглая бусинка или монета, очень уж любила она что‑нибудь ценное найти. Затем все‑таки извлекала ключ от заветного секретера из‑под коврика и, шлепая тапками без задников, неслась к тайнику. Осторожно, как достают из аквариума морскую свинку, Тата выцарапывала колоду из ларца и усаживалась на двухстворчатое бабушкино ложе (всегда аккуратно застеленное пледом – пионерка‑Алиса не пропустила ни одной смены в пионерском лагере и спустя полвека все еще боготворила кроватный аккуратизм). Очарованная Тата часами рассматривала нас.
– Здравствуй, девочка Тата. Хорошо ли ты вела себя сегодня? Не дерзила ли старшим? – спрашивал ее наш главный зануда Император.
– Посмотри на мои монеты, девочка. Один динарий я прижимаю к животу, два других – попираю ногами, четвертый – водрузил себе на голову. Я – делец. По‑вашему – бизнесмен. Если ты будешь слушать мои советы и советы Двойки Динариев, у тебя тоже будет свой замок с башенками и конюшней, не хуже того, что у меня за спиной, – шептал Четверка Динариев.
– Тебе нравится этот богатый кубок, маленькая принцесса? Он украшен самоцветами и сделан из лунного света. В нем – волшебное голубое вино, в котором растворены все любови мира. Смотреть в него гораздо интереснее, чем влюбляться. Потому что когда ты в него смотришь, ты влюбляешься беспрестанно – и чувство твое сильно и безгрешно! – уверяла Тату моя единственная королева, Королева Кубков.
– А я – Повешенный. Не нужно бояться, я не страшный. И повешен я не насмерть, а так, для опыта. Посмотри на меня внимательно! Я повешен за ногу, а от этого люди не умирают. Я самый гениальный среди плоского народца. Потому что я смотрю на мир не так, как все. Не люблю давать советы, ведь обычно им никто не следует. Но для тебя у меня есть один… – бубнил Повешенный, раскачиваясь на своей веревке туда‑сюда и его золотые волосы колыхались, как грива.
– Я – Королева Жезлов. У меня сильный характер и тренированный ум. Я нравлюсь тебе больше других королев. Угадала? Так и должно быть, ведь ты находишься под моим покровительством, и если кому‑то придется гадать о твоей судьбе, именно моя карта будет олицетворять тебя, милочка!
Монолог следовал за монологом. Правда, Тата нас почти не слышала (хотя «ее» карта, Королева Жезлов, и впрямь нравилась ей чрезвычайно!). Она рассматривала старинные платья наших женщин, особенно, конечно, платье Хозяйки, гладила розовым пальцем нарисованные розы и лилии у ног Магуса, трогала ногтем огромный, как луна, бледно‑желтый, Туз Динариев и всматривалась в молодые лица пажей, пытаясь рассмотреть в них черты знакомых мальчиков.

* * *

Летние каникулы начались три недели назад.
Тата, считай, жила теперь во дворе. Дни стояли долгие, яркие, благоуханные. По вечерам, во дворике детского сада, среди пестро выкрашенных гимнастических горок и алебастровых лукоморий, собиралась компания. Большинство ее завсегдатаев учились в той же школе, что и Тата, только на два‑три класса старше.
Мальчики старательно, по‑взрослому часто, курили и оттого обильно, густо плевались. Их плевки висели на мясистых листьях подорожника, будто икра крупного земноводного.
Девочки делали вид, что сидят они на лавочках в детсадике лишь по недоразумению. И что белый «Майбах», прямо из Глюкозьей песни «Невеста», уже выехал за ними, вот только по пути у миленького спустило колесо и некстати зазвонил мобильник («Из Администрации беспокоят!»), а потому поход в кино на вечерний сеанс откладывается до завтра. Добрая половина видела себя фотомоделями. Вторая половина – практически фотомоделями.
Слушали музыку, такую же убогую, как панельные многоэтажки с подсиненными краской швами, что геометрически громоздились вокруг.
Похвалялись мобильниками. У кого там камера, у кого плеер с радио, а у кого и шагомер!
Обсуждали роликовые доски и велосипеды, как на них прыгают, больно ли падать – стараниями рекламных агентств, помешанных на «урбан стайл» и всяческом «индастриале», тема, накрепко приклеенная к газировке, пиву и шоколадным батончикам, была в моде.
Неостановимо сквернословили.
Каким образом Тата попала в эту компанию, не знает даже всеведущая Королева Жезлов.
А вот задержалась она там из‑за долговязого мальчика по имени Олег. Он был старше Таты на три года и, несомненно, относился к худшей разновидности людей, несущих на себе стигматы масти мечей. Влюбленные взгляды Таты он принимал трезво и расчетливо – как ценную находку, которую предстоит выгодно продать, а деньги – лихо прогулять. Он всерьез обсуждал с друзьями возможность близких отношений с Татой и в далекой перспективе даже совокупления. Те называли Тату «малой» (эта кличка к ней вскоре пристала) и благоразумно советовали Олегу переключиться на сверстниц. Олег, однако, продолжал любезничать с Татой – в том понимании слова любезность, которое доступно зверятам: показывал «приколы» на экранчике своего телефона, норовил угостить «Клинским», игриво душил.
Когда Тата уходила домой (происходило это ровно в девять, как велела Алиса), Олег и компания, по недостатку других тем, обсуждали Тату.
– Приколитесь, Малая сказала, что после школы пойдет в университет! – лелея прорезавшуюся в голосе хрипотцу, говорила девушка Анжела. Устроив между резцами пузатую, с белой полосой семечку, она хищно разгрызла ее.
– Работать? – спрашивал Веталь, восьмиклассник с безбровым лицом и шрамом на стриженной ежиком белявой голове.
– Дурак, учиться.
– На кого?
– На биолога, говорит.
– Брешет.
– А чего, у нее родаки богатые.
– Богатые? Да у нее даже мобилы нету!
– А деньги есть. Я ее вчера попросила занять две тысячи рублей, дала.
– Тоже мне – две тысячи.
– Олежа вот не дал. – Анжела кокетливо прищурилась. Получилось шлюховато.
– Да он и так всем должен. Будет он еще тебе давать. Да, Олежа?
– Да ну на хер, – басил Олег, вырисовывая прутиком на песке скалящуюся рожу.
Так они и беседовали, оставляя после себя черную подсолнечную шелуху, неумелые, напитанные слюной окурки и плохие воспоминания.
– А давайте над Малой приколемся? – предложила однажды Алла, обладательница взрослого, по‑бабски угрюмого лица с широким непородистым носом.
– Типа? – с особой, вопросительно‑утвердительной интонацией поинтересовался Веталь.
– Типа Олежа ей назначит свидание. Эта придет. А мы будем смотреть и прикалываться.
– И в чем прикол? – В голосе Веталя звучал скепсис, который апологеты рабочего класса склонны звать здоровым.
– Ну… не знаю.
– Вот если бы Олежа не пришел… на это свидание… вот это был бы реально прикол! – улыбнувшись углом рта, сказала Анжела.
– Да ладно. Подождет пять минут и чухнет. Всего прикола, – стоял на своем Веталь.
– Малая? Пять минут? Да ты ее не знаешь! – взвилась Анжела. – Будет час ждать, а потом еще разревется!
– Ну и толку?
– Проучим ее.
– Хоба, а можно круче! – оживился девятиклассник Мичин, его все звали по фамилии. Чувствовалось, он не на шутку разгорячен идеей. – Пусть Олежа забьет ей стрелу в Магазине. Она туда внутрь зайдет. Мы засов задвинем. Посмотрим, что она будет делать.
– Обоссытся, наверное, – хмуро усмехнулся Веталь. – Будет орать «Олежек! Любимый! Спаси меня! Мне так страшно!» – Последние слова Веталь произнес тоненьким голоском, небесталанно изображая девичье отчаяние.
– Может, ну его к бесу? – вяло возразил Олег. Большими пальцами обеих рук Олег щупал клавиатуру мобильного – пока товарищи спорили, он отстреливал летящие из правого верхнего угла экранчика звездолеты мутантов.
– Ты вообще сиди. Твое дело только ей сказать, – задумчиво изрек Мичин и в качестве последнего неотразимого довода добавил: – Ты мне должен вообще, забыл?

К своему первому свиданию Тата готовилась в вихре деятельного исступления – будто собиралась в школу к своему самому первому Первому сентября. Впрочем, ведь и свидание – первый класс взрослой жизни.
Прыщ над бровью был с горем пополам выдавлен, ранка прижжена водкой, найденной в холодильнике (Алиса держала ее для компрессов). Ногти – вычищены и подпилены. Волосы вымыты, причем дважды. Тата даже выстригла себе челку – кромка получилась косой, но так даже актуальней, успокаивала себя она.
Набег, совершенный поутру на косметический столик Алисы, принес Тате несколько полезных трофеев: тональный крем (им Тата собиралась замаскировать ранку от прыщика), перламутровую помаду и лак для ногтей. Правда, маникюра, несмотря на полтора часа мытарств, у Таты не получилось – кисточка в неумелых руках облизывала что попало и помимо собственно ногтей золотисто‑оранжевый колер приобрели также и нежные беленькие кутикулы. Насупившись, Тата свела лак вонючим ацетоном.
Примерно два часа Тата крутилась перед зеркалом, примеряя уведенные из шкафа бабушкины торжественные платья времен щедрых премий за проектирование газопровода Уренгой–Помары–Ужгород – поначалу задумка явиться пред очи Олега а‑ля Королева Кубков казалась ей прекрасной. Но потом, вспомнив заветы Анжелы и Аллы («слишком навороченных пацаны стремаются!»), Тата остановилась на джинсовом сарафане и полосатой кофточке, каковая, впрочем, вскоре обнаружилась в корзине для грязного белья. Пришлось согласиться на футболку с надписью «Sharm‑el‑Sheih». Старая Алисина клиентка, владелица агентства недвижимости Варвара Петровна, презентовала эту футболку на Татин день рождения.
В молодости главбух Варвара гадала на любовников, затем переживала за оболтуса‑сына, то и дело ввязывавшегося в мутные истории с давящими очертаниями казенного дома на заднике, а после пятидесяти открыла для себя вечные ценности в виде мохнатого кобеля по кличке Бендер, свежевыжатых овощных соков и отдыха на морях по системе all inclusive. Теперь Варвара Петровна приходила редко, в основном чтобы подстраховаться перед особенно важными сделками. Алису она уже давно, и отчасти заслуженно, воспринимала как соавтора собственной судьбы. А гонорары всегда подзвучивала подарками и прочей милой мишурой женского приятельства.
Прежде чем покинуть дом, Тата выдернула из розетки видавший виды бабушкин «Локон» – попытка подкрутить кончики волос окончилась очередным за этот день фиаско.
Она почистила зубы, в восьмой раз надушилась и, на ходу пообедав шоколадной вафлей и помидором, бросилась вниз по лестнице.
Сердечко Таты стучало громко.

«Магазином», где назначено было Татино свидание, называлось гадкое и глухое место – один из отрогов построенной еще при царе Леониде станции, обеспечивавшей очистку сточных вод городской канализации.
С высоты полета стрижа станция напоминала бетонную черепаху – раскинувшую лапы, вытянувшую навстречу не поймешь чему тупую башку и, словно рулевым веслом, помогающую себе обрубком хвоста.
С наступлением капитализма коммунальное тело города ссохлось и одряхлело. Окраинная станция‑черепаха, неподалеку от которой, считай, оканчивался город, не составляла исключения. Зимой в облупившихся помещениях станции ночевали бомжи, на подступах к ней сводили счеты беспризорные собачьи стаи. Что, впрочем, не мешало станции функционировать – в ее черных глубинах как встарь урчало, дрожало и механически переваливалось что‑то значительное.
Многие служебные комнаты, ранее всегда закрытые, теперь были распахнуты настежь – делай что хочешь (засовы и замки сдали на лом сильно пьющие, а оттого ежеутренне предприимчивые граждане).
Одну из таких комнат, правда, с уцелевшим засовом, глядящую дверью на далекие бетонные брикеты Татиного района, облюбовали для своих идиотских нужд пацаны – там они курили (один раз даже низкосортную ростовскую дурь), понемногу выпивали и мечтали о разных гадостях.
На дверях повесили найденную на свалке табличку.
Вся в ржавых пятнах, она сообщала расписание работы некоего магазина. Обеденный перерыв с 13–00 до 14–00 на ней обозначался стилизованной чайной чашкой. Над ее поверхностью левитировала черная запятая ароматных испарений.
Дверь Магазина была притворена. И Тата робко постучала.
На часах без пяти минут пять. Но, может статься, Олег, как и подобает Ромео, пришел раньше?
Не ответили.
Тата смело вошла. Здесь она уже бывала однажды, вместе с Анжелой – тогда Анжела забыла в Магазине солнцезащитные очки (их девочки в Татином дворе носили до самого октября, по большей части на темечке – получалось нечто вроде кокошника).
Скрипнули пружины продавленного дивана, Тата устроилась в углу. Она причесалась, скрестила руки на груди и принялась ждать.
В умной головке Таты хороводили сцены романтических объятий из урывками виденных мелодрам.
Она даже придумала, что скажет Олегу когда он наконец появится.
«А давай уйдем отсюда! Здесь так мрачно!»
«Но куда?» – спросит Олег.
«К метро прогуляемся. Там открылся новый зоомагазин!»
«Зоомагазин? Круто! Ты любишь животных?» – спросит Олег.
«Еще бы! Особенно морских!»
«Хоба! Типа тюленей, да?» – спросит Олег.
«Ну да. И дельфинов. Они очень развитые!»
Вот как‑то так.
Когда она, разнеженная амурными видениями, вынырнула из кокона грез, на часах было пятнадцать минут шестого.
Западное уже солнце пробралось сквозь щель в двери Магазина, проложило янтарное шоссе через противоположную дивану белую стену‑целину, вырвало из сумрака цветную латку плаката, бесплатно прилагавшегося к глянцевому журналу о компьютерных играх. Парень и девушка с косой до пояса, одетые в форму времен Великой Отечественной, смотрели в мир озлобленными глазами профессиональных героев. В руках они сжимали оружие.
«В тылу врага» – гласила надпись. Слева от плаката чернела дверь, уводящая в глубь станции.
Не успела Тата как следует рассмотреть бесстрашных красноармейцев, как в комнате стремительно потемнело.
Это дверь захлопнулась.
Вначале Тата подумала «ветер шалит», но когда с той стороны прошуршал железом по железу длинный язык засова, Тату осенила мучительная догадка – вот только что белая рука провидения перелистнула первые страницы новой сказки, где нет морских животных, поцелуев взасос и никому не интересны зоомагазины.
Я тоже это почувствовал. И окончательно проснулся.
Весь предшествующий этому месяц мы, плоский народ, были погружены в свой уездный сон наяву, прерываемый редкими выездами да балами – какими роскошными раскладами развлекала нас Алиса на оторопевших глазах захожего мосфильмовского режиссера – гадал на кассовые сборы! Увы, клиентов, как и всегда летом, было негусто, проблемы у них были ерундовые («поступит ли Саша в институт?», «куда подевался загранпаспорт?»), словом, наши вакации длились и длились. И мне даже начало казаться, что в Сфере Энроф, по крайней мере в сфере моей ответственности, все к лучшему, и незачем трудиться, и незачем вообще. Я почуял неладное лишь когда в половине пятого Тата рывком раскрыла наш бархатный ларец, похитила колоду и сунула ее, прямо в кисейном чехле, в единственное отделение своей длинной сумочки с фотографией щенка на холщовом боку.
Слева от нас мистически шуршали новые сторублевые купюры, справа химически пованивал золотистый лак для ногтей и розовая помада бабушки Алисы. Над нами скрипел поддельной крокодильей кожей красивый взрослый органайзер – девственно чистый, добротный, взятый явно за компанию.
Когда дверь Магазина захлопнулась, по воде в моем кубке пробежала ничего хорошего не обещающая рябь.
– Что же это теперь будет? – крикнул я, адресуясь по преимуществу старшим арканам. Я был растерян.
Мы, плоский народец, не то чтобы знаем больше людей. Мы знаем совсем другое. Если люди – это зрители в зрительном зале, то мы – рабочие кулис. И даром что нам гораздо чаще, чем людям, кажется, что мы постигли замысел Режиссера. А, впрочем, может, и постигли. По крайней мере Ангел Умеренности, Звезда и Смерть производят именно такое впечатление.

Комната погрузилась в густые сизые сумерки.
Как ни странно, Тата совсем не испугалась.
Она подошла к двери, прислушалась – получилось совсем бесшумно, благо на ней были тряпичные туфли на резиновой подошве. С той стороны доносились смутные шорохи.
«Наверное, какой‑то рабочий шел мимо, видит дверь открыта. Подумал, что непорядок. Вот и закрыл, – решила рассудительная Тата. И тут же додумала: – Ну ничего. Придет Олег, откроет».
Отыскав быстрое утешение, Тата возвратилась на свой диван. Стараясь не скрипеть пружинами, уселась.
Прошло еще пятнадцать минут.
Впервые Тата пожалела о том, что так и не выпросила у Алисы свой собственный мобильный телефон.
Она вновь подкралась к двери и прильнула к ней ухом.
Там, снаружи, наметилось уже отчетливо уловимое движение – хлесткий шелест ветвей ближней сирени, толчки, сдавленное хихиканье.
И вот, словно новая тема в партитуре – «Черный бумер под окном катается…» – пропиликал мобильник Веталя.
Тата сразу узнала позывные.
И комок обиды подкатил к ее цыплячьему горлу.
Сразу придумалась еще одна, все объясняющая история.
«Олег не смог прийти, потому что у него опять заболела мама. Он побежал за лекарствами в аптеку. В это время возле Магазина случайно оказался Веталь. Он увидел, как я зашла в Магазин, и решил меня проучить. Потому что в Магазин нельзя никому заходить без разрешения Веталя. Потому что он тут хозяин, ведь это он нашел диван, принес из дому чайник и пепельницы из пивных банок тоже сделал он, Веталь».
Все в этой истории было неправдой. Даже электрочайник принадлежал Мичину. Но одна интуиция была верной – Тата поняла, что Олег уже не придет.
Решение бежать буквально затопило Тату. Ей вдруг стало до слез омерзительно. Перед ее мысленным взором встало отталкивающее, плоское лицо Веталя, и она поняла, что встреча с ним не только нежелательна, она немыслима.
«Надо в эту дверь, которая ведет в подвал, а потом, наверное, на ту сторону станции. Выйду там из какой‑нибудь такой же двери. Во всех больших старых постройках много всего одинакового. Наверняка есть такой Магазин где‑то там. В крайнем случае, всегда можно вернуться…»
Размышляя так, Тата подступила к двери рядом с плакатом из компьютерного журнала. Деликатно, стараясь не создавать шума, приоткрыла ее. Разглядеть, что там, во мраке, было трудно, явственно наметились лишь бетонные ступени – они воском оплывали вниз. Из глубины дохнуло сыростью, мочой, стоялой водой.
Но отвращение, которое испытала Тата, представляя себе, как будет спускаться по лестнице, заросшей экскрементами своих дворовых приятелей, было совсем небольшим по сравнению с той физиологической, необоримой гадливостью, что внушал ей Веталь – с его кривыми улыбками и шепелявой, под урку, речью.
Вдруг Тата вспомнила о коробке спичек, он лежал рядом с электрочайником на столе. Тихонько возвратилась, схоронила коробок в нагрудном кармане сарафана и юркнула в темный лаз, притворив за собой дверь.

Тата никогда не была трусихой. Не боялась ни высоты, ни пауков, ни страшилок про морское диво Ктулху и Черную Руку.
И все‑таки, когда она обнаружила, что мрак за ее спиной уплотнился и стал как будто упругим, даже ее бесстрашное сердечко присмирело.
«Бояться очень глупо, надо идти дальше!» – подбодрила себя она.
Четверть часа прошла с тех пор, как Тата достигла конца каменной лестницы, начинающейся в Магазине, и, очутившись под сенью высокого черного свода, несмело двинулась вперед, держась рукой за стену.
Запах фекалий уже давно развеялся – забираться так далеко от двери Магазина приятели Веталя не отваживались. Зато утвердился запах гнили. Казалось, гнил сам воздух.
Шлепающим звукам Татиных шагов аккомпанировал плещущий рокот воды, но откуда именно он доносился – Тата не могла разобрать. Казалось – отовсюду разом.
Звук этот обнадеживал Тату. Ей казалось, он подтверждает ее теорию, согласно которой она находилась под самым брюхом «черепахи», где что‑то такое, индустриальное, с водой происходит. А коль скоро так, значит, вот‑вот впереди покажется лестница, родная сестра той, по которой она спустилась, только ведущая наверх…
Она чиркнула спичкой (это была уже третья, еще не скоро Тата поймет, что спички следует экономить). Бетонный свод впереди безнадежно длился.
Коридор, по которому она теперь шла, был сравнительно чистым, прямым, сухим и почти нестрашным. На его стене были начерчены таинственные аббревиатуры «АВХ‑1», «НН‑НП»… Тата не понимала, конечно, их смысла, но буквы, милые русские буквы, согревали – в самом их кириллическом образе мреяло что‑то родное, школьное. Погладив очередную абракадабру подушечками пальцев, Тата двинулась дальше.
Когда коридор начал как бы нехотя забирать вверх, Тата вновь воспряла духом.
«Значит, правильно я догадалась!» – подумала она. И еще: «Как здесь холодно…»
Она заторопилась, ускорила шаг, но вдруг споткнулась о бетонный наплыв и нелепо растянулась на полу. Подобралась.
«Не страшно», – утешала себя она, стараясь не вспоминать, как настырно саднит ободранная коленка.
Впрочем, предвкушение скорого избавления заставило Тату совсем позабыть о боли. Она вслепую отряхнула платье и как могла быстро зашагала к грезящейся цели, вот здесь, должно быть здесь, за этим порожком.
Однако никакой лестницы наверх, в Магазин‑близнец, за порожком не обнаружилось. Коридор рывком уходил вправо и… вниз.
Еще одна спичка уныло потухла.
Тата шморгнула носом.
Ослепленные пламенем глаза нехотя привыкали к кромешной темноте, плавно переходящей в кромешную, склепную тишину и обратно.
«Наверное, надо назад», – рассудила Тата и неуверенно обернулась.
Чернота. И позади, и впереди она была как будто одинаковой. Но чернота впереди все же казалась чуть более привлекательной, поскольку незнакомой.
А вот чернота сзади… С каждым мгновением становилась она все более недружелюбной. На нее все меньше хотелось смотреть. В нее не хотелось снова входить. Это была уже «использованная» чернота.
Но главное, там, за завесой плотного смрада, ее ждал Веталь и его глумливые приятели.
«Нет, назад никак нельзя», – с тяжелым вздохом решила Тата.
Она сделала три неуверенных шага. От тщетных попыток разглядеть что‑либо у нее начали слезиться глаза.
Тата грубо растерла набрякшие веки пальцами и решила, что дальше будет идти в закрытыми глазами. Вытянув вперед руки. «Как робот», – подумала она и эта метафора очень ей понравилась. Она напоминала ей о мультфильмах, где роботам все нипочем.
Так она и двигалась – медленно, монотонно, механическими мелкими шажками слепой.
Все дальше удалялась Тата от Магазина, от «черепахи», от безмятежности своего медленно иссякающего детства.

* * *

Наконец удача как будто улыбнулась ей.
Коридор влился в коротенький, с бетонными кольцевыми наростами, проход, затем был шершавый пандус, ведущий в гору. Вскоре возник еще один тоннель, который вдруг сошелся с более просторным собратом, по дну которого протекала… речушка!
Тата обрадовалась ей, как радуются знакомому лицу в скучном заграничном отеле. Вода! По крайней мере можно думать, что в воде кто‑то живет. Ну кто‑кто… рыбки какие‑нибудь, головастики, червяки… Живые, добрые, глупые твари. Вода облизывала ноги Таты жирным, теплым языком.
Беспечно чиркая спичками, Тата захлюпала вперед, прилежно прикусив губу. Как же она обрадовалась, когда за плавным поворотом тоннеля послышался задорный собачий лай!
Звуки эти не казались гулкими, ухающими, как если бы собака находилась в тоннеле. Да‑да, доносились они откуда‑то… снаружи! Из большого, напоенного летом мира!
Взволнованно дыша, Тата миновала поворот.
И застыла, сраженная на миг блаженной картиной – злая чернота редеет, истончается до серого мерцания и превращается… в столб медового света, пронзающего подземелье!
«Вот же классненько… Классненько!» – ликуя, прошептала Тата.
Она сощурилась, приглядываясь. Все так и есть! И это никакой не мираж!
Тату подхватила и понесла волна счастья.
Она задорно шагала по руслу тоннельного ручья, поднимая мириады мутных брызг.
Не прошло и пяти минут, как она оказалась в центре вожделенного золотого столба. Там ручей образовывал нечто вроде отмели. Тата откинула со лба мокрые от пота волосы, выбралась на отмель и посмотрела вверх.
Итак, она находилась совсем недалеко от поверхности. Метрах в трех‑четырех.
Прямо над ней зияла дыра распахнутого канализационного люка. Когда‑то к ней, по сделавшейся вдруг совершенно плоской стене тоннеля, вели железные скобы‑ступени. Теперь их не было.
Тата закричала. Потом вновь позвала на помощь.
Но помогать никто не вызвался.
Она голосила еще долго, не столько уже уповая на подмогу, сколько стремясь выкричать, выдавить из себя воплем ту подрагивающую, тяжелую муть, которая облепила изнутри ее легкие, запрудила брюшину, свинцовой слизью обволокла горло.
Как ни странно, Тата не заплакала, как заплакал бы на ее месте всякий.
Она лишь насупилась и сглотнула, как глотала микстуры, горький ком отчаяния. Затем вынула из сумочки колоду, нашла в ней меня – без лишней скромности отмечу, что она доверяла мне больше других королей (злые языки утверждают, это оттого, что я напоминал Тате ее дядю Максима, бездетного инженера‑атомщика) – и переложила меня в нагрудный карман джинсового сарафана.
Я не стал надоедать ей словами утешения. Сказать по правде, не было на них времени – она смотрела мне в глаза пять десятых секунды и за это крохотное времечко я должен был успеть сообщить ей кое‑что полезное.
– У тебя в сумке органайзер. Если несколько его страниц вырвать и покрепче скрутить, получится хоть и быстрый, но все же факел.
Тата меня услышала. И, бросив прощальный взгляд на лжеспасительный люк, двинулась дальше.

Разветвление петлястого, похожего на кишку тоннеля, по которому она шла, не сворачивая, около часа, Тата предсказала на ощупь – изменился рельеф стен. Подряпанный, заросший грибком бетон вдруг обратился оштукатуренным кирпичом. Штукатурка была сравнительно свежей и пахла привычно, буднично – подвалом, подъездом, стройкой – и куда отзывчивее отвечала на Татины касания. Да и изнуряющие гнилые миазмы как будто исчезли!
Тата решилась зажечь спичку (к слову, их теперь оставалось девять штук плюс одна сломанная). Подпалила факел (после некоторых колебаний она все же раздербанила дорогую вещь). И… о радость! Обнаружила… обнаружила вот что.
Тот отрезок кишки, что был отштукатурен, плавно шел вниз. Он казался более ухоженным и почти даже прохожим. А вот другой, существование которого она заподозрила по слабым токам воздуха, шел резко вправо и оканчивался ступеньками. Ступеньки эти вели наверх (направление интуитивно радовало Тату, ей просто физически хотелось света, как хочется есть или пить), но выглядели запыленными, доисторическими.
Так вверх или вниз?
И тут она вновь вспомнила про колоду в своей сумочке – то ли самый горластый из нас – Дурачина – смог до нее докричаться, то ли Отшельник дошептался. Она извлекла карты. И жестом, которым размазывают блинную жижу по сковороде, разложила нас рубашками вверх прямо на полу (в точности таким манером лет восемнадцать назад делала это начинающая гадальщица Алиса).
«Дорогие… люди из колоды! Пожалуйста… подскажите… что‑нибудь!» – сбивчиво прошептала Тата. По дрожи ее пальцев было ясно: она вытащит всего одну карту, больше просто не решится.
Мы, плоский народец, соображаем быстро. Отвечать вызвался Рыцарь Мечей.
«Мой меч указывает как раз в сторону оштукатуренного тоннеля. Если она пойдет по ступенькам вверх, то попадет в тупик и до утра не выберется! В общем пойду я!» – воскликнул он.
«А если она подумает, что ты символизируешь совсем другое? Вдруг она решит, что твой бравый вид обещает ей, что никуда спешить не надо и с минуты на минуту появится спаситель на белом коне и в латах? Точь‑в‑точь как ты?» – нудным голосом спросил вечный перестраховщик Семерка Динариев.
«Да отстань ты!» – бросил Рыцарь Мечей, записной грубиян.
Тата ощупью вытащила случайную – как ей казалось – карту, положила ее на бетонный пол перед собой и зажгла факел.
Рыцарь Мечей пронесся во весь опор сквозь дрожащий пламень. Мол, следуй за мной туда!
«Ладно. Сделаю так», – кивнула сообразительная Тата.

Труба, по которой теперь, согнувшись в три погибели, следовала Тата, была выкрашена серо‑зеленой краской, которую изобрели в шестидесятые годы минувшего века исключительно для того, чтобы наводить на сынов человеческих уныние и тоску. Неудивительно, что именно ею красили советские вытрезвители духа – коридоры загсов, приемные комиссии институтов, казармы и ленинские комнаты.
Чтобы отвлечься от незавидной своей доли, Тата предавалась излюбленному занятию – мечтаниям о живой шиншилле.
Пушистые эти крысы страшно нравились ей. Она представляла себе, как заведет одну. Как будет кормить ее пророщенным овсом и отрубями, какой славный, с опилочной выстилкой внутри, устроит ей домик, как станет лечить ее, если та заболеет.
Когда труба, к явному облегчению измучившейся путешественницы, открылась в вымощенную кирпичом подземную галерею, Тата вдруг вспомнила, что так и не придумала своей шиншилле кличку. Больше других ей нравилось имя Иннокентий, но тут крылся подвох: еще на прошлый день рождения она твердо решила, что шиншилла, которую ей обязательно подарят на следующие именины, будет девочкой. И как же быть? Допустимо ли назвать девочку‑шиншиллу Иннокентией? – вот какой вопрос обдумывала Тата со спасительной увлеченностью.
Это был самый угрюмый участок подземелья из всех, что Тата уже миновала.
То и дело в галерею, где‑то на уровне Татиных ляжек, открывались узкие прямоугольные отверстия‑бойницы, заполненные тяжелым удушливым газом (мы, плоский народец, предолго спорили о том, что это за дрянь и откуда она). Шелушащиеся стены галереи были обильно покрыты разновсяким мусором – прошлогодними листьями, истлевшими газетами, линялыми пищевыми пакетами и комьями грязи – вероятно, весной и осенью помещение затопляли сточные воды…
Потолок галереи был достаточно высок, но если в человеческих жилищах высокие потолки сообщают находящемуся в них комфортабельное чувство неба, то в подземельях высокий потолок неприятен, он лишь сообщает мучительной тревоге еще одно, третье измерение…
«А если бабушка и в этот раз не разрешит шиншиллу, я пойду и сама куплю, наперекор!» – постановила Тата. И тотчас споткнулась о горку битого кирпича, что громоздилась возле обваливающегося участка стенной кладки.
Тем временем потолок галереи становился все ниже. В самом ближайшем будущем галерея грозила выродиться в очередной, до дрожи знакомый Тате, серо‑зеленый коридор. Так и вышло. Однако имелось в этом новом коридоре и кое‑что необычное – по потолку ползли упитанные электрические черви‑провода.
Справа от входа в коридор виднелась дверь неопределенного буро‑коричневого цвета.
На двери – рисунок белой краской. Носатый, с дерзкой ухмылкой, солдат одним ртом курит отчаянно дымящую сигару. В правой руке вояки – бутылка с тонким водочным горлышком. В левой – нечто вроде поезда с вагончиками, Тата не сразу угадала в нем стилизованный шашлык на шампуре. Надпись: «Дембель‑86».
Тата так увлеклась разглядыванием граффити, что совсем не заметила табличку с черепом и костями, которая сиротой стояла в полуметре от порожка.
Возле двери, которая выглядела опрятно и лжеспасительно, Тата вновь занервничала. А вдруг ей нужно вовсе не в коридор, который, конечно же, продлится еще одной осклизлой трубой. А в эту самую смешную дверь? А вдруг там… лифт наверх?
Тата воспламенила еще один факел от старого, уже агонизирующего, и в неровном его свете вновь разложила колоду.
«Что там за дверью?» – спросила она.
Дискуссии на предмет того, как именно Тате ответить, на этот раз заняли у нас долгих два часа. К счастью, два часа по времени нашего Плоского Королевства, которое, как известно, идет гораздо быстрее человеческого. Для Таты же не прошло и двух секунд. Спорили о том, как подоходчивее объяснить девочке, какую именно опасность представляет собой старая трансформаторная будка с оголенными контактами.
Пятеро вооруженных забияк с Пятерки Жезлов голоса себе сорвали, ходатайствуя за вибрирующую средь молний Башню.
Дескать, Тата увидит, как объятые ужасом людишки валятся из окон Башни к вящей славе Господней, и поймет: туда ей не нужно.
Мы, партия умеренного устрашения, ратовали за Повешенного. Вот взглянет Тата на него и поймет – за дверью ее ждет кое‑что посерьезней этой постной рожи с рыжей щетиной.
Но тут помогать вызвался сам Дьявол.
«Что ни говори, а страшней меня для простого человека карты нет, – самодовольно сказал он. – Вот сижу я, господин, с рогами и крылами, на черном троне, а у самых мохнатых ножищ – мои нагие данники, мужчина и женщина, к трону моему прикованные стальными цепями. И одного взгляда в глаза мои достаточно, чтобы остановиться!»
Мы согласились, хотя Дьявола, конечно, недолюбливаем. Но скорее за склочный нрав, чем за общую, так сказать, инфернальность. Ведь ко всем известному Князю Тьмы наш Дьявол отношение имеет такое же, какое дорожный указатель – к пункту назначения. Он всего лишь свидетельствует: эта дорожка ведет в ад, да и эта в перспективе ведет.
Дьявол оказался прав – Тата испуганно сгребла нас гуртом и, не глядя больше на дембельскую дверь, спрятала.
«Да дверь, наверное, и заперта…» – с притворной непринужденностью рассудила Тата и продолжила свое угрюмое странствие.

Злоключения Таты имели для меня одно отрадное следствие – моя любовь Королева Кубков оторвала‑таки взгляд от драгоценной вазы с чародейственным вином.
Она отставила свой священный Грааль в сторону, по‑детски трогательно зевнула, несколько раз сморгнула – чтобы отдохнули близорукие глаза‑незабудки, и, поджав ножки в парчовых туфлях, удобно устроилась на троне. Не скажу, чтобы она позвала меня или сделала мне знак внимания. Но по крайней мере теперь она могла  его сделать!
«На этот раз я обязательно ее добьюсь!» – решил я. Но вместо того, чтобы тотчас отправиться к ней, как сделал бы стремительный Король Мечей, я лишь поплотнее закутался в свой желтый шерстяной плащ – с севера дул пронизывающий ветер опасности – и принялся робеть и печалиться, припоминая, какими были столетия наших с ней отношений.
Мы с Королевой Кубков созданы друг для друга. Так говорят все влюбленные, но, поверьте, в нашем случае так и есть.
Мы принадлежим к одной масти, которая славна своей глубиной и сердечностью (в стилизованные сердца выродились наши кубки в игральных колодах, назвавшись «червями»). Наш цвет – голубой, наша стихия – вода. И бесплотные музыканты на далекой планете Нептун играют свои ноктюрны лишь для нас и тех, кто нам вверен.
Наши души похожи, как озерная вода на морскую. Они податливы, ранимы, чувствительны и непостоянны. В этом сходстве кроется и причина наших неудач, и залог нашего счастья.
Ведь что такое счастье в любви, как не отсутствие необходимости все объяснять?
С другой стороны, разве скука – не движитель всех несчастий на земле?
Стоит нам сойтись, и нам обоим становится муторно – боимся заскучать.
И мы расходимся. То есть это она уходит от меня. А я остаюсь.
Расставшись со мной, моя Королева Кубков, словно хмельная ундина, ныряет с головой в романный омут.
Первым делом она бросается на шею Короля Мечей, чей каменный трон украшен изображениями мотыльков и чья любовь живет, извините за банальную метафору, столь же долго.
Вокруг его трона даже летом вьются ледяные смерчи и оттого он никогда не откидывает на спину капюшон своего плаща, даже корону носит поверх. Представьте себе идиотский вид!
Лицо его – желтоватое, бледное, с запавшими скулами, набрякшими веками и выцветшими бровями никто не назовет привлекательным. Но мою милую это не смущает – очутившись в мертвящей прокурорской ауре Короля Мечей она и сама начинает мыслить как товарищ следователь. Во всем принимается выискивать смысл, справедливость, целесообразность (на этих меченосных нивах уродилось и присловье «с лица воды не пить»). Начинает говорить многословно и цинично, и вместо того, чтобы смеяться и дарить миру ласку, все время норовит «дойти до самой сути», с азартом дилетантки бросается воевать с мировой глупостью и рассуждать о бремени власти… Стоит ли говорить, что все эти вещи у Королевы Кубков получаются так себе? Разящий клинок абсолютного разума выскальзывает из ее белых рук, созданных для того, чтобы пеленать младенцев и промывать гноящиеся раны. Король Мечей быстро теряет к ней интерес, принимая ее эмоциональность за истеричность, а простоту за недалекость. Его чахлое либидо слишком быстро насыщается эликсирами ее взыскательного тела… Жаль, что фригидная всезнайка Королева Мечей (та самая Пиковая Дама из кошмаров старинных кутил) никогда не полюбит Короля Мечей. Плоский народец стал бы благополучней, будь эта пара замкнута сама на себя. Увы, секс между женщиной и мужчиной мечей по накалу страсти напоминает спаривание сельдей у берегов Антарктиды…
Когда роман с Королем Мечей увядает (в стиле «давай останемся как бы друзьями»), моя любимая принимается строить глазки Королю Жезлов, самому настоящему из настоящих мужчин.
По правде сказать, этот субчик нечасто сиживает на своем золоченом троне. Все больше рыщет, как лев, по окрестностям, высматривая самок для своего гарема и королевства, оставшиеся без присмотра – что бы еще прибрать к рукам? Но моя искательница не прочь подождать. Она терпеливо устраивается у края гранитной плиты, на которой стоит его кресло, и, пока тот шастает, смело, как желанная гостья, поблизости располагается. Рассматривает суковатый хозяйский посох, тот самый, который как скипетр, а может, как антенну, держит в руках Король Жезлов, когда ему приходится показываться на публике во время гаданий. Вертит в руках его островерхую корону, задумчиво поглаживает горностаевую оторочку плаща – все невозвратимей погружается она в мечты о том, каким блистательным и щедрым будет с ней Король Жезлов, когда вернется.
Пожалуй, из всего сонмища любовников моей королевы с Королем Жезлов мне примириться всего легче – по крайней мере этот порыв я могу понять.
Будь я женщиной, я наверняка соблазнился бы малахитовым блеском его очей, роковой тяжестью медных локонов и ребячливой широтой замыслов. И клиентки Алисы, обзывавшие по невежеству своих возлюбленных Королей Жезлов «королями бубен», всегда могли рассчитывать на мою консультацию. Увы, страсть Короля Жезлов недолговечна и подобна радости избалованного чада при виде горы новогодних подарков. Жаль только, моя королева вот уже несколько сотен лет желает переоткрывать этот печальный закон природы исключительно на собственном опыте.
Когда пресытившийся Король, притворившись Шестеркой Жезлов, седлает белого коня и тайком, пока моя милая спит, обессиленная бурной ночью, уезжает на поиски непросватанных принцесс и непобежденных драконов, наступает время Короля Динариев.
Он подкупает мою королеву своим постоянством, домовитостью и практицизмом. Своей укорененностью в потоке дел и делишек. А также всем прочим, в чем он является полной противоположностью нашего рыжеволосого донжуана.
Поначалу Королеву Кубков умиляет его угрюмая неразговорчивость. Медлительность Короля Динариев она принимает за основательность. Его неспособность абстрагироваться, подняться над ситуацией и воспарить в небеса, где вольно живут белокрылые птицы идей – за глубокое понимание материального мира. Его страсть к земле, землице, она принимает за то же самое. А ведь это всего лишь пережиток крестьянского происхождения!
Начинают медленное течение их совместные дни. Он никогда не изменяет ей – здравый смысл нашептывает ему, что это глупо, имея задаром первоклассный товар, покупать на стороне такой же втридорога. Никогда не унижает ее своей холодностью – как бессердечный Король Мечей. И не требует от нее невозможного: объективности, расчета, кругозора. Что можно требовать от сундука или кровати – вещей в хозяйстве незаменимых и достаточно разумных по конструкции для своего незамысловатого предназначения? Сутками напролет Король Динариев возится с тем, что его занимает (починяет часовые механизмы и музыкальные шкатулки, перепроверяет складские книги), и много, много лет моей королеве невдомек – ее смуглокожий спутник любит не столько ее саму, сколько ее в контексте своего обширного хозяйства, как любят ажурную беседку в лиловом мареве клематисов – украшение сада, как ценят ладно сидящую на ноге пару туфель. Она не догадывается, что лучший друг Короля Динариев, его подлинное альтер эго и есть тот самый Динарий, который он приобнимает, развалившись на увитом виноградными лозами троне. Кстати, о винограде. Если бы не пьянство, будничное и неостановимое пьянство, которое хочется написать даже с большой буквы, коему предается вечерами после хлопотных дней Король Динариев, она бы никогда не набралась отваги от него уйти, ведь он такой благонамеренный, почти совсем идеальный! Но и от него весенним ручьем утекает моя королева.
И вот тогда, во всех нас разочаровавшись, она начинает глядеть в колдовской кубок. (Когда‑то его преподнесла ей в подарок Верховная Жрица, подозреваю, с тайным намерением нейтрализовать опасную соперницу.)
Человеческий телевизор – лишь жалкое его подобие. Миллионы любовных историй, слезливых и поучительных, пробегают живой рябью по его поверхности, все сильнее завладевая вниманием. Главное же, что роднит его с телевизором, это то, что через пятнадцать минут смотрящему уже на самом деле все равно что смотреть, лишь бы не отрываться.
Когда моя королева глядит в свой кубок, она не замечает ничего вокруг. В такие периоды лишь очень сильный хозяин колоды вроде парижского мастера парикмахерских дел Этейлы или английского поэта Йийтса может отослать ее к Заоблачным Вратам за полезными сведениями. А вот нашей Алисе это удается не всегда.
Нас же, королей, Королева Кубков просто игнорирует, как будто мы какие королишки.
Однажды, когда моя любимая смотрела в кубок восемь лет подряд, Король Мечей явился к ее трону просить прощения за все то, что… да практически за все! Но она даже бровью не повела. Взбешенный ее равнодушием Король Мечей отсек парчовый хвост ее плаща своим двуручным эспадоном.
Я же просто жду. Знаю, знаю – однажды Бог сжалится надо мной и над моей королевой и разрешит нам начать сначала.
Мы сразу узнаем о Его решении. Когда Алиса возьмется тасовать колоду, карта Королевы Кубков как бы случайно выскользнет, взмоет вверх, сделает невесомый пируэт в воздухе и, перевернувшись, втиснется в махонькую щель, где находится карта, на которой изображен ваш покорный слуга. Через мгновение мы с ней встретимся в физическом мире бумажной колоды лицом к лицу, а не лицо к рубашке, как обычно. А еще через мгновение в нашем призрачно‑плоском мире сплетутся наши руки. Ударит трижды хрустальный колокол в священной роще Хозяйки. Обернутся, взглядами благословляя нас, Влюбленные, сомлевшие у Древа Познания. А миловидный юноша и прекрасная девушка с Двойки Кубков переглянутся так понимающе, снимут со своих голов розовый и лавровый венки – они подарят их нам – и заторопятся в путь, чтобы поскорее оделить нас медом бессмертия.
Тогда наступит дымчато‑сизое, лазорево‑золотое, сиреневое наше счастье.

Тем временем Тата, посетив смрадный тупик с мумифицировавшимся трупом добермана и погрустив в заброшенной комнате, увешанной плакатами по гражданской обороне (люди, похожие на манекенов, в деятельном ожидании «вспышки справа» и «вспышки слева»), выбралась в широкий подземный ход, пол которого был с фантасмагоричной добросовестностью устлан размокшим упаковочным картоном.
Как в подземелье попал картон, знал только пронырливый Паж Жезлов, но тогда интересоваться такой ерундой мне было недосуг, а теперь тем более. Идти по прелой бумажной квашне оказалось утомительно, то и дело Тата увязала в месиве по щиколотку. Пожалуй, если бы не чудовищная выносливость подростков, о которой молчат опытные физруки, дело могло бы кончиться по‑настоящему плохо…
После получаса мучений Тате все‑таки повезло выбраться в относительно чистый и сухой тоннель, который мирно следовал на север параллельно поверхности земли. Ничего забавного Тате в нем не встретилось. Казалось, с каким‑то болезненным упорством законченного зануды тоннель наматывает метр за метром, ничем не впечатляя, ничего не суля.
Вот тут‑то Татой наконец и овладело отчаяние.
Алое сердце Тройки Мечей, пронзенное хищными кинжалами, уронило в Океан Скорбей еще одну густую каплю.
Тата шумно зарыдала и уселась, не жалея уже ни сарафана, ни себя, на утопающий во влажной глине отломок бетонной опоры.
Утешали всем миром.
Рассудительная красавица Девятка Динариев объясняла Тате, насколько это обыденная и скучная в сущности вещь – подземелья. А ее смышленый попугай бесстрашно передразнивал хозяйку, лишь бы только Тата улыбнулась. Виноторговец Девятка Кубков, самый медоточивый из нас, многословно и с жизненными примерами напоминал Тате, что за каждым испытанием обычно следует воздаяние – сытный обед с шоколадным тортом, смешная комедия с кутерьмой и приключениями, поездка в парк, где хрусткая сладкая вата и аттракционы. И даже нищеброды‑попрошайки с Пятерки Динариев, вельми и вельми асоциальные элементы, и те внесли свою лепту. «Посмотри на нас, несчастных калек, девочка. Мы такие одинокие и малообеспеченные! Бредем, скрипя костылями, по заметенной снегом улице, а в ярко освещенных окнах с витражами пируют бессердечные горожане… Если по совести, мы, горемыки, куда несчастней тебя!»
Трудно сейчас вспомнить, кто именно возвратил Тате трезвость духа. Но она высушила слезы подолом юбки, высморкалась в кулачок и побрела дальше.
Еще два часа восемнадцать минут шла она по тоннелю‑зануде – ни поворотов, ни дверей, ни ступеней. Мы беспомощно наблюдали за ней из своего метафизического далека. И даже у Скелета текли по скуловым костям призрачные слезы сочувствия.
Светские беседы у нас в тот вечер не клеились – клей прокис…
Вдруг на дороге, ведущей к Заоблачным Вратам – это разглядел самый дальнозоркий из нас, Колесничий – вздыбились клубы желтой пыли.
Вскоре показался и сам всадник – это был дюжий Рыцарь Динариев на своем вороном битюге по кличке Денежка. Он яростно охаживал мерина хлыстом, не позволяя взмыленной скотине сменить яростный галоп на щадящую рысь. Рыцарь Динариев – здравомысленный тихоня, за много лет я обменялся с ним разве что парою реплик, да и те, кажется, о погоде. Совершенно бесполезным субъектом казался мне он. И надо же – отличился!
Пока другие вздыхали и охали, он взял да и съездил к Заоблачным Вратам безо всякого повода, так сказать, сверхурочно, чтобы только узнать, не повернулось ли Большое Колесо Фортуны хотя бы на сотую долю миллиметра! А ведь и впрямь выяснилось, что в Татиной судьбе произошла перемена участи и совсем скоро скучный тоннель врастет в выложенную песчаником старинную галерею, из которой до выхода на поверхность рукой подать! Опасностей на ее пути, считай, уже не встретится, – сообщил Рыцарь Мечей, ловя на себе восхищенные взгляды блудливых граций с Тройки Кубков. Кроме одной: что на одном из привалов девочка попросту заснет от усталости…

В девять ноль‑ноль вся компания встретилась на пятачке возле конечной остановки трамвая. Анжела сияла – как‑никак, премьерный показ новых джинсов с обтрепанными дырами, стразами и бисером, отец подарил.
Ее товарка Алла была мрачна, как октябрь в Нефтеюганске. Во‑первых, джинсов с бисером ей никто не подарил. Во‑вторых, перспективы крутого отдыха с матерью в Турции, которыми она чванилась с самых весенних каникул, стремительно таяли – мать завела любовника, дядю Валеру, и бросать его хотя бы на день, хотя бы и ради шикарного пляжа, побаивалась. Еще сбежит. Отправлять же Аллу в Турцию, так сказать, соло отказывалась наотрез. Это бесило Аллу. Она была уверена, что уже взрослая и отлично справится сама. После того как они заперли Малую в Магазине, Алла отправилась домой с намерением закатить истерику на глазах у дяди Валеры. Рассчитывала, что мать, которая из халата выпрыгивает, стремясь показать, какая она образцовая мамулечка, усовестится и выдаст ей денег на тур в Анталью. Или хотя бы пообещает путевку в молодежный лагерь под Анапой. Хоть что уже! Однако дома вместо мамы и дяди Валеры (рассказывая о нем друзьям, Алла всегда опускала это детское «дядя», хотя в разговорах с родными опускать отчего‑то забывала) обнаружилась бабушка. Старуха подшивала тяжелые оконные шторы. Стучала, содрогалась швейная машинка, выпущенная на заре германского национал‑социализма в городе Эссен. «Чего стоишь барыней? Помогла бы лучше!» – проворчала бабушка, с натугой обернувшись через плечо.
Веталь, Мичин и Олег пребывали с том томительно‑хмуром состоянии духа, что звалось в их кругу «депрессняки».
Только что они высосали по бутылке несвежего пива на ограждении парковки оздоровительного центра «иSPAния». Обсуждали дорогие машины клиентов.
Выходило, для того, чтобы заиметь статусный агрегат нужно… нужно нечто в высшей степени непривычное.
Мужчины, которые, кряхтя, выбирались из‑за руля «лексусов» и «саабов», вовсе не выглядели теми лохами, у которых можно что‑то украсть безнаказанно, как крадут мобильники или борсетки. Напротив, в их движениях, походке и особенно в выражении глаз чувствовалась какая‑то темная, лихая сила. Такие если заловят, будут бить, могут даже искалечить.
– Мне вон та по кайфу, – растягивая большим и указательным пальцами серый шарик опостылевшей жевательной резинки, произнес Веталь по поводу серебристой Subaru Forester – из нее выскочил сутулый человечек с архитектурным кавказским носом. – Тонн на сорок затянет, если нулевую брать… Уважаю японцев!
Олег гладил глазами новенькую «бэху». Стояла она через два «шевроле» от приглянувшейся Веталю «субару» и была красива скользящей красотой какого‑то иного, не то чтобы лучшего, но, вне всяких, более складного мира. Олег размышлял о том, как жить. Как жить, было совершенно непонятно.
– Вы чего такие… Что случилось‑то? – спросила Анжела, играя бедром. Стразы, которыми был расшит вдоль шва ее бок, вяло вспыхнули в лучах ближней неоновой вывески.
– Да ничего. Просто пробило, – признался Веталь.
– Может, в автоматы зайдем? – предложила Анжела, разумея ближайшую ликерку, там за стеклянными дверьми призывно мигали «блэк джеки», «рулетки» и другие хищные электрические ящики.
– Денег нет. А у вас?
– Тоже нету, – соврала Алла. Деньги у нее были, но, согласно сложившемуся в среде ее подруг комильфо, тратить их на пацанов было совершенно недопустимо. Это пацаны должны всегда тратить деньги на девчонок. Потому что это нормально.
– Надо бы Малую выпустить. Пора уже, – добродушно сказала Анжела. Ее пустое обычно нутро распирала радость обновки. Хотелось поделиться ею с другими. Даже с Малой, хоть она и странная по жизни.
– Пусть посидит еще, – бросил Веталь.
– Да ты че? Девять уже!
– Не гони волну. Не двенадцать.
– Все равно. Пошутили и ладно, – настаивала Анжела. – Сходите, мальчики.
– Согласен, надо выпустить, – неуверенно сказал Олег.
– Вот ты и выпустишь, раз ты такой принц! – обрадовался Веталь. – Мне влом в Магазин тащиться. Далеко.
– Да ладно там далеко! Пошли.
– На фиг.
– Не понял? Вместе запирали, вместе отопрем!
– Тебе, по ходу, в педагогический надо, – недобро усмехнулся Веталь. – Там такие нужны. Моралисты.
– Мне лично вообще до фени Малая. Просто не надо быть лохушкой, – заявил Мичин сквозь протяжный зевок. После пива его всегда клонило в сон.
– Это не дело, – попробовал возмутиться Олег.
– И вообще, Олежа. Ты стрелу забивал – ты и отвечай.
Олег поморщился. Действительно: в случае чего, отвечать придется ему. А так – еще есть шанс отбрехаться.
– Ну что, Анжелка, Аллка, айда Малую откроем. А то у меня потом еще дело будет. Важное, – предложил Олег, вкладывая в эти слова всю свою душевность.
«А он вообще ничего…» – подумала Анжела со смутной надеждой.
Алла отказалась, сославшись на просьбу родителей вернуться пораньше. Веталь и Мичин двинули в сторону далекой дискотеки, где у них якобы назначено с ровными пацанами, обещали работу на стройке. Вот и пришлось отдуваться Олегу и Анжеле.
Когда совсем стемнело, они нехотя покинули пятачок и двинулись в сторону Магазина.
Пересекли автомобильную трассу, спустились по насыпи к тропе.
Анжела уже жалела, что согласилась пойти – дважды она зацепилась новыми джинсами за колючие кусты и оба раза что‑то блестящее и розовое оставалось колючкам в качестве гламур‑трофея. А потом, корова, еще и в лужу вступила – теперь придется стирать новые кроссовки!
– Черт бы ее, эту Малую… – выругалась Анжела.
Дорога в темноте оказалась неожиданно долгой и невеселой. Видно было плохо, зато слышно хорошо – где‑то совсем рядом уныло завывала бродячая собака, выходило похоже на старый фильм про какой‑то Баскервиль. Они шли быстро, почти не разговаривали. Дойдя до Магазина, оба обнаружили, что запыхались.
Переглянулись.
Анжела ободряюще кивнула Олегу. Мол, твоя партия.
Олег репетировал, что соврет Малой.
«Вот же ж блин! А я думал, ты уже ушла! Тут Анжелка сказала, что ты пропала, решил проверить… И вот… Кто же это запер‑то? Какая скотина? Ой… Ты, наверное, реально пересрала? Вот говорил же я тебе – заведи себе трубу, как все!» Главное – назвать ее «дорогой Таточкой».
– Слышь, Анжелыч, Тата – это Тамара или Таня? – шепотом осведомился Олег.
– Тамара, дурак.
Олег сделал три шага по направлению ко входу в Магазин. Он выглядел зловещим пещерным проломом в доисторической скале.
– Тата! Таточка! Ты здесь? – ласково прогундосил Олег.
Анжела невольно прыснула со смеху. «Похож на актера из того бразильского сериала! Уматный!»
Ответа не было.
– Тата! Отзовись!
Тишина.
«Заснула, видать», – решил Олег.
Засов поддался легко. С протяжным скрипом распахнулась дверь.
– Татка! – Олег щелкнул зажигалкой. Колышущееся пламя осветило пустую комнату. С постера на вошедшего глянули недобрые лица бойцов Великой Отечественной.
– Ее тут нету! – крикнул Олег, обернувшись в темноту.
– Да вижу! – откликнулась Анжела. Теперь она стояла у него за спиной, совсем близко.
– А ведь была!
– Так типа была.
– Может, в ту дверь пошла? – предположил Олег, указывая в сторону приоткрытого входа в подвал. Из темной утробы засквозило смрадом. Отбил земной поклон и тотчас погас огонек зажигалки.
– Да чего она, дура туда лезть? Стремно там! – пожала плечами Анжела.
– Знаешь, давай лучше думать, что туда она точно не полезла, – постановил Олег.
– А куда тогда делась?
– Хэ зэ.
Загадка! Олег не любил загадки. Ненавидел даже, с самого раннего детства, со времен книжонок с любознательными карапузами и болтливыми лесными зверями. Потому что сама идея тупая. Неужели сразу нельзя сказать правильный ответ?
– Давай позвоним ее бабушке и все выясним, – предложила Анжела.
– Гони номер.
– Сейчас. Только ты звони со своего. У меня денег децл.
Они стояли в нескольких метрах от двери в Магазин и курили одну субтильную сигарету на двоих. Медленно всходила луна.
– Как ее зовут? Бабушку? – шепотом спросил Олег. Под Анжелину диктовку он набирал номер Алисиной квартиры. Анжела тем временем прикидывала, где бы пописать.
– А я знаю? – зло сказала она.
Звонок ясности не прибавил.
– Ну что там? – поинтересовалась Анжела, выходя из кустов. Оказавшийся неожиданно артистичным Олег уже покончил с кривляньями, не то скорее галантными, чем озабоченными, не то наоборот.
– Бабца, по ходу, в ауте, – ответствовал Олег. – Малая еще не приходила, хотя обычно в девять как штык. Где лазит – не ясно.
– А ты?
– Натрындел, что назначил ей свидание. Что типа родители напрягли на поручение. Типа родственник‑инвалид, ля‑ля тополя, и я из‑за этого опоздал, а Таты уже не было. Что сам волнуюсь. Попросил, чтобы позвонила, когда что‑нибудь выяснится. Ну и все такое.
– А она?
– Сказала, будет звонить в милицию.
– Типа эти помогут… – презрительно процедила Анжела. С молоком матери она впитала растворенную в пролетарской среде ненависть к блюстителям закона – чувство сие имело в кругу этих бедных, многажды обманутых людей столько же эмоциональных оттенков, сколько в иных кругах приписывается чувству любовному.
Оба шустро зашагали к городу. Похолодало, причем как‑то вдруг, рывком, будто на небе включили кондиционер. Но идти было приятно – ходьба согревала. А вот останавливаться не хотелось совсем, казалось, кто‑то преследует, смотрит из темноты. Как в фильме про Холмса.
Взвесив свежие впечатления, Анжела пришла к выводу, что нисколько не хотела бы, чтобы Олег был ее парнем. Тормознутый он какой‑то, беспонтовый. Видит же – девушка устала. Мог бы предложить… ну… понести ее на руках. Или отмочить что‑нибудь прикольное. Рассказать… Продолжать мысль Анжела не стала – в голове как будто замерзло все, инеем покрылось.
Наконец добрались до трассы. Навстречу, обливая щурящуюся парочку дальним светом фар, несся «КАМАЗ». За ним – две легковушки.
– Вышел ежик из тумана – кончилась марихуана, – продекламировала Анжела, приободрившись.

Тата проснулась. Но вовсе не от звенящего трубного звука, которым, рулада за руладой, пытался разбудить ее златокудрый ангел Страшного суда, подстрекаемый нашим братом. Но от звука человеческого голоса. Точнее, двух голосов. Мужских, далеких. Галлюцинация?
Чиркнула, еще раз чиркнула Тата последней спичкой.
Обросший сверху неопрятным лишайником низкий свод тоннеля осветился оранжевым сполохом и с привычной уже неторопливостью пополз на север.
Справа от Таты, как раз на высоте ее груди, начинался узкий коричневый желоб шириной полметра.
Желоб шел вверх под значительным и никакого комфорта взбирающемуся не обещающим углом. Но главное было дальше: через пару метров желоб нырял в тоннельчик поменьше, вымощенный старинным красным кирпичом, и этот второй тоже шел вверх! Все эти дива Тата успела рассмотреть, пока пылал бумажный шар из скомканных страниц органайзера. Тата разложила карты.
«Что там, наверху, скажите!» Так горячо прижимала она к груди, к сарафанному кармашку, где лежал, один‑одинешенек я, свою руку, что я почувствовал, как пульсирует кровь в ее ладонях.
На сей раз обошлось без перебранок – пред Татины очи явилась самая умилительная пара нашего околотка, супруги с Десятки Кубков. Ведя за руки детей, они выступили из мрака и нежно обнялись, а на небесах засияла их ручная, вполнеба, радуга. Пока Тата разглядывала эту идиллию, дети, взявшись за руки, станцевали перед Татой свой варварский танец, громко восклицая и смеясь.
Увиденное обнадеживало.
Тате стоило многих трудов забраться на желоб. И еще больших – удержаться на его осклизлой, обросшей грибком поверхности. Карабкаться на четвереньках вверх было страшновато – некстати вспоминались синяки, набитые на горках, что громоздились космическими ракетами на детской площадке перед домом Татиных родителей. Сколько раз дошкольницей она пыталась забраться наверх беззаконно, снизу вверх, по нержавеющему горкиному языку! Сколько раз шлепалась, раздирая коленки! Если бы не далекие голоса, Тата никогда бы не отважилась. Сумка, которую она повесила на шею перед тем, как начать восхождение, мешала движению, волосы норовили сразу в рот…
Тата благополучно переползла с желоба в тоннельчик и, уже на четвереньках, упираясь локтями в ледяные стены, добралась до самого конца лаза. Каково же было ее разочарование, когда она обнаружила, что листва, черная холодная листва поблекших боярышников, которая скрывала от нее близкие человеческие голоса, находится уже там, с той стороны, что лаз оканчивается узкой площадкой, отделенной от свободы прочной железной клетью решетки!
Тата подергала грязные прутья.
Решетка, конечно, не поддалась.
Ночной шум гипнотически подействовал на Тату. Она присела на корточки, а потом, когда затекли ноги, на попу. Она закрыла глаза.
«Кажется, она снова вот‑вот заснет!» – скептически прогундосил Четверка Кубков. (Недаром некоторые гадальщики зовут его Владыкой Пессимизма!)
«На минуточку, всего на одну минуту!» – пообещала Тата, сладко зевая.
Звенел соловьями, шелестел дубами близкий летний парк. «Добро пожаловать в вечность!» – слышалось в плеске листвы. Тата улеглась, ничем уже не смущаясь, на каменный пол, вцепилась правой рукой в решетку и вновь задремала. Бояться, что люди, эти самые, с голосами, уйдут навсегда и она вновь останется один на один с немотствующей городской клоакой, у нее уже не было сил.

К счастью, речистые парковые незнакомцы не торопились.
Если бы Тата сумела крысой протиснуться в щель между прутьями и зоркой совой воспарить над укромной поляной, где на унесенной с аллеи парковой скамье сидели двое мужчин лет около тридцати, она бы увидела вот что.
На одном краю скамьи полулежал полный, коротко стриженный блондин с одутловатым начальственным лицом.
На другом краю, заложив ногу за ногу, курил высокий, щуплый шатен наружности самой что ни на есть интеллигентной, но без стигматов безденежья. Его узкое лицо с впалыми скулами было покрыто веснушками.
Между ними, на исписанных признаниями и чаяниями досках скамейки, сиял многодюймовым экраном ноутбук шикарной разновидности.
Крутился волчком, вихлял всеми своими окружностями и рассыпался на нем в прах, чтобы тотчас вновь собраться в прежнем образе, логотип фирмы, торгующей интернет‑магазинами под ключ.
«Мы заставим их покупать!» – беззвучно пообещал ролик.
Экран, на который, впрочем, никто уже не смотрел, освещал лица и фигуры сидящих нереальным, но все же нестрашным светом. И по усталой удовлетворенности, которая сквозила в движениях обоих, даже сове стало бы ясно, что ужин, с его бифштексами бизнес‑схем и вином прибыльных обещаний, уже съеден, грядут разве что десерт да сигары.
– Сам‑то ты веришь в этот «веб два ноль», Саша? – спросил толстяк, грузно поворачивая вполоборота к визави свою крупную голову.
– Да не знаю, Боря, – пожимая плечами, ответил второй. – Чтобы во что‑то верить, нужно это «что‑то» любить или хотя бы употреблять.
– Ничего себе заявление от продавца интернет‑магазинов!
– Знаешь, в традиционных индийских ресторанах большинство поваров – вегетарианцы. Что не мешает им прекрасно готовить свинину и баранину.
– Ты что же, в Интернете не тусуешься?
– Бывает.
– На форумах?
– Да нет… От форумов все разлаживается у меня. Рассогласовываются движения – внутренние с наружными. Моя душа, Боря, начинает… она начинает икать. – Он произнес эти слова как‑то особенно проникновенно, будто обещая вослед веский комментарий.
– Не понял, честно говоря…
– У английских моряков такая похабная игра – называется «бисквиты». Становятся матросы в круг. В центр ставят поднос с бисквитами. Потом, по сигналу, все начинают мастурбировать. Договоренность такая, что надо эякулировать на эти бисквиты. Кто последний кончит – тот… – речь шатена смущенно споткнулась, – тот… в общем, должен все эти бисквиты съесть.
– Кто‑кто? Последний должен съесть?
– Да. Последний.
– А почему не первый?
– Сам подумай. Если первый, тогда все сачковать будут, соревнование затянется… Во флоте, вообще в армии, главное, чтобы темп был, натиск. И потом, ты же военный моряк. Член микросоциума. Стало быть, и мастурбировать тебе следует как принято. Быстро. И – на вахту.
– Ну… Вообще, оригинально… – потрясенно заметил Боря. – Только при чем тут форумы?
– У меня такое чувство, когда я читаю флеймы, что я становлюсь английским матросом. Который пожирает завафленный бисквит. По совести, Интернет – это и есть «бисквиты». Пипл по всему миру выдавливает из себя что‑то по‑быстренькому. А ты должен есть… То есть нет, не так: едят‑то все, но я отчетливо чувствую этот… привкус.
– А прогнозы погоды в сети смотришь?
– Прогнозы смотрю. Я же тебе про «в общем»…
Еще минуту товарищи сидели в тишине. В хороших сигаретах шатена уютно потрескивал табак. Оба, как видно, размышляли на корабельные темы. Наконец Борис нарушил тишину, подзвученную комариным звоном.
– Ладно… Первый час. Что‑то я подмерз, – сказал он, медленно подымаясь.
Зашуршал пластиковый пакет – это шатен складывал в него документы в файликах, диски, прайс‑листы.
От этого‑то шороха Тата и проснулась. Она быстро стряхнула с себя забытье. Села. И поняла, всем телом сразу: пора, иначе будет поздно.
– Эй! Эй! Помогите, пожалуйста! – пропищала она.
У решетки выросли две фигуры – широкая и узкая.
– Алло! Кто кричал?
– Я тут застряла. Не получается выйти!
– Ни фига себе! Как тебя зовут?
– Тамара.
– Ну ты и забралась, мать… – пробормотал Борис.
– А чего, все по классике, – хохотнув, сказал Саша, он сразу заметил – девочка сильно напугана. – Помнишь, Борька, мы с тобой в школе учили: «В той башне высокой и тесной царица Тамара жила: прекрасна как ангел небесный, как демон коварна и зла…» Не знаю, как насчет характера, но башня у Тамары действительно тесная…
Тата вытерла замурзанный рот тыльной стороной ладони и улыбнулась.
– Слушай, тут замок!
– Сбегаю к машине за фонариком, – тяжелой медвежьей пробежкой Борис бросился к грунтовке, где стоял, наползая на увитую копытнем кочку, его старенький джип.
– Топор из багажника захвати!
Провозившись с замком что‑то около четверти часа, они все же вскрыли решетку, развинтив при помощи гаечного ключа ее крепление к каменному проему канализационного возвышения – при взгляде сзади оно напоминало суфлерскую будку. И вот, аплодисменты, аплодисменты, плоский народец! Тата выбралась наружу и, кое‑как доковыляв, присела на край скамейки – ноги не держали. Саша накинул на ободранные плечи девочки ветровку.
– Честно говоря, мать, ты похожа на бомжиху сумасшедшую. – Боря протянул Тате леденец с антиникотиновым действием. – Ты где живешь вообще?
– На «Комсомольской», – одними губами сказала Тата.
А потом Король Жезлов и Король Динариев повезли Тату домой через летний город, никак не желающий засыпать.

Шумел и плевался в стеклянный прямоугольник оконца горячий душ – Тата смывала с себя Подземелье.
У кухонной плиты Алиса капала корвалол в стакан с морковным соком. Последняя капля нехотя выкатилась из жерла аптечного пузырька, когда Алисе вдруг вспомнилось: она не позвонила Олегу. А ведь мальчишка, поди, места себе не находит!
На часах было начало третьего. Улицы притихли. И даже фонари как будто потускнели.
Алиса подошла к телефону, сняла трубку, но набрать номер не решилась. Все‑таки у юноши родители. И родственник‑инвалид. Все – в однокомнатной квартире. А тут еще звонки… «Позвоню‑ка утром», – рассудила наша благоразумная Алиса.
Легко, бесшумно, насколько вообще могут быть бесшумными трамваи, пролетел в депо последний из могикан. Привычно громыхнул на развилке. Этот далекий звук был хорошо знаком Алисе, знатной полуночнице.
Дом, где жил Олег, стоял как раз напротив разъезда. Сквозь липкий сон юноши прокатился рвущий звон реборды. Олег вынырнул из дремы, матюгнулся, повернулся лицом к стене и снова засопел. Между тем, быстро распрощавшись с Анжелой, он славно провел вечер – вначале гасал по Лос‑Анджелесу на гоночной машине, проворно орудуя джойстиком. Когда надоело – воевал вурдалаков в германских чащобах. Потом решил заценить, что по телику – на МTV была передача про «Аэросмит», на другом канале – повтор матча Греция–Норвегия, попал как раз на послематчевые пенальти. За полночь он отправился на кухню – на сковороде прели оставленные матерью с ужина кругляшки жареного кабачка. Он съел все.
Потом, двадцать восемь лет спустя, Олегу придется расплатиться за свою подлость. В войске Чингисхана, уверял меня книгочей‑Иерофант, самой жестокой была казнь «за обман доверившегося тебе». Отшельник, Повешенный и Смерть клянутся, что и наша кара будет суровой, хотя, конечно, не такой, как в войске Чингисхана. Обещают поставить тему на контроль. Когда я сосчитал, сколько дней в двадцати восьми годах, из моей груди вырвался разочарованный вздох. Я – поклонник быстрых воздаяний. И в любви, и вообще. Ведь, бедствуя через долгие двадцать восемь лет, Олег, тогда уже какой‑нибудь Олег Игоревич, с плешью на затылке, гнилым дыханием и язвой желудка, едва ли вспомнит о Тате, нескладной большеротой девочке из соседнего двора. А значит, его страдания едва ли можно будет назвать расплатой, карой за обман. Впрочем, Отшельник считает – можно. Он старший среди нас и я ему верю.
Что же до Таты, с ней все устроится хорошо. Еще три с половиной года она будет отставать от развитых сверстниц в бойкости, цепкости и общественной вменяемости, производя на учителей и соседей неверное впечатление аутичной особы, застрявшей в золотом детстве, как Винни‑Пух в кроличьей норе. Но вот ей стукнет пятнадцать и все переменится – она вытянется и повзрослеет за одно‑единственное лето. В университет она поступит без особого труда, мимоходом доведя до развода репетитора по физике. Но в университете Тата не задержится. Вот мы видим Тамару в белом халате медички. Она жадно поедает расстегай в студенческом кафе напротив медицинского. За соседним столиком аккуратно расчленяет чебурек кареглазый Король Жезлов, интерн института Неотложной хирургии. Он жадно глядит на Тату, но одолеть робость не силах. Тата же как будто не замечает его, она листает затрепанный конспект по цитологии. Лишь через два года Король Жезлов станет ее первым мужем. Однажды, застряв в лифте, Тата поведает ему о своем подземном путешествии в трубку мобильного телефона. В ответ тот расскажет ей, как в бытность свою медбратом в дагестанском полевом госпитале, он обнаружил тикающую бомбу прямо под хирургическим столом, а на столе как назло операция…
Еще долго Тата не отважится поговорить с нами. Ведь мы, плоский народец, для нее навсегда повенчаны теперь с тухлыми, жижей хлюпающими галереями. Но пройдет много лет после Татиной свадьбы, может быть, пять или десять, и мы вновь возникнем в ее жизни вместе с отошедшими к ней по завещанию недорогими драгоценностями бабушки Алисы. Она нахмурит лоб и осторожно возьмет нас в руки. Чтобы не выпустить уже никогда.

Утром была суббота. Алиса ожидала клиентку. Наконец простуженно хрюкнул дверной звонок.
«Мину‑у‑уточку!» – пропела Алиса из ванной.
За клиентку горячо ходатайствовала бывшая коллега Алисы Егоровны, в славном прошлом – начальница машбюро, ныне прилежная огородница.
«А моя, представляешь, влюбилась в одного, он чем‑то на Зимина похож, помнишь, замдиректора? Этот тип удрал в Аргентину по контракту, бросил ее, а она по нему уже полгода сохнет, хотя он старше на десять лет плюс двое детей от первого брака. Пишет ей письма такие… знаешь, скользкие… Увертливые! Чтоб дурында не подумала, что он что‑нибудь ей обещает!» «Посмотрим, что можно сделать…» – уклончиво отвечала Алиса.
Мы зачуяли бедняжку загодя, еще на рассвете – благо после ночных перипетий никто не мог заснуть, даже природа нашего Королевства не желала погружаться в млечные туманы иномирья. Палец с французским маникюром еще только робко нацеливался на зеленую клавишу звонка, а мы уже были во всеоружии.
Девушка, блондинка с конским хвостом, носила хорошо скроенный костюм и держалась настороженно. Застенчиво прижимала к груди кожаный портфель. Пахла духами, мороженым пломбир и салоном новой малолитражки. Лишь темные тени под влажными глазами да красные жилки, которыми были испещрены белки, намекали на адские бездны – они дымили серой за зеркальным офисным фасадом. Слова она выговаривала с усилием, словно бы недавно излечилась от немоты. «Русалочка» – окрестил ее я.
– Мне говорили, у вас вопрос, – доброжелательно начала Алиса, заранее отсекая возможность приступить к гаданию без объяснений со стороны гостьи. – Так что там произошло?
– Я увлеклась… одним человеком… – сказала Русалочка. Он – очень тонкая натура… Такой необычный… Сердечный…
«Ага, похоже, снова мне на выход…» – вздохнул я и тотчас перехватил исполненный презрительной зависти взгляд Короля Мечей. Он считал, его всегда обходят и недооценивают.
Так и вышло – Алиса начала перебирать колоду, быстро отыскала меня и молча выложила лицом вверх на алую шелковую скатерть. Зажгла свечу.
– Но этот человек… он, кажется, не разведен… Вот я хочу знать, – продолжала Русалочка. – Какое… будущее?
– Сейчас мы спросим об этом Ангела Таро.
– Простите?
– Мы спросим карты, – спокойно повторила Алиса.
Я уже был готов мчаться к Заоблачным Вратам, позаимствовав у своего Рыцаря серую в яблоках лошадь, когда наконец случилось.
Алиса принялась тасовать колоду.
Королева Кубков, пробудившаяся от своего телевизионного забытья, в сердцах отшвырнула свой монструозный кубок. Плеснуло веером ультрамариновое искрящее зелье. Дребезжа, как какая‑нибудь жестянка, теряя на ходу самоцветы, кубок покатился по ступеням, уводящим прочь от ее трона.
Тем временем моя Королева встала во весь рост, собрала воедино свои магические силы, воздела вверх руки и, нащупав в воздухе туго натянутые волшебные струны, связывающие наш сказочный мир с миром нарисованных на дорогой бумаге картинок, сиречь, с физическими телами карт из Алисиной колоды, обняла их, притиснула друг к другу – получился сноп как будто бы колосьев. Напрягши все свое тело, которое стало вдруг золотым и бриллиантовым, с первородной мощью валькирии она дернула охапку вниз. Вот так вот!
Мы, плоский народец, конечно, предчувствовали: грядет. Когда кто‑то из нас решается на пируэт, мы все начинаем нервничать – повышается напряжение волшебного поля, жарко делается, душно. Самые чуткие из Старших Арканов слышат даже нечто вроде низкого дребезжания, будто в соседней квартире режут старую чугунную батарею пилою‑«болгаркой».
Карта Королевы Кубков выскользнула из колоды, преодолела силу земного притяжения и пружинисто вылетела из нее, как лосось из северной реки.
Она перевернулась в воздухе, повинуясь колдовскому расчету, лизнула сухонькую руку Алисы краем рубашки и упала на скатерть, прямиком на меня, гордого сигнификатора гадания. Спиной ко всем, лицом ко мне. Ко мне.
«Я Вас любил. Люблю. И буду впредь. Не дай Вам бог любимой быть другими!» – шепотом процитировал я, припадая на одно колено. Я был взлохмачен и небрит с похмелья.
Королева Кубков сложила свои белые прохладные руки у меня на макушке и, улыбаясь сквозь слезящийся прищур, подняла глаза к небу. Как был, на коленях, я бережно привлек ее к себе и поцеловал в самое лоно.
– Вы тоже, кажется… волнуетесь? – спросила Алису Русалочка. От нее не укрылись проделки карты‑отщепенки, но она сочла их следствием Алисиной неловкости.
– Это волнуется Королева Кубков. У нее чувства, перемены.
– Вы так говорите, будто они живые, – пробормотала Русалочка.